Кукла для Чеболя

Стоя под каплями горячей, на первый взгляд почти кипящей воды, единственная мысль, что беспокоила его, уже забилась в угол далёких воспоминаний. Он смотрел на сотни маленьких шрамов на руках, сделанных в разное время, но все ещё причиняющих ему боль. Их было уже так много, что Чонхо сбился со счета. Он перестал считать когда достиг двухста. Как же до ужаса глупо и смешно, что его желание умереть всегда заканчивалось на воткнутом в руку кончике ножа. Вот и сейчас, капли крови сочащиеся из пореза на правой руке, смывались горячей водой, возвращая его в прошлое, которое он ненавидел больше, чем самого себя.

***

— Чонхо, ты должен стать наследием этой семьи, старайся усерднее! — улыбаясь сказала мама, когда он только пошел в первый класс. С того ли дня все началось или позже, а может ещё раньше, но мама никогда не жалела его, не обращала внимание на его настроение и не спрашивала в порядке ли он, поел ли, никогда… Все, что он слышал от нее, все, что она могла спросить, на что хватало ее любви и заботы это: — Как оценки? Ты уже стал лучшим классе? Ты победил на соревнованих? Сколько баллов набрал? Кажется, лет в десять или чуть позже, ему с трудом удавалось вспомнить когда именно вместо «ты дома, как твой день?» он услышал «ты идёшь с отцом на встречу». Чонхо боялся спорить с матерью, ведь если он пытался хоть что-то сказать поперек ее слова, то в ответ получал пощечину и истошный вопль «не для того я тебя рожала!» — Запоминай, как нужно общаться с конкурентами, с бизнес-партнёрами и другими людьми, — ласково сказала мама, поглаживая Чонхо по голове. — Ты сын семьи Чон, единственный сын и единственный наследник… Когда Чонхо исполнилось пятнадцать мать стала ещё строже, постоянно ворчала на него, и даже стала бить за любую провинность. Не так сделал, не то сказал, ни туда вышел, не позвонил, не вовремя позвонил. Любое слово или жест — удар от матери. По её словам — это родительская забота. Но… Забота ли? Один раз, слишком сильно разозлившись, мама швырнула в него вазу, которая оказалась чуть более хрупкой, чем его череп и разлетелась на осколки. Мать тогда просто ушла, а Чонхо ещё полчаса стоял посреди холла истекая кровью. Пока одна из служанок не позвонила врачу и не загнала его в ванную комнату, чтобы никто не увидел. Умерла ли вера в родителей ещё тогда, или всё-таки позже? Может это было тогда, когда ему исполнилось восемнадцать, в то время, когда он попал туда, где ему не место?.. Запах этого заведения навсегда отпечатался в памяти. Сладкий аромат вишни смешанный с чем то солёным, именно так пахло увеселительное заведение в которое отец ходил каждую неделю. А теперь и Чонхо, вынужденный всюду его сопровождать, сидел на кожаном диване наблюдая за тем, как девушка облизывает член отца так, словно это самое вкусное мороженое в её жизни. Он был вынужден наблюдать за тем как отец трахает ее раком, выбиваясь в её тело с громкими хлопками. Похабные стоны и хлюпанье раздавались отовсюду, иногда Чонхо думал, что его вот-вот стошнит… Пока в его жизни не появился Янь Линь. Яркая и радостная, всегда улыбающаяся, всегда такая живая. Она стала для Чонхо всем… Подарила ему любовь, которую он не получал даже от своей семьи. Они говорили по душам и иногда целовались, он приходил в клуб только ради того, чтобы увидеть её. Потому что она была единственным человеком в мире, кто мог его понять… Так Чонхо думал… — Я завтра приеду и заберу тебя, слышишь, Линь? — но она не ответила, просто поцеловала его в щеку. В тот вечер он сообщил отцу, что намерен жениться, а на утро Янь Линь пропала… В клубе сказали, что она уехала на родину, но Чонхо проверил… Никто с таким именем страну не покидал… Мать ни на какие вопросы не отвечала, была слишком занята воспитанием полугодовалой дочери, о рождении которой он даже и не знал. В тот