Дорога в ад

      Всю дорогу до Клементс-Пойнт Тобиас ощущал, как горят щёки. Стыд перед шефом, страх перед ним же мучили его, как зубная боль. Реведор спас его с каторги, о которой Тобиас до сих пор не мог вспоминать без лютого ужаса и отвращения. Сколько унижения и боли ему пришлось вынести! Только благодаря Реведору он теперь вольно ездит на коне, а не плетется в кандалах, ест на обед мясо и свежие овощи, а не похлёбку из горьких бобов, спокойно спит по ночам на мягком одеяле, не просыпаясь от того, что наглые руки лезут под одежду и потные тела наваливаются сверху, прижимая к земле…       От этих воспоминаний нахлынула злость, и он сильно прикусил изнутри щёку. Посмотрел ненавидящими глазами в сторону леса, обступившего Клементс-Пойнт. Он сам не знал, почему едет именно туда. Просто чувствовал: надо проверить. Может, бедные Тедди, Питер и Жак до сих пор там гниют, надо бы их закопать по-человечески. Если, конечно этот индеец Чарльз не сожрал их. Тобиас слышал, у дикарей так принято. Ни одного живого дикаря он в свои восемнадцать пока не встречал, но тоска по ровеснику Тедди, вина за его гибель и злость на самого себя так грызли его, что он был готов поверить в любую дичь.       Оставив лошадь подальше, он крадучись пошёл через лес. Хорёк сидел у него на плече, его тёплая пушистая тяжесть действовала на Тобиаса успокаивающе. Тихо и осторожно он двигался вперёд, каждую секунду ожидая, что споткнётся о трупы приятелей. Но вместо этого вдруг заметил за деревьями свет, а позже услышал смех… детский смех.       Этот смех поразил Тобиаса не хуже грома. Вдвойне осторожнее он подкрался поближе и выглянул из-за камня. Перед ним открылась знакомая поляна, на которой несколько дней назад они держали в плену Штальберга. Но сейчас она выглядела совсем иначе. В свете костров золотились разноцветные навесы и палатки, между ними сновали быстрые тени. Здесь были люди. Много людей. И в центре, у костра, звенел смех. Какой-то человек в огромной мексиканской шляпе играл на гитаре, рыжий парень громко распевал забавную песню, а рядом сидели две девицы и мальчишка, и все хором смеялись. Даже издалека Теодор заметил, что у одной из девок белокурые волосы и просто роскошные сиськи, таким любая шлюха из Роудса позавидует, и в животе у него разгорелся жар. Тут другая девица поднялась, повела мальчишку прочь от костра… прямо к Тобиасу! Он поспешно юркнул обратно в лес, успев, впрочем, заметить, что эта вторая девка тоже ничего такая — хрупкая брюнетка со смазливым личиком и большими глазами. Отползая прочь, Тобиас лихорадочно размышлял, что это за типы. На бандитов с виду не похожи. Может, просто переселенцы?       — Кто идёт?       Тобиас замер в ужасе, услышав резкий окрик. Оглянулся — и ужас стал ещё сильнее. В тени огромного дерева застыла ещё одна тень. Широкие плечи, ружьё в огромных руках, сверкающие глаза на тёмном лице, грива тёмных волос… Это он. Тот, кого повстречал Элмер.       — Да я это, я! Не кричи так, Чарльз, — на тропинку выехал всадник, чернокожий и, судя по голосу, молодой. За ним ещё один — белый, с длинными усами. От вида его плечистой массивной фигуры Тобиасу стало не по себе. Быстро, пока Чарльз отвлёкся на этих двух, он пополз прочь, убеждая себя, что эти чужаки не догонят его. Это не их земля. Он вырос в Лемойне, сотню раз бывал в Клементс-Пойнт, это его родина, он знает, как не шуршать ее травами, как не оставлять след на ее красной земле. Но этот Чарльз, отвернувшись от своих дружков, уже шагал в его сторону, бросив на ходу через плечо:       — Тихо. Тут кто-то есть.       