Дорога в ад

      В десяти милях от города Роудс, в глубине пышного зелёного леса, на самом краю знаменитых лемойнских болот стоял особняк Белль-Фонтено. Когда-то символ богатства и власти, теперь – мрачная, полуразрушенная крепость, оплот Рейдеров Лемойна, владение Шарля Реведора.       С французского его фамилия переводилась “Мечтатель”. Так назвал себя его прадед, простолюдин, ставший солдатом Наполеона. В русской кампании он едва не потерял жизнь, но приобрёл кое-что ценное – он увез из Москвы дорогую икону в золотом окладе, усыпанном драгоценными камнями. Чудом не потеряв ее в заснеженных русских полях и не утопив в Березине, он привез икону во Францию, выгодно продал золото и бриллианты, и пока его однополчане защищали теряющего власть императора, уехал в Америку, оставив позади и прошлое, и свое старое имя.       В Лемойне Реведор-старший купил землю и десять рабов. Первое время сам вместе с ними трудился на плодородной красной земле, а спал под открытым небом. Тридцать лет спустя его плантацию Белль-Фонтено было не узнать. Обширные поля хлопка, где трудилось больше сотни невольников; сады персиков и вишен; парк с редкостными цветами; и жемчужина владений – роскошный особняк. Его сын унаследовал и приумножил богатство отца, а внук вступил во владение в 1861 году.       Четыре года спустя Огюст Реведор потерял всё. По крайней мере, так ему казалось. Он стоял в парке позади усадьбы, смотрел на могилы деда и родителей, а за его спиной вместо песен и плача рабов и свиста кнутов звенела зловещая тишина. Рабы получили свободу, земли за бесценок раскупили ушлые торговцы-янки, и у Огюста остался лишь дом. И еще молодой слуга Ромен, тихий низкорослый креол невероятной силы, искалеченный на войне. Сам Огюст тоже воевал, спас Ромену жизнь, и после поражения Конфедерации забрал к себе — все равно тому некуда было податься. Лишь одно радовало Огюста: здесь, в Лемойне, его ждала невеста. Её семья тоже потеряла всё, но Лоретт любила жениха, и бедность ее не пугала.       Огюст и Лоретт ютились в медленно разрушающемся особняке. Вместо роскошных ужинов – походная стряпня Ромена. Вместо балов – тайные сходки рейдеров Лемойна, партизан, не смирившихся с победой Союза. Вместо детского смеха – тишина. Бог, а может, дьявол, не давал им детей семь лет. Потом родился Шарль. Он рос, глядя на то, как мать в кровь сбивает руки, стирая белье для чужих; как отец пропадает на болотах, охотясь на аллигаторов и черепах, потому что иначе будет нечего есть; как постепенно рушится собственный дом. А потом настал день, когда Огюст Реведор действительно потерял всё.       Люди из правительства Штата узнали, что Реведор помогает рейдерам. И однажды ночью пришёл шериф Тэвиш Грей. Его люди, вчерашние отщепенцы и бандиты, перешедшие на сторону закона, с наслаждением громили особняк, растаскивая остатки былой роскоши. Лоретт убила шальная пуля, и бандиты надругались над её мертвым телом, прежде чем повесить рядом с мужем, который задыхался на ветке магнолии, глядя на то, как рушатся остатки его жизни.       А Шарль видел это все из окошка старого каменного сарая, пока Ромен зажимал ему рот искалеченной рукой и хрипло уговаривал не кричать. Потом, когда шериф Грей уехал, мальчик и слуга сняли тела с дерева, похоронили их и вернулись в разграбленный, оскверненный особняк. Несколько дней спустя приехал дядя, брат Лоретт, и увёз их с собой. Прочь из Лемойна. Прочь из Америки. Во Францию, где до сих пор жила дальняя родня.       Шарль Реведор учился в Париже, изучал медицину и хирургию. Учился стрелять и фехтовать. Отчаянно тосковал по родине и мечтал о мести. Когда дядя умер, Шарль забрал с собой Ромена и они оба покинули Францию, которая так и не стала их домом.       Шарль вернулся в свой полуразрушенный особняк. Он собрал вокруг себя остатки рейдеров Лемойна. Его талант врача, стальная воля и ледяная жестокость заслужили уважение двух известных вожаков рейдеров — Камилля де Мильмона и Робби Лэдлоу. Он проводил дерзкие операции и грабежи, убивал представителей власти, устраивал диверсии на фабриках и железнодорожных станциях. Сеял хаос по всему штату. И ждал, когда сможет поквитаться с Тэвишем Греем, который уже оставил службу и доживал свой век в поместье. Но первостепенным делом была свобода Штата Лемойн.       А это дело требовало денег. За проклятого Штальберга он готовился потребовать выкуп в тысячу долларов. И какие-то незнакомцы отобрали у него эти деньги.       В заросшем парке позади особняка стояли лагерные палатки и дымились костры. В самом доме от стен отставали доски, протекала крыша, местами провалились полы, и лишь несколько комнат первого этажа были пригодны для жилья. Сюда Шарль Реведор привез истекающего болью и страхом Элмера Роулинса.       