Кукла для Чеболя

Чонгук не сомкнул глаз... Мысль о том, что он, возможно, всё-таки нашёл выход для Суа, не давала ему покоя. Что если эта шаткая надежда развалится? Что тогда делать? Её смех врезался ему в самое сердце.

Если бы его не было в её хрупком мире, была бы она счастлива тогда?

Нужно было вытащить её из этого кошмара, хоть как-то... Плевать как! Должен быть способ! Сложно было признаться себе в том, что мысли о ней сводили его с ума, тем более после того, что сделал Чонхо. Чонгук не имел права к ней прикасаться. Он знал это. Знал но думал о ней постоянно. Её запах, тепло ее рук, её мягкие губы... Мертвые пустые глаза — вот, что возвращало его в эту ужасную реальность... Мало ей было превратиться в объект для плотских утех в его собственных руках, так ещё и брат. Брат, которому она поверила. Выхода было всего два: спасти Суа и остаться прилежным сыном семьи Чон или разорвать родство. С первым было сложно, но шанс был, в вот для второго нужно было как минимум разрушить компанию отца, а в этом ему мог помочь Мин Юнги... По крайней мере, они оба на это надеялись. Чонгук сидел и смотрел на телефон в ожидании звонка от друга, уповая на то, что это даст ему возможность шагнуть по пути номер два. Каким бы самоотверженным он не казался сам себе в зеркале, думая о спасении Суа, Чонгук хотел спасти и себя самого. Хотел сбежать из этого дома, разорвать глупую кровную связь. Хотел освободиться, хоть и считал это менее важным пунктом в списке дел. Кажется, Юнги тоже не спал, потому что в пять утра его имя высветилось на экране смартфона. — Ну что? — кинул Чонгук вместо приветствия. — Ничего хорошего, — прозвучал голос друга. — Чонхо лежал в частной клинике, которую ты даже хрен не на карте найдёшь. Профессор сказала, что там хоть и богатеи, но сплошь отбитые с тяжёлыми отклонениями. — Например? — Ну не знаю, пограничное расстройство личности, тяжёлая форма шизофрении, антисоциальное расстройство. Вот всякое такое. — Он замолчал и, тяжело вздохнув, продолжил: — Гук, я не психиатр, но если у него что-то из этого, разве он не опасен? Для окружающих, я имею в виду. Его же выпустили, разве можно таких отпускать? — Да хер знает, но Чона его до усрачки боится, а это о многом говорит. Ты же знаешь, что сестра... Она как бесстрашный комок бесконечной радости. — Чонгук задумался на пару секунд, что стоило бы ещё кое-какую информацию проверить. — Конечно знаю, — хихикнул Юнги. — Ей же Чимин за шиворот живую мышь кидал, а она и бровью не повела. А он, пока всё это дело провернул, на два тона кожу от паники высветлил. До сих пор вспоминает эти деньки как свой личный кошмар. — Ну и я о чём... А она отказывается ехать в Корею, потому что тут Чонхо. Думаю, тут выводы напрашиваются сами... — И что думаешь делать? Не говори, что... Гук, ты же не собираешься убить отца и брата? — обеспокоенно спросил Юнги. — Это крайние меры...

***

Суа с трудом разлепила глаза. За окном, кажется, уже давно было наступил день, но она проснулась только сейчас. Буквально подорвалась от громких воплей с первого этажа. На столике стоял чай, который, похоже, тоже давно остыл. Суа прислушалась.

— Это твой отец, и он болен, ему нужен донор! Бессовестный ты кусок собачьего дерьма, весь в мамочку, никакого уважения к старшим! — вопил незнакомый женский голос.

— А вы чем лучше? Чем вы лучше? Деньгами? — Голос Чонгука спутать с кем-то другим для Суа было невозможно.