Тобиас занервничал, сделал неловкое движение — и чуть не завыл от боли. Его ногу обожгла боль: он угодил в заросли жгучего ядовитого плюща. А этот Чарльз шёл прямо на него, и его горящие глаза вот-вот увидят его…       Резко зашуршали листья. Хорёк запрыгал по траве, попискивая и убегая от хозяина. Усатый белый расхохотался:       — Что, Смит, зверька испугался? Охотник ты наш.       Он выхватил револьвер, прицелился в хорька. Но Чарльз остановил его:       — Нет, Мика, не стреляй!       — Заткнись. Эта тварь всех наших кур передушит.       — Оставь, Мика, — вмешался чернокожий паренёк. — Датч сказал, поблизости от лагеря нельзя стрелять.       — Ладно. Но я слушаюсь Датча, а не вас, недоумки, — огрызнулся Мика, спрятал револьвер и поехал дальше. А Тобиас поскорее пополз прочь и выпрямился лишь на опушке леса, оставив Клементс-Пойнт далеко позади. Хорёк выбежал следом, прыгнул ему на подставленную ладонь, взбежал по руке и устроился на плече. Тобиас ласково погладил его пальцем по ушкам:       — Мы справились, дружище. Босс будет доволен.       Он вернулся к своей лошади, сел в седло. Снова погладил хорька, вспоминая, как испугался, когда Мика в него прицелился. Странный этот Чарльз. Тедди без жалости прикончил, а зверька убить не позволил. Выезжая на дорогу, Тобиас всё думал о нём… и о той красотке с большой грудью. Сперва он решил рассказать боссу правду про лагерь в лесу, но теперь сомневался. Если Реведор устроит набег, то мужики девчонок поделят между собой, и Тобиаса, как самого младшего, до красотки допустят в самую последнюю очередь. Если вообще допустят. А она к тому времени будет уже сильно помятая. Тобиас же никогда не был с женщиной. Даже когда Лукас несколько дней назад притащил его к проститутками в Роудсе, у него ничего не получилось. А эта девушка красивее, чем все, кого он встречал, и с ней у него точно всё получится!       “Скажу, что нашёл Чарльза. А про его дружков промолчу. И буду следить. Рано или поздно девчонка куда-то пойдёт одна, и тогда уж…” Решив так, он поехал обратно.       ***       На окраине городка Роудс сгрудились в кучу хлипкие хибары и снятые с колёс повозки. У чахлого костерка грелись такие же чахлые люди — обнищавшие фермеры, приехавшие в город искать работу, воры, явившиеся к скупщику краденого, и просто бродяги. Кто жевал хлеб, кто черпал ложкой консервированные бобы, кто пил кукурузный виски, и все жаловались на свои беды:       — С тех пор, как налоги подняли, вести дела совсем нельзя. Пришлось вырубить весь сад, а его еще дед мой сажал. Бью топором, а от слёз ничего не вижу… чёртов Грей губернатору эту идею подал, зуб даю…       — Мерзавец он, Тэвиш Грей, а сынок его, новый шериф, и того хуже. Кас у меня в батраках пять лет служил, глупый был парнишка, но добрый. Соседку мою мёртвой нашли, так Грей с помощником, не разобравшись, повесили моего батрака без суда, свалили вину на парнишку только потому, что он черномазый. А потом уж мужа соседки поймали за кражу и он на допросе выложил, что сам жену порешил… да что уж там, Каса не вернуть, а куда мне, старику, одному с хозяйством управляться? Продал ферму за бесценок, живу теперь как перекати-поле…       — Попробуйте табачку, дедушка Огги, попробуйте. Хорош табачок-то? Последний кисет остался. В прошлом году старик Грей пытался у меня плантацию выкупить, чтоб я ему конкуренцию не составил. Я его послал к чёрту. А его сыновья весь мой табак и спалили. И дом заодно со старухой-тёткой, она меня болела сильно, не вставала… жаловаться? Куда жаловаться, дедушка Огги? Закон весь под ними!       — Тэвиш Грей… Ли Грей… Скотт Грей… — звучало в ночной тишине, голоса людей были полны злости, зависти, печали. Каждый хотел поделиться своим горем или гневом. Молчал лишь один человек. Он не сидел у костра, а стоял, прислонившись к старой телеге, но те, кто сидел у костра, нет-нет да и поглядывали в его сторону. На этом мужчине была потёртая шляпа, изношенный синий китель, пыльные сапоги, но все равно каждый бродяга смутно понимал: это птица не их полёта. Слишком гордым был разворот плеч под истлевшим кителем, слишком изящны руки, сложенные на груди, слишком ясен взгляд ледяных синих глаз. Все чувствовали странную угрозу, исходившую от этого человека, и старались не смотреть на него слишком долго.       А Шарль Реведор смотрел очень внимательно и так же внимательно слушал. И его сердце наливалось ненавистью, как ягода соком. Семья Грей погрузила штат Лемойн в пучину коррупции, беспредела и бесчестия. Правильно он сделал, что покинул Францию. Как бы он лечил обмороки и истерики парижских дамочек, когда его родина больна, гниёт заживо, стонет в когтях жадных мерзавцев?       За то время, что он вернулся в Лемойн, он сделал немало. Он вредил бизнес-империи Греев как мог. Например, сжёг два маленьких парохода, на которых они возили свой табак по реке Камасса, и купить новые корабли они так и не смогли, и этим Реведор очень гордился. Он угонял их скот, жёг их табак, убивал верных им людей, сеял хаос в их владениях. Он делал всё что в силах одного человека. Но понимал: усилий его одного, даже с помощью верного Ромена, уже постаревшего, недостаточно. Поэтому он набирал войско.       Он не был в восторге от своих людей. Фермеры, воришки, каторжники — это не солдаты. Да, в его банде была железная дисциплина, люди слушались его беспрекословно, но они не были боевым отрядом. Сам Реведор отлично стрелял, учился владеть саблей у лучших мастеров Франции. Но обучать людей у него не хватало ни терпения, ни времени. Ему нужны настоящие воины. А где их взять?       Между тем болтовня у костра становилась всё тише, люди постепенно расходились, забывались тяжёлым сном перед новым трудным днём. Реведор подошёл к угасающему огню. За ним наблюдали внимательные глаза. Старик в таком же синем кителе, как у него, следил за молодым человеком из-под дырявой шляпы. Реведор стрельнул глазами вправо, влево. Все спят. Только тогда он посмотрел на старика:       — Доброй ночи, полковник.       Старик выпрямился, улыбнулся:       — Здравствуй, сынок. Я тебя сразу узнал. Как будто отец твой воскрес. Вот таким же он был в шестьдесят третьем, когда мы Сен-Дени обороняли. До чего славный джентльмен был Огюст, и до чего скверно погиб…       — Да, верно, — сейчас Шарлю было не до воспоминаний. Он подошёл к полковнику поближе: — Вы принесли, что я просил?       Полковник молчал, глядя на Реведора с жадностью. Тот сморщил нос и протянул старику маленькую коробочку. Тот жадно схватил ее, открыл. При виде ампул с кокаином его мутные глаза засияли.       — Ты славный мальчик, Чарльз. Бери, как обещано.       Реведор скривился: он ненавидел, когда коверкают его имя. К тому же это напомнило ему о другом Чарльзе, который осмелился помешать ему, который бродит где-то в ночи по его земле. Он забрал из протянутых морщинистых пальцев потёртый кожаный футляр. Внутри был лист бумаги, жёлтый, хрупкий.       — Смотри, осторожнее, сынок, — прохрипел старик, трясущимися руками открывая ампулу. — С тех пор, как Шерман повесил всех защитников форта и запретил хоронить, туда никто не ходит.       — Я не боюсь призраков, — презрительно бросил Реведор.       — Я говорю не о призраках, а о Ночном Народе. Их стоит бояться.       Реведор не стал отвечать. Сунув футляр под китель, он пошёл прочь. Ночной Народ… обычные дикари. Но смелые и жестокие. Их боялись все. В старую крепость Форт Блан на краю болот никто не совался, ни законники, ни рейдеры. И байки про закопанное в крепости золото не могли уменьшить этот страх. Но Реведор туда пойдёт. Ему нужны деньги, и ему нужна победа. Но ещё ему нужны смелые, отважные, несгибаемые люди… вот бы найти таких!       ***       – Не знаю, Датч, не нравится мне это. Мы сбежали от закона в другом штате, разумно ли служить закону здесь?       – Сын, где твой авантюризм? Ты же всего две недели назад ловил преступников для шерифа Валентайна, а за его спиной помогал грабить его же город!       Артур нахмурился. Это было правдой. Преступников было много, законники не справлялись, и шериф Валентайна был не первым, кто сквозь пальцы смотрел на подозрительные рожи и мутную репутацию охотников за головами: притаскивают в тюрьму менее удачливых преступников – и чёрт с ними, пусть гуляют и сами не попадаются. Бывали случаи, что шерифы нанимали на работу не просто подозрительных стрелков, а известных преступников, и даже сами преступники становились шерифами, жители городков их уважали, а другие бандиты боялись. Но сейчас всё было иначе. Работать на высокомерного, трусливого шерифа Ли Грея, слушать его пьяные жалобы на Рейдеров Лемойна и на собственных родственников Артуру не было просто противно, но и почему-то страшно. Он чувствовал: Грей и его семья не так просты. Датч думает, что сможет использовать этих развращённых богачей в своих целях, но Артуру казалось, что всё будет совсем наоборот.       Вдруг он заметил в траве что-то белое. Свесившись с седла своего коня Смоуки, огромного вороного шайра, которого ему подарил Хозея, он поднял с травы красивый цветок с тонкими белыми лепестками, похожими на лапки паука. Цветок уже немного увял: кто-то сорвал его и бросил. Артур сунул его в петличку.       – Сын, ты меня слушаешь?       – Да, конечно, Датч.       – Нужно поймать тех недоумков, что пытались сжечь плантацию мистера Грея. Шериф утверждает, что видел главаря. Он белый, высокий, со светлыми волосами, говорит с акцентом…       – Да все рейдеры белые, и все говорят с акцентом. Тошнит меня уже от местного говора. Ли Грей чего-то не договаривает. Думаю, он знает про этого Реведора больше, чем сказал нам. Мы ввязались во что-то нехорошее, Датч.       – Артур, – Датч серьёзно посмотрел на него, его чёрные брови нахмурились: – Речь идёт о выживании нашей семьи. Нам нужны деньги, чтоб вырваться отсюда, сбить ищеек со следа и вернуться на Запад. А Грей и его семья сидят на куче денег, я в это верю. Мы используем и его, и этого Реведора.       – Да, ты прав, – вздохнул Артур, хотя на самом деле был с Датчем не согласен, но спорить не хотелось. День выдался непростой, и ему было необходимо отдохнуть.       В лагере царица ленивая атмосфера летнего дня: пик жары уже прошёл, девчонки выстирали бельё и плескались в тёплой воде под бдительным взглядом Сьюзан, парни играли в карты, а Пирсон готовил ужин. Артур сел за столик возле своей койки, положил перед собой цветок и начал рисовать его в своём дневнике, стараясь сосредоточить всё внимание на том, чтоб передать изящество и тонкость лепестков, а не на том, что было написано на соседней странице:       “Поехали с Чарльзом на разведку, помогли одному несчастному немцу. Точнее, Чарльз ему помог, а я поначалу не рвался. Хороший он