день Чонхо впервые взялся за нож, впервые воткнул его в руку и застыл, пальцы сжались на рукояти и всё… Все что он смог сделать — кричать имя девушки которую любил, втыкая нож в свою руку. — Лучше бы я умер тогда! — кричал Чонхо в пустоту стерильно белой комнаты, в которой он рос, стоило ему узнать, что шлюха, которую без конца трахал отец в клубе, теперь живёт буквально за чугунным забором. Она жива, а Линь… Ноги несли его сами, он не видел ничего кроме желания разодрать на куски эту суку, изуродовать ее тело, даже если отец его за это убьёт… Когда Чонхо переступил порог дома, в котором отец поселил свою куклу, то тут же услышал музыку из танцкласса… Исыль была там, она танцевала, в белом кружевном платье… Будто бы это совсем не она виновата в смерти Линь… Чонхо шагнул к ней навстречу и схватил ее за шею, роняя на пол, словно тряпичную куклу. — Проси, умоляй меня, если хочешь жить! — кричал он сжимая ее шею. Кровь сочащаяся из порезов на его руках капала на лицо Исыль, в глазах которой была только печаль. Не отчаяние, не мольба, не признание вины, а печаль… Движимый чем-то, что до сих пор не в силах понять, он рванул ремень своих брюк, задрал ее платье, сорвал с нее трусы, которые разорвались с противным звуком, а затем вошёл в её тело, абсолютно сухую промежность, выбиваясь во всю длину в Исыль, едва всхлипнувшую от боли. — Кричи! Умоляй! — орал он двигаясь тугими рывками. Нож в руках и снова туман… Чонхо очнулся в гостиной на диване, его руки были беребинтованы, а Исыль… просто дремала в кресле, будто ничего не произошло. Он последовал ее примеру и просто ушёл, тихо и молча. По дороге он заметил Ильсана, что был братом его няни, но тот не ответил на вопрос о том куда делась его сестра и где он сам был почти пять лет. С того дня каждый вечер Чонхо втыкал нож в свою руку, но лишь острие, слегка, просто для боли. Прошло чуть больше трёх лет. Трёх проклятых лет бесконечных криков матери и он всё-таки решился вернутся и попросить прощения. Но… За коваными воротами его ждала картина, которую он не хотел видеть. Счастливая Исыль с ребенком на руках… Ей не нужны были его мольбы о прощении, она была счастлива. — Чонгук, знакомься — это твой старший брат. Чонхо застыл словно каменное изваяние. Он больше не наследник, мать убьет его… — Не бойся, я спасу тебя, спасу от этой боли, просто доверься мне… — прозвучало где-то совсем близко и мир исчез во тьме… Растворился в беззвучии и гнетущей пустоте собственного сердца. Когда Чонхо открыл глаза, он увидел парня, которому едва ли шестнадцать. Этот незнакомец сжимал его горло с такой силой, что казалось ещё секунда и воздуха не останется. Чонхо подумал о том, что уже где-то видел этот самый взгляд. Но как бы он не старался, никак не удавалось вспомнить где и когда. Чонхо ушел тихо, даже придя домой он никак не приходил к пониманию в чьей именно крови его одежда. Однако, мать встретила его на пороге, и вместо «привет» он получил хлесткий удар по лицу модным журналом. — Ты с ума сошел? — Чонхо замер, думая о том, что он получит ответ на вопрос чья это кровь, но причиной удара и криков было «девяностом девять баллов из ста». Он молча ушел в свою комнату, отпустив глаза в пол, не слыша воплей матери, не слыша ничего вокруг. Только он и острый нож для писем. Он сбился на двадцатом ударе… Было уже не больно, но отчего-то это место занял страх. Тотальный всепоглощающий страх. Он брел по коридору почти наугад, обессиленно рухнув на колени у одной из дверей. Слезы лились сами собой, и в этот момент появился яркий солнечный луч, пробивающийся сквозь тьму. — Ты поранился? — ее детский, ужасно противный писклявый голос звучал для него в этот момент лучше любой песни. — Тебе помочь? Кто бы мог подумать, но с того дня Чона стала для него самым настоящим спасением. С этого дня, ровно тринадцать