Она, не переодеваясь, выглянула из комнаты и, стараясь прокрасться как можно тише, застыла у ступеней, рассматривая женщину, с которой ругался Чонгук. И как она и думала, они действительно стояли напротив лестницы у дверей, выглядело так, будто он был не намерен пускать эту женщину даже в гостиную. — Я лучше твоей матери, потому что меня отец не продавал как подстилку! — вопила женщина лет сорока, на вид чуть ли не в сияющем золотом костюме, всем своим видом показывая, что её мир — роскошная золотая клетка, украшенная модными брендами и изысканным стилем, который Суа совсем был чужд. — И что же, госпожа Чон, вы считаете, что не были отцу подстилкой? — спросил Чонгук, и Суа показалось, что он взглянул в сторону второго этажа, так что она быстро скрылась из виду. — Да как ты смеешь такое говорить? — А как вы смеете говорить такое о моей матери? Что вы вообще о ней знаете? Если голос женщины всегда был в одной тональности, будто бы она свои речи несколько часов репетировала, то голос Чонгука всё время куда-то скакал, становясь всё более грубым. — Твой отец купил её как вещь, дал ей дом, дал ей всё, а она сделала моего сына таким! Где её благодарность? — Это вы сделали его таким! — Голос Чонгука сорвался на крик. — Вы сделали такими Чона и Чонхо, вы превратили их в это! Вы и отец! Или думаете, я не знаю, что вы отправили сестру за границу, а не замуж, потому что она теперь порченый товар? Вы и никто другой виноваты в том, что её насиловал собственный брат! Что смотрите, госпожа Чон? Думаете, я не умею складывать между собой факты, чтобы получить ответ? Думали, никто не догадается, если Чона будет молчать? Сами подумайте, задумайтесь на секунду! Вы отправляете дочь учиться за границу после попытки её суицида, а сына — на лечение в частную клинику, и никто, по-вашему, не догадается, что это связано? Вы отменяете её свадьбу по якобы её же просьбе, а по факту — потому что вы просто хотели продать непорченый товар подороже! Но, боже мой, ваш любимый сынок взял и сделал это! Поломал вашу идеальную куклу! Которую вы рожали, чтобы потом удачнее продать, как сделала с вами ваша мать! Громкий хлопок прервал его слова. Суа зажала рот руками, стараясь не выдать себя. — Ты ничего не знаешь! Чона... она просто похожа на девушку, которую убил их отец, на девушку, которую очень любил Чонхо, поэтому он... — Послышались всхлипы. Всхлипы, которые не казались Суа реальными, они больше напоминали хорошую актёрскую игру, и от этого кровь стыла в жилах. — Он так любил её, так любил Чона... — Поэтому изнасиловал и порезал её тело канцелярским ножом? — спокойно спросил Чонгук. — Ты... — Да! Я узнал, что Чона не пыталась покончить с собой. Все её порезы, вся эта ебучая сотня маленьких ровных, как под линейку, надрезов... — Его голос снова сорвался на крик, заставляя Суа вжаться в стену. — Все они были сделаны правой рукой! Она не могла порезать себя так! Она не могла сделать одинаковые по длине порезы по всем бёдрам, животу и даже на рёбрах. А вы вместо того, чтобы лечить дочь нормально, лечить её от акта бесчеловечного насилия... Вы просто заперли её как суицидника, пока раны не затянулись. Вы хоть раз видели, как дрожат её губы при упоминании имени брата? Нет, ведь? Да я узнал всё! Я нашёл, где и кого спросить! Я нашёл, где и кому заплатить за информацию! Я знаю даже то, что ей зашивали половые органы, потому что там тоже были порезы! Я всё это узнал! Я узнал и то, что она чуть не умерла от потери крови, потому что ваш любимый сынок пихал в её влагалище всё, что нашёл под рукой, даже сраный канцелярский нож! Я нашёл всю информацию об этом инциденте! И теперь... Он замолчал и сказал так тихо, что Суа еле разобрала: — Прежде чем указывать мне на моё место, найдите уже своё и перестаньте быть тем, кто слеп к боли собственного ребёнка, потому что вы недостойны называться её матерью. Суа услышала шаги Чонгука и рванула в комнату как сумасшедшая — не дай бог, увидит её и поймет, что она все слышала... К счастью, кажется, на сей раз ей повезло, и она успела скрыться за дверью до того, как Чонгук поднялся наверх. Суа не знала, кто такая Чона, но разок слышала от тётушки Ким про «ангела со сломанными крыльями» в принадлежит семье Чон. Странно, но отчего-то она думала, что это было про Чонгука. Несмотря на то, что он точно не был похож на ангела. Хотя позже она и вовсе решила, что это про его маму. Однако теперь стало ясно, что всё что было сказано про этого "бескрылого ангела". Всё это было про его старшую сестру. Суа уже сложила образную картинку этой семьи в своей голове, и теперь госпожа Чон стала финальным куском пазла. Выглядело это как отец-тиран и его жена, желающая власти, умалишённый наследник, сломанная морально и физически дочь и нагулянный ребёнок. Да уж... Теперь-то она понимала, что Чонгуку действительно не позавидуешь. Тётушка Ким была права, говоря о том, что этот ребёнок действительно очень несчастен. Если Ильхо попросил оберегать Чонгука, возможно, у него был какой-то план. Суа всё ещё не могла уложить в голове, как Ильхо собирался вытащить их отсюда через год, и почему — год? Ари похоже тоже не знала, иначе бы подала ей хоть какой-то намёк. Выдохнув, Суа наконец села за мольберт, холст на котором ещё пару дней назад заменила. Оставив портрет матери стоять у стола подрамником в сторону кровати. Рука двигалась сама собой, словно кто-то вне её тела помогал ей рисовать. Она часто думала о том, что почти все её так называемые таланты — от мамы, просто бабушка помогла их раскрыть. Но правда оказалась ужасной, и, сидя с кистью в руках, она просто повторяла судьбу, что постигла маму. Шаг за шагом... Но... Суа всё ещё пыталась верить, что в отличие от своей любимой и родной мамочки, если ей удастся сбежать, она будет стараться не упасть на дно. Её воображение отчего-то нарисовало её саму с маленьким ребёнком, ребёнком, похожим на Чонгука.