Реведор лично осмотрел рану с холодной эффективностью, без тени сострадания, наложил повязку. Всё это время Лукас и Тобиас молча стояли в углу, ожидая гнева начальника. Кроме них, в старой столовой собрался весь отряд из шестнадцати человек – бывших солдат Конфедерации, обнищавших фермеров и откровенных головорезов, объединенных ненавистью к янки и харизмой вожака. Некоторые из бойцов Реведора годились ему в отцы. Но слушались беспрекословно.       – Слушайте все! – Голос Реведора, обычно ровный и холодный, резал тишину зала, как нож. Он стоял у окна, его золотистые волосы блестели в лучах солнца, проникавших сквозь разбитые окна. – Кто-то осмелился уничтожить наш аванпост. Убить наших братьев. Украсть нашу добычу и помешать нашей борьбе! Они оставили нам только имя. Чарльз. Индеец по имени Чарльз.       Он замолчал, слегка усмехнулся. Забавно: тот, кто ограбил его, носит то же имя, что и сам Шарль. К тому же он индеец. Шарль искренне верил в превосходство белой расы, но к индейцам относился с сочувствием. Они помогали южанам в Гражданской войне. Как и южане, они хотели лишь жить на своей земле по своим законам. Как и южане, они потеряли свободу и счастье из-за жадности проклятых янки. И потому то, что ему помешал индеец, носящий такое же имя, казалось ему очень личным. На грани предательства.       Но вслух он свои мысли не высказал. Тобиас, Лукас и прочие, напряжённо застывшие в ожидании, тревожно смотрели на лицо босса. Это было молодое лицо, гладкое и загорелое, с тонкими щегольскими усами. Спокойное и неподвижное, как камень. Только резкая линия сжатых губ и ледяной блеск в синих глазах выдавали бурю внутри.       – Он где-то здесь. На нашей земле. Найдите его! Роудс, Скарлетт Медоуз, болота Бэйу Нва, даже до самого Сен-Дени! Расспрашивайте, подкупайте, угрожайте. Каждый пьяница, каждый торговец, каждый фермер – должен стать нашим ухом и глазом. Я хочу знать все о любом индейце по имени Чарльз в радиусе пятидесяти миль! Кто он? С кем? Где бывает? Особенно – где он бывает один.       Последнюю фразу он произнес с особым ударением, бросив взгляд на Тобиаса и Лукаса:       – Вы двое не смейте отлынивать. Это ваш шанс искупить позор, исправить то, что вы бросили пост и подвели меня. Возьмите его. Живым. Любой ценой. Но живым. Если он умрет до того, как я с ним поговорю... умрете и вы.       ***       Вечерний воздух в лагере Клементс-Пойнт был пропитан запахом дыма костра, жареной дичи и вечерней прохладой. Чарльз Смит стоял у конюшни, тщательно чистя шкуру своей кобылы Таймы. Работа была монотонной, но приятной — успокаивающий ритуал, отвлекающий от хаоса лагерной жизни. И от хаоса, бушевавшего у него внутри.       Всего несколько дней. Несколько дней с того вечера у озера, когда молчаливое понимание повисло между ними плотнее вечернего тумана. Не слова любви, не страстные признания, а просто... взгляд. Дольше обычного. И легчайшее, почти случайное прикосновение ладони к груди, от которого сердце Чарльза забилось, как у загнанного оленя. С тех пор мир перевернулся. Он ловил себя на том, что ищет глазами Артура в лагере, прислушивается к его грубоватому смеху, и каждый раз, когда их взгляды встречались, по спине пробегали мурашки радости и смущения. Он был счастлив так, как не был счастлив давно, может, никогда. Но как выразить этот вихрь? Как подойти и сказать то, что крутилось на языке? Страх спугнуть хрупкое, неизведанное, страх быть непонятым или, того хуже, выставленным на посмешище перед бандой, сковывал его язык.       Шаги позади, тяжелые и узнаваемые. Чарльз не обернулся, но все его существо напряглось, насторожилось. Он почувствовал тепло Артура прежде, чем тот остановился рядом, прислонившись к коновязи.       – Лошадь в порядке? — спросил Артур, его голос был низким, почти шепотом, предназначенным только для них двоих. Он протянул ладонь, и Тайма слизнула с неё кусочек сахара.       – Будет в порядке, если ты прекратишь её баловать, — ответил Чарльз, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он не смотрел на Артура, но чувствовал его взгляд, тяжелый и теплый, как жар летнего солнца на спине.       Артур только засмеялся, и от этого мягкого раскатистого звука у Чарльза сладко замерло сердце. Потом Артур будто случайно провел тыльной стороной ладони по предплечью Чарльза, будто смахивая невидимую соринку. Электрический разряд прошел по коже Чарльза. Он замер, дыхание перехватило. Артур не отдернул руку сразу, его пальцы задержались на мгновение, ощущая мускулы под рукавом рубахи.       — Как твоя рана? — спросил Артур, его голос стал еще тише, гуще. Он слегка наклонился, разглядывая руку Чарльза, которую зацепила пуля в ту ночь, когда они пришли в Клементс-Пойнт.       — Это просто царапина, — проговорил Чарльз нетвердым голосом. Там и вправду было совсем несерьёзное ранение, полоска сорванной кожи уже затянулась плотной розовой плёнкой, резко контрастирующей с тёмной кожей. Но Артур всё равно смотрел. Его большой палец медленно, с невероятной нежностью, провел по внутренней стороне запястья Чарльза, чуть выше манжета. Это было уже не случайно. Это было намеренно. Это было восхищение, сконцентрированное в одном прикосновении.       Чарльз сглотнул. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат даже у костра, где шумели Шон и Карен. Он чувствовал каждую шероховатость кожи Артура, каждую мозоль. Это простое прикосновение зажигало в нем костер. Оно говорило: “Ты прекрасен. Ты силен. Ты умен. Ты нужен мне”. Оно делало его желанным и... счастливым до головокружения. Он рискнул поднять глаза. Артур смотрел прямо на него, и в его обычно насмешливых или усталых глазах горел сейчас такой теплый, открытый огонь восхищения, что Чарльзу показалось, он вот-вот задохнется. Никто, никто никогда не смотрел на него так.       — Артур... — прошептал Чарльз, сам не зная, что хочет сказать. Предупредить? Поблагодарить? Просто произнести его имя, потому что оно сейчас означало все?       — Тихо, парень, — так же тихо ответил Артур, и его губы тронула едва заметная, редкая улыбка, предназначенная только для Чарльза. Его взгляд скользнул в сторону, к лагерю, проверив, не смотрят ли. Пирсон возился у котла, Гримшоу чистила ружьё, Хозея читал — все были заняты своими делами. В тени дерева их никто не видел. — Просто... хорошо, что ты здесь.       Его рука снова легла на руку Чарльза, на этот раз крепче, увереннее, но все так же скрыто от посторонних глаз телом лошади и вечерними сумерками. Он сжал ее на мгновение, передавая всю ту силу и нежность, которые не могли вылиться в слова здесь и сейчас. Это был язык, понятный только им двоим: язык крадущихся взглядов, мимолетных, но жгучих прикосновений и безмолвных обещаний, спрятанных от чужих глаз.       Чарльз ответил на это сжатие. Его пальцы сомкнулись вокруг запястья Артура, коротко, сильно, передавая все свое волнение, свою радость, свою немую благодарность за эти тайные знаки внимания. “Я здесь. Я чувствую. Я тоже…”       Шум шагов заставил их мгновенно отпрянуть друг от друга, как обожженных. Билл Уильямсон, пошатываясь, брел мимо коновязи к своему спальному мешку.       — Морган! Смит! Не засиживайтесь тут, а то всю сбрую перетрёте до дыр! — буркнул он, даже не глядя в их сторону, и скрылся за углом.       Артур и Чарльз перевели дух. Напряжение опасности смешалось с адреналином от их тайного контакта. Артур фыркнул, но в его глазах все еще играли искорки.       — Спокойной ночи. Увидимся позже, — он кивнул, его рука снова "случайно" коснулась плеча Чарльза, когда он отходил — легкое, обжигающее напоминание.       — Спокойной ночи, — прошептал Чарльз. Он смотрел Артуру вслед, пока тот не растворился в сгущающихся сумерках, направляясь к своему навесу. Его запястье, где только что были пальцы Артура, все еще пылало. Страх быть обнаруженным был силен, но он мерк перед счастьем, которое переполняло его. Он понял: его чувство взаимно. Артур Морган, этот сильный, замкнутый, невероятный человек, восхищается им. И пока они могли хранить эту тайну под покровом сумерек и в тени конюшни, Чарльз был готов терпеть любое напряжение, лишь бы эти крадущиеся прикосновения, эти украденные взгляды продолжались. Он снова взял щётку, стараясь дрожащими руками закончить работу, и в его душе пела тихая, счастливая песня, которую слышал только он один. И, он надеялся, Артур.       Настала ночь. Чарльз не хотел спать и вызвался охранять лагерь. Он стоял под деревом, сжимая в руках ружьё, смотрел в темноту, но видел перед собой только Артура. Его яркие глаза, его веснушки, его улыбку, его большие тёплые ладони. Мысли об Артуре наполняли душу Чарльза теплом и трепетом, но также и растущим желанием... большего. Желанием не просто тайных касаний в тени, а момента, принадлежащего только им двоим, вдали от любопытных глаз лагеря.       Счастье последних дней не ослепило Чарльза. Он знал, что они приехали в опасное место, и заметил, что если Артур общается с кем-то, кроме него, он всё чаще хмурится. Особенно когда беседует с Датчем, который разрабатывал новые дерзкие планы. Тяжесть положения, опасность и тревога за будущее ложились на его плечи темной тенью. Чарльз хотел стереть эту тень.       Он думал о своей любви, и едва замечал что-то вокруг. Его зрение, слух, его чутьё охотника - всё это подвело его. Он не заметил, как к лагерю кладётся шпион.