Дорога в ад

      Утро только начиналось, когда Чарльз покинул лагерь. Солнце еще не поднялось высоко, и воздух был свеж, наполнен запахом влажной земли и травы. Тайма шагала осторожно, не нарушая тишины леса. Чарльз вывел её из леса и недолго ехал по дороге, совсем пустой в этот ранний час. Сердце его пело от счастья, губы улыбались. Он пытался сосредоточиться: на охоту надо отправляться в серьёзном и строгом настроении, это не развлечение. Сегодня он отнимет жизнь у живого существа, прекрасного, сильного. Но он не мог перестать думать о прекрасном, сильном Артуре. О вкусе его губ. О запахе его кожи. О том, как хочет снова поцеловать его… и не только.       Он не видел, как в кустах, метрах в пятидесяти позади, замерли трое всадников.       — Вот он, ублюдок, — прошипел Лукас, сжимая поводья. — Идеальный шанс. Никто не увидит, никто не услышит.       Элмер молчал. Его пальцы нервно постукивали по рукояти ножа.       — Что, опять струсил? — Лукас оскалился, показывая жёлтые зубы. — Или тебе нравится, как он выглядит? Может, хочешь познакомиться поближе?       Элмер резко развернулся к нему, глаза сузились от ярости.       — Заткнись. Я не трус.       Лукас улыбнулся недоброй улыбкой. Подъехал к Элмеру поближе:       — Как так получилось, что парней перебили, как цыплят, а ты выжил?       — Меня ранили! — огрызнулся Элмер. Лукас снова усмехнулся:       — Ты говорил, что этот Чарльз добивал раненых. Что он застрелил Тедди, хотя тот бросил оружие и умолял о пощаде. Так как ты выжил, Эл?       — Я не умолял о пощаде, — Элмер отвернулся, но продолжал чувствовать затылком подозрительный и насмешливый взгляд Лукаса. Не оборачиваясь, он достал револьвер, проверяя барабан.       — Хватит ругаться. Действуем по плану, — вмешался Тобиас.       — План дерьмовый, — сообщил Лукас.       — Другого у нас нет. Если нападём сейчас, он нас всех положит.       Лукас закатил глаза, но кивнул.       — Ладно. Но если Эл опять струсит…       — Заткнись!       — Да, Лукас, заткнись, — раздражённо сказал Тобиас. — Мы тоже виноваты. Не надо было бросать пост. Поехали. Я предупрежу босса, а ты готовь засаду.       — Я? Почему я?! — прошипел Лукас, сжимая кулаки.       — Потому что это ты оставил пост и подбил на это Тобиаса, — ухмыльнулся Элмер, наслаждаясь своей маленькой местью. — Босс сказал, надо искупить свой позор.       — Ты же сам сказал, что он добивал раненых! — снова напомнил Лукас, заметно нервничая.       Элмер почувствовал, как по спине пробежал холодок. Поймал внимательный взгляд Тобиаса и отвернулся.       — Я... преувеличил, — он резко махнул рукой. — Неважно. Если что, я прикрою тебя.       Лукас выругался.       — Черт с тобой. Но если он меня прикончит — я вернусь с того света и задушу тебя лично.       …Реведор сидел за столом в своей комнате и рассматривал план. Старый, совсем жёлтый, в пятнах плесени. Чернила совсем выцвели: прямые линии укреплений и квадраты башен по углам ещё можно было разглядеть, а вот надписи, сделанные тонким бисерным почерком, прочитать было практически невозможно. Но для Реведора слово “невозможно” не значило ничего. Держа в одной руке лупу, в другой карандаш, Реведор хмуро рассматривал надписи, силясь прочитать все до последнего слова, а потом аккуратно переписывал информацию на чистый лист бумаги.       – Не стоит туда соваться, – услышал он хриплый голос старого Ромена.       Реведор даже головы не повернул.       – Форт Блан был самой неприступной крепостью Юга. Янки не могли захватить его почти год, а когда проклятый Тэвиш Грей выдал тайный ход в крепость, то захватчики повесили весь гарнизон на стенах и запретили их хоронить. Я выкурю оттуда дикарей и верну форт штату Лемойн, даже если там нет ни крупицы золота. Потому что это мой долг.       – Твой дядя хотел совсем не этого.       – Мой дядя был француз, а я лемойнец.       – Война кончилась тридцать четыре года назад. Я тогда был младше, чем ты сейчас, и мне тяжело смотреть, как ты тратишь свою молодость на всю эту грязь. Знаю, во Франции тебе было худо, да и мне там не нравилось. Так давай поедем в другое место. В Луизиану или хоть в Канаду. Ты займёшься врачебной практикой, женишься, парень-то видный. А я наконец на покой уйду.       – А как же Тэвиш Грей? Ты забыл, как этот предатель переметнулся к янки в последний момент? Как начал стрелять в своих? Это его пуля раздробила твою руку. Это его головорезы убили моих родителей. Не будет мне жизни, пока Тэвиш Грей и его семья счастливы!       Ромен только устало вздохнул. В коридоре послышались торопливые шаги. В комнату ввалился Тобиас, весь мокрый после бешеной скачки.       – Босс! Мы нашли его! Лукас и Элмер пасут.       Реведор отложил лупу, встал на ноги, небрежным жестом пригладил золотистые волосы и надел шляпу:       – Отлично. Собери парней, выезжаем.       … Чарльз свернул с дороги, не доезжая до Роудса, и направил Тайму напрямик через луга. Вскоре он доехал до опушки леса. Он уже знал это место, дважды ездил за дичью именно сюда. Прихватив лук, он пошёл среди деревьев, внимательно глядя по сторонам. Постепенно мечтательное настроение сменилось тихой сосредоточенностью. Он шёл тихо и медленно, глядя под ноги, и вдруг заметил следы оленя. Наклонился, измерил след ладонью. Крупный. Такая славная добыча накормит банду на весь день и даже больше, мясо можно будет засолить про запас. След был совсем свежий, и Чарльз достал стрелу и пошёл дальше тихо, не выпрямляясь до конца…       — Эй! Помогите!!!       От неожиданности Чарльз чуть не застрелил человека, что выполз из кустов. Бледный, с перекошенным от боли лицом, он судорожно хватал ртом воздух.       — Что случилось? — Чарльз быстро опустил лук, но не убрал стрелу с тетивы. Подошел поближе, остановился в паре шагов..       — Грибы... — прохрипел незнакомец. — Съел... отравился...       Его губы дрожали, на лбу выступил холодный пот. Чарльз нахмурился — симптомы правдоподобны.       — Где твой дом?       — Недалеко... — мужчина слабо махнул рукой на восток. — Жена... она знает, что делать...       Чарльз кивнул. Убрал стрелу в колчан, закинул лук за спину и подошёл поближе:       – Надо вызвать рвоту. Вот, держи, – он порылся в кармане сумки, достал маленький квадратик спрессованных сушёных трав. – Разжуй и запей водой, я сейчас дам…       Что-то блестящее мелькнуло в воздухе. Чарльз чисто инстинктивно отшатнулся, но поздно. Лукас ударил его ножом в бедро. Вскрикнув от боли, Чарльз отпрянул назад. Лукас вскочил на ноги, ухмыляясь, поигрывая окровавленным ножом:       – Здорово мы тебя провели, ублюдок?       За спиной затрещали ветки. Чарльз почувствовал, как воздух рядом с ним задрожал, будто резко подул ветер, и инстинктивно увернулся, а Элмер, замахнувшийся было карабином, врезал ему не по затылку, а по плечу, но этого хватило, чтоб Чарльз пошатнулся, раненую ногу охватила жгучая боль, и он с коротким криком упал на землю. Элмер навалился на него. Платок сполз с его шеи, открывая старый шрам. Он плюнул Чарльзу в глаза:       – Получи, краснокожий ублюдок! Вспомнил меня?       Его голос прервался хрипом. Глаза закатились, из горла потекла кровавая пена. Он скатился на траву, в его горле торчал нож.       – Эл!!! Ах ты, скотина! – заорал Лукас. Тобиас застыл на месте, бледный, как смерть. Реведор, который наблюдал за всем этим, сидя в седле неподалёку, поморщился. Элмер не был ему другом, но он ценил его так же, как ценил всех своих людей – как не самую хорошую, но удобную и привычную вещь. Опять он терпит убыток из-за проклятого индейца!       – Взять его. Живым, – велел он сквозь зубы ещё троим, которые прятались в кустах возле него.       Лукас кинулся на Чарльза, размахивая окровавленным ножом. Чарльз вскочил на ноги, выхватил обрез, но выстрелить не успел – на него со спины кинулся Клод, самый сильный из людей Реведора. Он выкрутил индейцу руку, обрез полетел на землю. Но Чарльз тут же вырвал руку из захвата быстрым ловким движением, отступил назад.       Взревев, Клод замахнулся кулаком. Чарльз встретил его удар не блоком, а легким уклоном, словно уворачиваясь от надоедливой мухи. Его левая рука мелькнула вверх, открытой ладонью отводя руку нападавшего в сторону, а правый кулак, сокрушительной силы и точности, пришелся точно в челюсть. Удар был не просто сильным; он был правильным, техничным, как удар профессионального боксёра. Клод, который мог кулаком убить телёнка, рухнул на траву. Его глаза закатились, он потерял сознание.       Лукас, который кинулся было на помощь Клоду, замер на мгновение, ошеломленный. Этого мгновения хватило Чарльзу. Он сделал короткий шаг влево, уходя с линии атаки, и молниеносно врезал под вздох. Лукас сложился, хрипя:       — С-с-сучёныш…       Но и сам Чарльз покачнулся, схватился за ствол ближайшего дерева. Его штанина пропиталась кровью, губы сжались и посерели. Заметив это, бандиты кинулись на него всем скопом. Реведор видел, как Чарльз выскальзывает из хватки Джима, как перебрасывает через плечо на землю кинувшегося на него сзади Альфреда, как ловким ударом локтя заставляет сложиться пополам от боли здоровяка Мориса… все его движения были быстрыми, страшными в своей лёгкости, он двигался, как хищник, экономно и точно, но по выражению боли на его лице, по остекленевшим глазам было видно, как ему на самом деле трудно. И в этот момент Реведора осенило:       Вот он. Тот, кого он ждал. Воин — сильный, бесстрашный, выносливый.       Он мотнул головой, скрипнул зубами. Ни за что! Этот Чарльз убил его людей, лишил его денег! Он потянулся к лассо, прикрепленному к седлу. В тот самый момент, когда Чарльз, повалив Мориса, отобрал у него револьвер, в воздухе просвистела верёвка. Лассо впилось Чарльзу в шею. Тот упал на одно колено, и Реведор тут же натянул верёвку. Парень выронил револьвер, упал на спину, забился на земле, задыхаясь, и Реведор ощутил восторг, как от укрощения необъезженного жеребца.       — Упрямая скотина! Взять его!       Четверо рейдеров накинулись на Чарльза, скрутили ему запястья за спину, перетянув сыромятным ремнем до хруста в суставах. Клод валялся неподалёку, постанывая и медленно приходя в себя. Тобиас всё ещё стоял столбом, его мелко трясло. Не глядя на них, Реведор спешился, спокойно подошёл к пленнику. Того уже поставили на колени. Он поднял голову, глядя прямо в глаза Реведору. И в тот момент, когда их глаза, ледяные синие и горящие карие, встретились, Реведор сбился с шага. Сейчас он видел: этот индеец нечистокровный, он частично негр. И прежде Реведор никогда не видел у негров таких глаз.       