Что бы было тогда? Как бы она справилась? Почему мама не смогла? Почему мама сломалась? Почему?

Голос внутри неё кричал навзрыд: — Почему она не смогла собрать свои силы? Почему плевала на дочь? Почему стала подстилкой для мужиков всего города за дешёвый алкоголь? Почему она так пала? Я тоже упаду? А есть ли ещё куда падать? Некуда бежать, я просто вещь! Просто средство для удовлетворения! Просто кусок мяса! Просто кукла! Голос кричал всё громче и громче, заставляя сердце Суа сжаться в маленький комок: — Я хуже? Я просто кусок тёплой плоти, в которую можно вторгаться кому и когда угодно! Мусор, живущий в этой адской белой комнате! Лучше бы меня не было! Не было этой комнаты! Не было этого мира! Лучше бы я никогда не рождалась! Образы стянулись вокруг неё плотным кольцом.

Образы, на которых она просто кукла в красивом платье.

Кукла, которую можно трахать когда и куда угодно.

— Хватит! — кричала она, стараясь сбежать из мира собственных пугающих мыслей... но... Образы становились ярче... Слева — Чон Чжихо, старый и противный. Если он решится что-то сделать, Суа даже не сможет противостоять ему, потому что она — купленная им вещь. Образ задвигался как слайд-шоу, рывками. Пожилой мужчина толкается в неё своим с трудом стоящим членом и стонет, а она готова умереть от боли и стыда. А рядом — другой образ: она и Чонхо. Он вбивается в неё как гвоздь в дерево, с мягкой и доброй улыбкой на лице... улыбается и душит её, оставляя на коже синие следы, липкие как его сперма. С другой стороны — Чонгук с друзьями. Один трахает её в рот, другой — в задницу, а третий наблюдает и дрочит. Дрочит от того, как она теребит свободную дырку собственной рукой. Образы расплывались, становились злее и агрессивнее, а Суа на них наслаждалась. Истекая слюной и смазкой... Будто эта Суа была счастлива быть куклой...