лет он не резал руки, не пытался убить себя. Чонхо защищал ее перед матерью, даже подставляя себя, если она опаздывала. У них был тайный уговор, она приносила что-то из еды и говорила, что это просто попросил Чонхо. Сначала мать кричала, но вскоре смирилась. Чонхо и Чона поддерживали друг друга во всем, до того ужасного дня… — Я не выйду замуж за него, лучше умру! — выла Чона, накручивая на палец крашеные в светлый волосы. — Что мне делать Чонхо? — Хочешь, я убью его? — без толики сомнения произнес он в ответ. — Если бы это сработало, мама тут же найдет другого сыночка богатого папеньки, нужен совсем другой подход, такой чтобы никто на мне потом не женился. Они болтали ещё пару часов, о всякой ерунде. А когда Чонхо пошел в душ, то неожиданно услышал голос, который уже знал: — Хочешь спасти её? Хочешь спасти свою сестру? А если цена высока, все равно хочешь ее защитить от этого брака? — Не важно какая цена, я хочу спасти свою сестру! — Тогда просто доверься мне… — произнес голос. Мир снова затянуло тьмой, сквозь которую с большим трудом пробивались звуки. Кто-то плакал, умолял, что-то кричал. А потом он очнулся в луже крови и собственной спермы. Мать сидела на полу смотря на него с грустью. Он впервые видел такое ее выражение лица. — Зачем ты сделал это, сынок? Почему? — она не кричала на него, не била, просто плакала. — Ты должнен унаследовать места отца. Ты должен… Ты… Только тогда Чонхо понял что в комнате сестры, которой отчего-то тут не было. Но все ещё не понимал всего остального… — Где Чона? — спросил он выхватывая из рук матери окровавленный канцелярский нож. — Что ты сделала с сестрой? Где она?! — Ты… С ней всё в порядке, но что же с тобой случилось, сынок? — протянула мама. — Не волнуйся, мы тебя вылечим и ты возглавишь компанию… Всё хорошо, Чонхо! Все будет хорошо! Но это был обман… Она обманула его… Чона исчезла без следа, как Линь, точно так же как его любимая Линь. Никто не говорил где и почему, никто не говорил куда делась его сестра. Мать водила его к врачам каждый из которых пытались понять как он мог пойти на такое. Чонхо не знал о чем речь, пока не увидел сестру, во взгляде которой, больше не было любви, не было ничего кроме страха. Чонхо не хотел признавать, что именно он причина ее страха, но ее взгляд значит именно это, ошибки быть не могло… — Это ты! Это из-за тебя! Ты!.. — он кричал, размахивая перед матерью ножом, а спустя день оказался в белой комнате, ужасной белой комнате. В день когда он причинил вред единственному близкому ему человеку Чон Чонхо погиб, а его место со временем занял монстр, что вырос внутри. Понадобилось несколько лет, чтобы принять монстра которым он стал, научиться жить с ним в одном теле. Но Чонхо, который был готов убить ради сестры всех, кто причинил ей боль, включая самого себя, ещё кричал что-то из глубины души того, что всегда улыбался.С того ли дня или позже, но его лучшими друзьями стали нож и улыбка, та самая фальшивая улыбка. Чонхо вышел из-под капель воды обматывая руку полотенцем, что тут же пропиталось кровью. Стоя напротив зеркала он впервые за несколько лет оскалился как загнанный зверь. — Господин Чон, я принесла то, что вы просили… — раздался голос молодой горничной, которая, кажется, совсем недавно поселилась в этом доме. Стоило брюнетке ступить на порог, как он схватил ее за горло поднимая над полом. — Где моя мать? — прорычал он, и отпустив девушку, уселся на пол, даже не прикрывшись полотенцем. — Она в больнице, у вашего отца, — прохрипела горничная. — Иди в дом, который ниже по дороге, найди там высокого мужчину с широкими плечами, кивни если поняла, — он дождался пока она закивает и продолжил: — Передай ему вон ту записку, что на тумбе слева от зеркала и мои слова. — Какие? — уточнила горничная. — Пришло время уничтожить этот проклятый мир, Чон Ильхо!