Прошло больше тридцати лет с тех пор, как закон даровал неграм свободу, но южане не смирились с этим. За следующие десятилетия они устроили жестокую сегрегацию, и чернокожие лишились почти всех прав, которые у них были. Юридически свободные, по факту они все равно были людьми второго сорта. Измученные тяжёлой работой, они жили в нищете и грязи, из которой не было шанса вырваться; постоянные унижения, насилие, болезни и голод мало-помалу лишили их достоинства. Они были не в силах бороться с таким порядком вещей и думали лишь о том, чтобы выжить. А чтобы выжить, приходилось склонять голову, молчать, подчиняться. Реведор не испытывал к ним ненависти, но и за полноценных людей не считал. Он привык смотреть на них свысока, привык, что они трепещут перед ним. А этот парень смотрел на него… как на равного. Спокойно. Уверенно. С вызовом.       Первым порывом Реведора было выхватить револьвер и всадить в наглеца весь заряд. Он застыл на месте, глядя в это лицо с широкими скулами и пухлыми губами, с длинным шрамом на щеке и коротким через бровь. Вид этого врага, этой желанной добычи, вызвал у Реведора странную смесь торжества и… раздражения.       – Не дёргайся, тварь! – рявкнул Лукас. Схватил Чарльза за волосы и надавил на затылок, заставляя наклонить голову. Реведор справился с собой и подошёл ближе.       – Итак, – голос Шарля был тихим, шипящим, как змея перед ударом. Он старательно выговаривал слова, пряча замешательство за ледяной вежливостью. – Моё имя Шарль Реведор. Слышал, наверное? А ты и есть тот самый... Чарльз. – Он произнес имя с язвительным ударением, подчеркивая его "недостойность" для индейца. – Тот, кто смеет носить имя джентльмена и при этом воровать чужую собственность. Кто убивает моих людей.       Чарльз молчал. Его взгляд скользнул по лицу Реведора, по его дорогой одежде, по револьверу на поясе. Несмотря на то, что Лукас по-прежнему нагибал его шею, и Чарльз смотрел на Реведора снизу вверх, в этом взгляде не было ни покорности, ни страха. Было... изучение. Оценка угрозы.       – Где немец? – Реведор внезапно рявкнул так, что Тобиас вздрогнул, его хорёк спрыгнул с плеча и побежал прочь, снуя под ногами подходящих ближе бандитов. Реведор махнул рукой, и Лукас перестал давить пленнику на шею, вместо этого резко дёрнул его за волосы, задирая голову. От этого Чарльз сердито сжал зубы. Солнце ярко блестело на его коже цвета бронзы, на мышцах напряжённой шеи. Реведор снова ощутил взрыв раздражения. Он шагнул вплотную к Чарльзу:       – Я спросил, где немец? Где мои деньги?       Чарльз моргнул. В его тёмных глазах мелькнуло понимание. Глядя прямо на Реведора, он твёрдо ответил:       – Я отпустил его. Денег не взял.       Его голос был хрипловатым от боли и жажды, но очень красивым. Глубоким, мелодичным, бархатным. Ни следа мяукающего акцента, который так раздражал Реведора в говоре лемойнских негров. Чарльз говорил безо всякого акцента, очень ровно и правильно… слишком правильно. Чувствовалось, что английский язык ему не родной. Реведор уцепился за эту мысль, не позволяя себе думать о том, как же красив голос его врага. Он чужак. Он дикарь. Он… он даже не человек.       В звенящей, душной послеполуденной тишине прозвучал короткий резкий смех:       – Не взял? Ты ожидаешь, что я поверю в такую... благородную глупость? – Он снова наклонился, его лицо было в дюйме от лица Чарльза. – Где твой белый приятель?       – Со мной никого не было, – быстро ответил Чарльз. – Я был один.       – Врёшь, собака, – прошипел Лукас, замахнулся рукой, но медленно опустил её под ледяным взглядом начальника. Реведор снова посмотрел на Чарльза:       – Не лги мне. Мой человек видел вас обоих. Где твой господин?       Это слово – "господин" – прозвучало как пощечина. Чарльз вздрогнул, его глаза вспыхнули такой яростью, что Реведор невольно отступил на полшага.       – У меня нет господина, – ответил Чарльз, в его голосе прозвучал почти звериный рык. – Я свободный человек.       Реведор усмехнулся, но усмешка была кривой, напряженной. Он отошел на шаг, его взгляд скользнул по мощной фигуре пленника.       – В этом я сомневаюсь, – пробормотал он, и в его голосе прозвучала странная нота – не только презрения, но и чего-то еще... смутного и тревожного. Он почувствовал внезапный жар, поднимающийся к лицу. – Положите его на землю.       Когда приказ исполнили, Реведор резко разорвал штанину Чарльза над раной. Тот стиснул зубы, сдерживая новый стон. Реведор осмотрел ножевую рану на бедре без тени эмоции. Достал из кармана чистый платок и туго перетянул рану, останавливая наиболее сильное кровотечение. Действие было быстрым, профессиональным, но грубым до жестокости – он не старался избежать боли. Это была не помощь, а констатация: ты еще не должен умереть.       Вставая, Реведор отряхнул ладонь о свое бедро, словно прикосновение к пленнику оставило на ней грязь.       – Едем.       Когда они вернулись в Белль-Фонтено, день уже перевалил за середину и было невыносимо жарко. У самого поместья было чуть полегче: здесь густо росли деревья, дающие спасительную тень. Взгляд Реведора сам собой скользнул в сторону старой магнолии, задержался на той ветке, на которой повесили его отца и мать. На которой он однажды повесит Тэвиша Грея. Он всегда смотрел на эту магнолию в минуты сомнений и тоски, её вид придавал ему злости, уверенности, силы. Так случилось и сейчас. Подойдя поближе, он показал на другой сук дерева, более низкий:       – Привязать здесь.       Смеясь и подначивая друг друга, бандиты потащили Чарльза ближе к дереву. Руки ему развязали и тут же стянули снова, уже спереди, а конец ремня прикрутили к ветке. Он не сопротивлялся, лишь высокомерно молчал, как молчал всю дорогу. Реведору хотелось скорее стереть с его рожи это наглое спокойствие, и он кивнул Лукасу:       – Раздеть. До нитки.       Лукас довольно ухмыльнулся, шагнул вплотную к Чарльзу, ухватился за ворот его рубахи и дёрнул. Тонкая ткань разорвалась с громким треском, обнажив плечи и грудь. Затем Лукас потянулся к штанам. Через минуту Чарльз стоял совсем обнажённый, если не считать намотанного на ногу окровавленного платка. Мощные плечи, широкая грудь, плоский живот, сильные ноги – в нем чувствовалась первобытная, звериная сила. Но эту мощь уравновешивала узкая талия и удивительная гармония линий его тела. Его лицо окаменело, щёки густо покраснели. Гнев, жгучий стыд и глубочайшее отвращение к происходящему пылали в его глазах. Он не сводил тёмного, ненавидящего взгляда с Реведора. Это была несгибаемая внутренняя сила, которую Шарль Реведор, при всей своей гордости, не мог не признать. И это бесило его.       – Belle bête, hein? – прошипел Реведор, обращаясь больше к себе, чем к стоявшим вокруг бандитам. Он не мог оторвать глаз от пленника, и это бесило его еще больше. Эта грубая, дикая красота, невероятно мужественная и… притягательная, злила его до дрожи. Как смело это существо быть таким… совершенным? Желание смотреть, желание прикоснуться смешалось с отвращением к самому себе и вылилось в новую волну гнева. Он изучал медицину. Он знал, где проходят самые крупные нервы, где особенно тонка и чувствительна кожа. Сейчас он заставит этого зверя выть.       — Я собирался получить за чёртова немца тысячу долларов, и не получил её из-за тебя. Когда мой отец не получал выгоду из-за нерадивых рабов, то…       Он отстегнул кобуру, не глядя протянул ее в сторону, и Ромен тут же забрал оружие. Затем длинные пальцы, изящные, но сильные, расстегнули ремень.       — … то порол их. — Реведор провёл пальцами по ремню. — До костей. Пока мясо не слезало лентами.       Чарльз бросил на него гордый взгляд и ничего не сказал. Но сейчас его глупое высокомерие не рассердило Реведора. Наоборот, даже позабавило. Усмехнувшись, он обошёл пленника, посмотрел на его напряжённую спину, на бронзовую кожу, под которой трепетали превосходно развитые мускулы. Размахнулся и хлестнул по спине ремнем.       На коже вспухла багровая полоса. Кто-то тихо выругался, кто-то со свистом вздохнул. Чарльз вздрогнул всем телом. Но не закричал.       — Это, конечно, не та самая плеть, — проговорил Реведор. — От ремня такого эффекта не будет. Но нам и не нужно его убивать. Калечить тоже.       Он оглядел своих людей. Все они молчали. Лица выражали самые разные чувства: тупое любопытство, жадная радость от предвкушения зрелища, отвращение, страх. Реведор поднял ремень:       — Смотрите все и учитесь. Проще всего бить по спине. Там самые сильные мышцы. Здесь можно бить с размаху, от плеча.       И он ударил снова, крест-накрест перекрывая предыдущий удар. Чарльз снова промолчал. Реведор усмехнулся, перехватил ремень по-другому и ударил в третий раз. Кожу рассек острый край железной пряжки. И на этот раз Чарльз ахнул — коротко, резко, точно наступил на гвоздь. Кровь выступила на краях раны каплями, будто нехотя, а потом полилась струйкой, смешиваясь с потом.       — Хорошо, — сквозь зубы сказал Реведор. Затем снова взял ремень, как раньше, и уже не пряжкой, а просто ремнём хлестнул пленника по ягодицам. Шлепок вышел звонкий и унизительный. Чарльз напрягся всем телом. Часть бандитов звонко захохотали, и на бледных губах Реведора тоже мелькнула улыбка:       — Здесь тоже мышцы крепкие, и всегда есть жир. Можно бить до синяков, но все равно не так больно, как по спине. А здесь…       На этот раз он ударил еще ниже, там, где ягодицы переходили в бёдра. Чарльз вздрогнул и зашатался. Его ноги дёрнулись, инстинктивно сдвинулись, но он тут же замер, напрягся, не желая никак демонстрировать свою боль.       — Здесь кожа особенно тонкая и чувствительная, — спокойно сказал Реведор. — Под ней проходят крупные нервы, например, бедренный, и артерии. Удары по этим местам вызывают жгучую, раздирающую боль, похожую на огненную вспышку. Не правда ли, Чарльз?       Чарльз молчал. Реведор обошёл его, взглянул ему в лицо. Тот посмотрел на него в ответ, в черных глазах кипела ненависть. Усмехнувшись, Реведор прикоснулся сложенным вдвое ремнём к его пояснице:       — Здесь почки. Одна из самых уязвимых точек на теле. Удар по почкам невероятно болезненный, вызывает мучительную, глубокую боль, которая отдает по всему животу и спине. Слишком сильный удар может привести к тому, что почки откажут, и он сдохнет в течение дня. Нам это не нужно. Поэтому сюда надо бить с умеренной силой, не с плеча, а с локтя. Вот так.       В тишине снова раздался звонкий удар. Чарльз резко выдохнул, непроизвольно согнулся вперед, как бы пытаясь защитить уязвимую область, мышцы спины судорожно напряглись. Его дыхание, которое он пытался контролировать, сбилось и стало резким и прерывистым. Реведор ощутил укол раздражения и болезненного восхищения.       — Кричи, упрямый зверь, так будет легче, — велел он сквозь зубы, с ужасом чувствуя, что его собственный голос срывается и дрожит. Чарльз справился с собой, выпрямился и поднял голову, расправил плечи, насколько позволяли связанные руки. На лице снова появилось высокомерное выражение, но в сочетании с болью и страхом в глазах это выглядело почти безумием. Реведор скрипнул зубами, обошёл его, проводя сложенным ремнём по коже. Какой он гладкий… Как бронзовая статуя… Встав позади Чарльза, он размахнулся и ударил его по ногам ниже коленей. Чарльз зашипел от боли, приподнялся на носках, инстинктивно поджимая ноги, и от этого движения весь вес его тела пришёлся на связанные руки, от чего он забился, как пойманная рыба.       — На голенях почти нет жировой прослойки, чтобы смягчить удар, — сказал Реведор уже не спокойным, а напряжённым, чуть дрожащим от злости голосом. Слегка хлопнул концом ремня по всё ещё судорожно вздрагивающим мышцам. — Кость покрыта только кожей и тонким слоем мышц, где проходит множество нервов. Удар ремнем по этой области вызывает острую боль, которая долго пульсирует. Видите?       Бандиты видели. Большинство из них уже не смеялись. Они молча смотрели на то, как Чарльз пытается твёрже встать на дрожащие ноги и снова выпрямиться. Реведор снова встал напротив него, коснулся сложенным ремнём подбородка, заставляя приподнять голову. Чарльз посмотрел на него из-под тяжёлых век, его глаза блестели, ресницы слиплись от слёз, но взгляд был полон ненависти и… презрения. Реведор почувствовал, как его сердце замирает, а потом начинает стучать так бешено, что кровь загудела в висках. Не веря своим глазам, он смотрел, как посеревшие губы пленника кривятся, показывая краешек зубов, не таких безупречно-белых, как у него, но крепких и острых, с выступающими, как у волка, клыками. Он презирает его! Этот цветной, это дикарь презирает его, джентльмена! Первым порывом было ударить его по лицу, сломать пряжкой ремня нос, выбить зубы, превратить это лицо в кровавую отбивную, но Реведор сдержался. Резко шагнув назад, он хлестнул его пряжкой по груди, чуть ниже сосков.       Пряжка рассекла кожу, кровь брызнула, пара мелких капель обожгли Реведору руку. Чарльз резко дёрнул головой, зажмурился, и по его лицу наконец проскользнула гримаса настоящей агонии. В этот момент Реведор увидел, что его жертва действительно на грани, но это не обрадовало его. Он вдруг почувствовал себя очень усталым и грязным. Пот пропитывал его рубашку, воротничок давил на шею, ладони стали скользкими. Утерев мокрый лоб манжетом и даже не заметив, что испачкал себе лицо кровью Чарльза, он поднял голову и оглядел притихших бандитов потемневшими глазами:       — Ещё одна зона с очень чувствительной кожей и нервными окончаниями. Получить по этому месту не просто больно, но и унизительно… а ещё страшно. Ведь совсем рядом сердце. Так что бить с размаху нельзя. Он должен жить… и чувствовать!       На последнем слове его голос сорвался-таки на крик, и он тут же ударил снова, чуть ниже, прямо по впадине под грудиной, туда, где под мощными мышцами груди угадывались расходившиеся в стороны рёбра.       Чарльз не смог сдержать резкий, сиплый выдох. Его тело обмякло, он задрожал от попыток вдохнуть воздух. Губы бессильно открывались и закрывались, взгляд наполнился отчаянным ужасом. Реведор не мог оторвать взгляд от его посеревшего лица. Он едва слышал собственный голос, опустившийся почти до шёпота:       — Солнечное сплетение. Самые крупные нервы человеческого тела. Достаточно сильный удар в эту точку вызовет смерть в течение нескольких минут. Менее сильный — парализует диафрагмальный нерв, вызывая мгновенный спазм диафрагмы. Результат — временная неспособность дышать, острая, пронзительная боль и полная потеря контроля над телом. Видите, сейчас он уже хочет закричать. Но не может. Полная, абсолютная беспомощность.       