Кукла для Чеболя

Суа не знала, сколько уже на часах. Она потеряла счёт времени, сидя у его кровати, но он никак не просыпался. Врач пришёл рано утром, на улице было ещё совсем темно. — Позвоните мне к шести, если он вдруг не придёт в себя, тогда вероятно придётся подключать к аппарату жизнеобеспечения. Проблема в том, что он скорее всего просто из-за стресса не хочет просыпаться, так как выглядит он вполне здоровым. В общем, позвоните мне. Врач вышел из комнаты вместе с Ильхо. Суа всё ещё сидела на пуфе, смотря на спящего парня. — Почему ты не хочешь просыпаться? — тихо спросила она и пересела с пуфа на кровать. — Вставай уже, слышишь меня, проснись Чонгук! Спустя где-то полчаса в комнату зашёл Ильхо. Он просто смотрел пару минут на спящего парня, затем на Суа. Тяжело вздохнул и негромко произнёс: — Доктор думает, что он просто столкнулся со сложностью принятия своих поступков и мыслей. Что-то вроде того, что он просто прячется от того, что его травмирует, — холодный низкий голос Ильхо, как ветер, коснулся девушки, что сидела на кровати. — Не хочет признавать своих ошибок? Что-то вроде того? — спросила Суа. Ильхо кивнул и поспешил выйти из комнаты, услышав истошный вопль Ари где-то в районе кухни. Время уже близилось к полудню. Суа перекрутила в голове всё, что могло его травмировать. Она вспомнила слова Ари, вспомнила, как Юнги сказал ей, что Чонгук не плохой парень, а просто запутался. Хоть Суа по сути своей была тем, кто умеет ждать, но в её голове мелькнула безумная идея... Идея, которая возможно, будет стоить ей жизни, однако это была единственная спасительная мысль, что посетила её голову с тех пор как он упал с лестницы. — Ну всё! Плевать! Пошёл ты знаешь куда! — выругалась девушка и, встав с кровати громкими шагами, вышла из комнаты. Она спускалась по ступеням, громко ворча себе под нос: —Бесчувственный засранец! Прячется он от травм! Бесит! Я тебе сейчас устрою! Сейчас ты у меня из постели вылетишь как ошпаренный. Придурок! Она села за рояль и громко хлопнула по клавишам. Знакомая мелодия, как лёгкий летний ветерок, лёгким потоком устремилась по дому, проникая даже в самые его дальние уголки.