— Вот как низко мы можем упасть, — прозвучал у её уха голос. Незнакомый, но будто бы родной. — Вот чем мы все станем...

— Нет! Хватит! — закричала она, слыша со всех сторон собственные стоны и мольбы взять её глубже, сильнее, сделать ей больно, позволить проглотить это. Она махнула рукой на один из образов, и он изменился. Теперь на нём фальшивая Суа сидела на кровати, широко расставляя ноги, и пихала в себя большой продолговатый предмет, издавая постыдные громкие всхлипы, смотря, как Ильхо грубо трахает Ари. Она кусала губы умоляя взять и её тоже. Она снова махнула рукой, и образ исчез. Он стал иным. На нём снова была Суа, но теперь она просто смотрела в окно. Этот образ был как чёрно-белый распечатанный снимок.

Пусть так! Пусть чёрно-белый мир, без мыслей, без чувств, без боли...

Она кинулась к другому образу, образу, где был старик. Фальшивая Суа сосала его сморщенный член и пихала в себя пальцы, которые мерзко хлюпали в её промежности.

Тошнота подступила к горлу.

Мах рукой — и образ исчез, сменился на чёрно-белый зимний сад, в котором она сидела, склонив голову.

Ещё один ужасный образ. Образ, где фальшивая Суа скачет на Чонхо, умоляя его сделать ей больно, ещё немного и ещё. Он кусает её грудь и шею, оставляя кровоподтёки...

Мах рукой — и образ сменился на её спальню в квартире бабушки, в которой она просто рисовала.

Остался один, где её уже вовсю трахают втроём, пихая в её тело разные, неподходящие для секса предметы.

Мах рукой — и образ Чонгука застыл перед ней.

Образ сидящего на коленях Чонгука.

Маленького мальчика в луже крови, в окрашенной в красный цвет ванной комнате. Рядом с мёртвой, но всё ещё прекрасной женщиной с волнистыми волосами.

Суа махнула снова, и снова он.

Всё там же, но другой... совсем другой.

Он сидел на полу ванной, держа в руках канцелярский нож. Из его глаз текли кровавые слёзы, изо рта — тёмная вязкая жидкость. — Прости, Суа, я не смог тебя спасти, — еле выговорил он, занося руку. Один удар — и кровь хлынула водопадом из места на шее, где теперь торчал нож. — Нет! — закричала она, стараясь смахнуть это ужасное наваждение. — Умоляю тебя, нет! НЕТ! Слёзы хлынули из глаз... Чья-то тяжёлая рука ухватила её за запястье, выдёргивая из этих жутких видений. Ноги подкосились, и она упала, касаясь лицом его груди. Ей не нужно было смотреть, она почувствовала, что это он. Это Чонгук, и он жив. Жив и не пахнет кровью. — Сказала бы, что хочешь перекрасить комнату, — я бы помог. Тоже терпеть не могу белый, — хихикнул он, и только тогда она открыла глаза. Её ядовито-белая комната была покрыта краской. Хаотичными мазками и брызгами. Кровать, шкаф, зеркало и даже окно. Всё вокруг было заляпано краской, как и она сама. — А м-м-можно, мы перекрасим здесь всё? — спросила она дрожащим от испуга голосом. — Сейчас закажем краску, и пошёл этот белый цвет к дьяволу. Какой хочешь? Синий, розовый, винный или невинный? — Он смеялся, но его голос отчего-то тоже дрожал, а сердце колотилось как бешеное. Она чувствовала это. Слышала... Суа понимала, что медленно сходит с ума. Медленно утопает в своих кошмарах, единственным светом в которых остаётся он. Тот, кого стоило бы ненавидеть...