парень. Добрый, достойный, краси…”       Последнее слово он не дописал, испугавшись сам себя. Чарльз провёл с ними всего полгода, но Артур уже не мог представить, как будет без него. Он с первого дня восхищался надёжностью, смелостью и умом молодого человека, но со временем это восхищение стало более глубоким, более нежным. Это не было похоже на то, что он испытывал к Джону (братская привязанность пополам с раздражением), Ленни (опекающая, почти отцовская любовь) или Датчу (сыновнее уважение и доверие). С Чарльзом ему просто было хорошо. Они как будто дополняли друг друга. Артура никогда прежде не влекло к мужчинам, но с Чарльзом ласковые прикосновения и долгие взгляды казались чем-то нормальным, естественным продолжением их дружбы.       Вот только дружба ли это? Или нечто большее? Артур нахмурился: в любом случае, это должно остаться тайной для всех остальных. А кое-кто уже подозревает. На сальные намёки Мики ему было плевать, острые, но безобидные шутки Карен вызывали только улыбку, но Датч может сильно разгневаться и просто прогнать Чарльза из банды.       Тут на страницу легла тень:       — Привет.       — Привет, Чарльз, — Артур поспешно закрыл дневник, поднял голову. Но Чарльз уже заметил, что он делал:       — Ты рисуешь? Я помешал?       — Нет! Все в порядке. Ты… что-то хотел?       Чарльз поднял увядший цветок. Его длинные крепкие пальцы держали хрупкое растение удивительно нежно. Артур улыбнулся от этих мыслей и забрал цветок, слегка коснувшись руки Чарльза:       — Жаль, завял. Я нарисовать хотел.       Чарльз кивнул, задержав взгляд на его лице. А потом вдруг взял его за руку:       — Поедем со мной?              — Куда?       — Узнаешь.       — Ладно, надеюсь, в этот раз не придётся ни с кем драться, — фыркнул Артур, но на самом деле он был счастлив провести с Чарльзом время. Тот тоже улыбнулся в ответ и добавил:       — Дневник не забудь.       Артур отправился к Смоуки, который после сегодняшней скачки уже отдохнул, заскучал и начал, по своему обыкновению, обижать других лошадей. Прямо сейчас он с удовольствием уплетал сено, отпихивая в сторону Бранвена и Нила, смирных немолодых жеребцов, робко пытающихся урвать себе хоть клочок еды. Артур подошел к жеребцу и ловко надел на него уздечку:       — Научись уважать старших, мальчик. А не то посажу тебя на диету из камышей и лопухов.       За его спиной Чарльз, уже севший на свою кобылу Тайму, тепло усмехнулся:       — Забавно, а кобыл он не трогает. Обычно такие кони всех вокруг задирают.       — Он у меня джентльмен, — улыбнулся Артур, почёсывая жеребца за ухом. Смоуки мотнул огромной головой и фыркнул.       Они ехали молча, но это молчание было особенным – наполненным ожиданием, волнением, которое витало между ними плотнее вечернего воздуха.       Спустя пару часов их лошади остановились на краю леса. Чарльз спешился и махнул рукой в сторону деревьев:       — Идём.       — Чем это так пахнет?       — Тиной. Тут совсем рядом начинается болото Байю-Нва.       — Очаровательно, — пробурчал Артур, шагая следом по густой сочной траве, пестревшей мелкими белыми цветами. Чарльз шёл легко и тихо, даже удивительно, учитывая его габариты. Наконец он остановился у какой-то древней стены, сплошь увитой лианами:       — Готов?       — Да что там такое?       Артур шагнул вперед, вышел из-за стены и замер в тихом восторге. На развалинах старого дома, сплошь зелёных от лиан, распустился целый сад. На стенах мерцали бледные звёздочки ванили, а в сырой болотной почве горели синим огнём дикие ирисы. Но больше всего здесь было болотных лилий — их тонкие изогнутые лепестки белели повсюду. Тиной тут уже не пахло. Воздух был наполнен сладким ароматом.       — Вот. Рисуй сколько хочешь. Только не слишком долго, а то к ночи тут летают тучи москитов.       – Черт возьми… – вырвалось у Артура искренне. Он шагнул вперёд осторожно, боясь повредить цветы, снял шляпу и вдохнул полной грудью ароматный воздух. Напряжение, обычно застывшее в его плечах, казалось, немного ослабло, в уголках его глаз обозначились те самые едва уловимые морщинки – предвестники редкой, настоящей улыбки Артура Моргана.       – Спасибо, Чарльз, – сказал он тихо, и в его голосе звучала неподдельная глубина. – Это... это чертовски красиво.       Чарльз почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он сделал шаг навстречу Артуру. Расстояние между ними сократилось до минимума. Он видел каждую морщинку у глаз Артура, каждый лучик заходящего солнца, пойманный его светлыми ресницами. Страх и желание смешались в один вихрь. Чарльз больше не мог сдерживаться. Он поднял руку, его пальцы дрогнули, а затем коснулись шрама на подбородке Артура – легче дуновения ветерка. Артур замер, не отводя взгляда. Его глаза расширились, в них вспыхнул огонь, который Чарльз так часто видел в последние дни.       – Артур… – прошептал Чарльз, и это было и признание, и вопрос, и мольба.       Ответом был негромкий вздох, сорвавшийся с губ Артура. Он наклонился, медленно, словно давая Чарльзу время отступить. Но Чарльз не отступил. Он потянулся навстречу.       Первый поцелуй был невероятно робким. Нежным, вопрошающим, дрожащим от неуверенности. Чарльз почувствовал шероховатость кожи Артура, тепло его дыхания. Это было так… сладко. По телу пробежала дрожь, сердцу стало тесно в груди.       Артур ответил. Сначала так же осторожно, прижимаясь губами чуть сильнее, как бы проверяя, не мираж ли это. А потом... потом сдерживаемая страсть прорвалась наружу. Его рука обвила шею Чарльза, притягивая его ближе, крепче. Второй поцелуй был уже другим – глубоким, уверенным. Губы Артура шевельнулись решительнее, его язык коснулся губ Чарльза, прося впустить. Чарльз ответил на этот немой призыв, открывшись ему, его пальцы впились в ткань рубахи Артура на спине.       Они потеряли счет времени. Мир сузился до точки их соприкосновения: до жара губ, до переплетения дыхания, до крепких рук, держащих друг друга так, словно боялись, что ветер унесет. Вокруг шелестели листья и покачивались яркие цветы, но для них существовали только они двое и этот поцелуй, говорящий больше, чем любые слова. Говорящий о восхищении, о желании, о том безмолвном "больше", что висело между ними с того вечера у озера.       Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, лбы их все еще касались друг друга. Дыхание сбилось, губы горели. В глазах Артура, синих и бездонных, как небо над прериями, плясали отблески заката и что-то новое, дикое и нежное одновременно – полная принадлежность этому моменту, этому человеку.       – Спасибо... – прошептал Артур, его голос был хриплым, непривычно уязвимым. Чарльз ответил тихим счастливым смешком:       – Обращайся.       Артур рассмеялся в ответ, снова прижимая его к себе. Больше ничего не сказал. Не нужно было. Все было сказано в этом поцелуе, в их сплетенных руках, в общем ритме бешено колотящихся сердец. Чарльз прижался лбом к его плечу, пряча улыбку. Он чувствовал себя не просто желанным. Он чувствовал себя любимым. И этот секрет, их тайный закат и первый поцелуй, горел в нем ярче любого костра, согревая изнутри, несмотря на наступающую вечернюю прохладу.