***

Мир, окутанный тьмой. Идеальное место для того, кто ненавидит себя больше своей собственной проклятой жизни. Идеальное место для того, кто хочет спрятаться от всего что натворил... — Мама… — прозвучал его голос в собственной голове, слабый и почти лишённый глубины, тихий голос. — Видишь, кем я стал? Видишь, мама? Тишина в ответ была громче любого крика. Она разрывала его изнутри отзываясь болью во всём теле сразу. — Ничтожество… — прозвучал мерзкий, знакомый до дрожи голос. Детский... его собственный детский голос, искажённый в писклявый насмешливый звук, что врезался в кожу, проползая сквозь неё, вгрызаясь в его сердце острыми клыками боли. Чонгук сделал шаг в тёмное помещение, из которого раздался этот мерзкий детский смешок. Под ногами был липкий, но неожиданно мягкий пол, словно он шёл по огромной кровати, накрытой липкой простынёй. — Чудовище… Он оглянулся по сторонам. Ступени лестницы, с которых он упал, теперь вели в никуда, обрываясь в чёрную пустоту, похожую на огромную яму. — Нужно бежать! — закричал в нём инстинкт. Однако, обернувшись, он понял, что бежать уже было некуда. Дверь, в которую он вошёл, исчезла… — Мальчик мой, — раздался спокойный, ледяной голос его отца за спиной, заставляя парня обернуться. Это не был его отец… Бесформенная искажённая тень, лицо которой растекалось как пудинг, простоявший на жаре пару часов. Эта масса, внушающая ужас, медленно начала двигаться к нему навстречу, оставляя за собой куски чёрной жижи. Чем ближе становилась тень, тем больше в ней проглядывались черты Чон Чжихо, которого Чонгук искренне ненавидел. — Наконец-то ты начал понимать, в чём настоящая сила богатых людей. Сила — в том, чтобы исполнить свои желания любой ценой. Чего поник, ты же просто воспользовался тем, что принадлежит тебе по праву, как я когда-то твоей матерью, разве я не прав? Чонгук зажал уши, но голос звучал у него внутри, не в голове, а будто бы под кожей, глубоко внутри… — Я не такой, как ты! — выкрикнул он. — Нет? — отец рассмеялся, указывая ему на зеркало, что появилось неизвестно откуда. В нём отражался Чонгук, в котором проглядывались узнаваемые черты его старика. Даже та же мерзкая ухмылка. — А что ты сделал иначе? Я купил её тебе, а ты использовал её. Ты позволил своему другу трахать её, пока ты сам, по своему, прошу заметить, желанию совал ей в глотку свой член. Ты хотел этого! Ты же знаешь, как сильно ты хотел этого! Разве это не высшая форма власти? Разве это не моё наследие? Разве ты не такой же? Он отшатнулся, и отец растёкся в бесформенную лужу, что, как слизняк, поползла в сторону той самой ямы. Чонгук увидел дверь в душевую... Свет, еле заметный отблеск света, что вызвал в нём желание немедленно подбежать к возможной надежде на выход. Но это оказалось ещё одной бездонной ямой в его чувстве вины. Крики, которые он слышал когда-то в детстве раздавались из ванной комнаты. — И что? И что ты ему скажешь, когда вырастет? Что ты была шлюхой? Что я тебя пожалел? Ты стала учителем? Бред. Шлюха остаётся шлюхой, не важно, что станет с тобой в будущем, ты всегда будешь той, кому во все дыры пихали за деньги, и ничто в твоей ебучей жизни этого не изменит, верно, сынок? Он дёрнул дверь на себя, та с лязгом огромных металлических цепей отворилась. Она… Чон Исыль... в луже собственной крови, сидя в душевой. Её пустые мёртвые глаза словно смотрели на него, искали ответ в нём, в его мыслях, словах, движениях. Они следили за каждым его шагом, пока он не подошёл достаточно близко. — Я же просил тебя не оставлять меня… — прошептал он, падая на колени. — Я умолял тебя, мама! Но ты ушла… Ушла и оставила меня с ним… Силуэт его матери встрепенулся, будто бы от его слов. И он испуганно осел на пол. — Милый мой, ты сам в этом виноват. В том, что ты его сын… — прозвучал её искажённый надрывный плач, и она растеклась лужей, плывущей в чёрной дыре, в которую уже погрузилась тень его отца. Вдруг откуда-то из пустоты слева, из-за спины длинной бесформенной тени, вышел маленький мальчик с большими, полными решимости глазами. Это был он сам, тот самый почти четырёхлетний Чонгук. — Я никогда не заставлю её плакать? — звонко спросил мальчик, глядя прямо на себя самого, что сидел на полу в месте, где только что был труп его мамы. — Я буду её защищать и никогда-никогда она не будет страдать? Клянусь своей любовью к тебе, Нуна? Маленький мальчик протянул руку, указывая пальцем прямо в сердце взрослого Чонгука. — Лжец! — крикнул детский голос, и этот голос растянулся в писк — мерзкий, скрежещущий и пищащий звук, как звук протирания зеркала бумажным полотенцем. — Ты не защитил её! Ты её мучитель! Ты — её боль! Ты — её личный ад! Чонгук сжался в комок, пытаясь защититься от этого обвинения. Но его попытка спрятаться провалилась, как только он услышал голос, который боялся услышать. — Ты же обещал мне, почему не смог? Почему? — голос Анны ударил его как нож в сердце, тихий и напуганный. — Почему? Почему ты не защитил её от него? Почему? Её голос стал ближе, словно со всех сторон и в то же время ниоткуда. Истошный крик заставил его закрыть уши руками. — Ты! Клялся! Гул сменил её крик.... Стены со всех сторон понеслись на него, и когда они сомкнулись, Чонгук оказался в баре. Он видел себя пьяным, с искажённым яростью лицом. Видел Суа на полу, её пустые, мёртвые глаза, полные слёз. Он чувствовал её испуганную дрожь и холод собственной души. Он слышал свой собственный хриплый голос, словно отдающий приказ Чимину. Видел как тот врывается в её тело. Видел, как его пальцы впиваются в её волосы, вбивая свой член в её горло. — Остановись… — попросил он у самого себя, будто с надеждой на то, что ещё что-то можно исправить. — Пожалуйста, остановись… Но его тень лишь ухмыльнулась и продолжила своё дело, заставляя девушку задыхаться. Он видел, как она давилась его спермой, пытаясь откашляться. Но что бы он ни говорил, изменить уже было ничего нельзя… Его страхи, его поступки, его подчинение отцу — всё это сбилось в один плотный ком, застрявший где-то в горле. Он был загнан в угол не отцом и не обстоятельствами, а собственным отражением. Своими желаниями и мыслями. Жаждой её хрупкого тела в его руках. Он стал тем, кого боялся больше всего на свете. Он стал таким же монстром, причинившим боль своей матери. Он стал — своим отцом. — Чудовище… Ничтожество… Лжец… — голоса сливались в один оглушительный хор осуждения.

Чудовище… Ничтожество… Лжец… Чудовище… Ничтожество… Лжец…

Чудовище… Ничтожество… Лжец…

Эхо усиливалось, отражаясь от каждой клеточки его тела, полного боли от осознания своей сути. Осознания своей личности бессердечного монстра, которому можно всё! Он упал на спину в эту липкую тьму, закрывая лицо руками. Бежать было некуда. Прощения — он даже не имел права ждать. Он заслужил этот ад. И единственное, что ему оставалось — это раствориться в нём, чтобы больше не чувствовать этой невыносимой боли. Не быть тем, кто заставляет людей страдать. Не быть тем, кто не сдержал обещание... И вдруг, сквозь толщу этого безумного кошмара, едва различимо, начала пробиваться знакомая мелодия. Сначала как далёкий шум, потом как тонкая ниточка света в кромешной тьме. Это была музыка его матери. Та самая, что она играла каждое утро. Он рванул на звук… Неистово… Так быстро, насколько мог... Спотыкаясь о что-то, что даже не видел под этой чёрной липкой жижей, что уже покрыла всё вокруг. И вот он — белый рояль, за которым сидит и играет жуткая чёрная тень. Тень с искажённой гримасой, едва ли похожей на улыбку. Он, не думая ни секунды, схватил тень за шею, с лёгкостью отрывая её от рояля. Длинные, словно женские, ножки дёргаются в воздухе, пытаясь коснуться пола. Она бьёт его по руке своими чёрными, но внезапно тёплыми руками. На миг в его глазах эта тень кажется той самой девушкой, которую он мучал всё это время. Её лицо, бледное, губы почти синие. Она хватает воздух ртом, пытаясь разжать его хватку что есть сил, царапая его кисть короткими ногтями. — Чонгук, проснись… — хриплый, едва слышный голос Суа ударяет его в самое сердце. Рука разжимается невольно, словно по её приказу. Тьма вокруг растворяется в ярком полуденном солнце. Она падает на колени у рояля, пытаясь откашляться. Он стоит с ужасом осознавая что только что пытался её убить. Суа поднимается на ноги, что дрожат, и делает шаг к нему навстречу. Он ждёт хлёсткого удара по лицу, удара, что он заслужил, но она просто падает в его дрожащие руки, обхватывая его спину руками. — Спасибо, что ты вернулся… — шепчет она и отключается в его тёплых руках. Сердце Чонгука замирает на мгновение, а губы приоткрываются в безмолвном вопросе: Почему вместо «ненавижу» она сказала ему «спасибо»?