Бандиты молчали. Никто из них не мог оторвать взгляда от пленника, совсем недавно такого сильного, а теперь беспомощного, как растоптанная травинка, и всё из-за нескольких точных, выверенных ударов.       — Отлично, — выдохнул Реведор и повернулся к своим людям: — Он убил наших товарищей. Он украл наши деньги. Вы все заслужили свою долю.       Он протянул ремень Лукасу, и тот улыбнулся весело, как мальчишка, увидевший рождественскую ёлку:       — Спасибо, босс! Не подведу!       — Каждый может ударить по одному разу, — сказал Реведор железным голосом, глядя на толпу рейдеров холодными синими глазами. — Лицо не трогать. Рёбра не трогать. Живот ниже солнечного сплетения не трогать. Он нужен здоровым… пока что. Вперёд, Лукас.       Лукас, всё так же улыбаясь, подошел поближе, покрутил шеей, повёл плечами, разминаясь. Потом с размаху хлестнул ремнём по ногам так, что Чарльз весь дёрнулся. Но не закричал. Только зажмурился, и по его щекам скатились две тяжёлые слезы.       — Прекрасно! Лукас, передай ремень следующему!       Следующим был Ромен. Он недовольно закатил глаза, но хлестнул по заднице добросовестно, с оттяжкой. Следующим был Клод, он бил по пояснице, и от его удара у Реведора зазвенело в ушах, а Чарльз прокусил губу, по подбородку потекла кровь… Он выдержал еще двенадцать ударов, не издав ни звука. Но его тело говорило за него: он дрожал, как в лихорадке, его дыхание срывалось, здоровый смуглый оттенок кожи стал пепельно-серым, а гордый взгляд пустым и мутным. Вскоре он уже не мог стоять, тяжело повис на связанных руках, пальцы его стали фиолетовыми от нарушения кровотока. Когда к нему подошёл Тобиас, самый последний, то замялся, неуверенно посмотрел на босса. Реведор поднял бровь:       — Тобиас? Бей.       Тобиас побледнел, закусил губу, а потом, решившись, хлестнул ремнем по спине, но удар получился неловким, косым. Лукас сплюнул:       — Слабак.       Тобиас вздрогнул, как будто ударили его самого, и вдруг размахнулся и с коротким злым криком ударил Чарльза снова. На беду, тот как раз слегка повернулся, то ли случайно, то ли пытаясь хоть как-то защититься, и ремень хлестнул его прямо по ране, перевязанной грязным платком.       Реакция была мгновенной и ужасной. Чарльз распахнул глаза и закричал. Это был хриплый звериный крик, чисто телесная реакция на невыносимую боль. От этого крика Реведор вздрогнул. Чарльз бессильно повис на ремне, почти лишившись сознания. В полной тишине Реведор шагнул к Тобиасу, вырвал у него ремень и дал парню пощёчину, от которой тот упал на колени.       — Я сказал, по одному разу, — хрипло сказал Реведор. У него кружилась голова. Это жара, сказал он себе. Жара и запах крови и пота от пленника. Он поднял рваную рубаху Чарльза с земли и тщательно вытер окровавленный ремень, потом надел его обратно. Затем шагнул к Чарльзу и перерезал ремень на его руках. Парень рухнул на траву, как марионетка, у которой разрезали ниточку, тихо вздохнул, прижимая к груди дрожащие, онемевшие руки. Реведор наступил ему на шею своим дорогим узким сапогом из аллигаторовой кожи:       — Где немец? Где мои деньги? Где твой господин?       Чарльз не ответил. Реведор надавил сильнее, заставляя его откинуть назад голову. В груди его бушевала буря непонятных для него самого чувств. Сначала это было удовольствие — видеть, как сильный человек терпит боль. Потом раздражение — почему он не ломается? А теперь... видеть его у своих ног, обессиленного, с беспомощно вытянутой шеей… Тело отозвалось на это зрелище. Он чувствовал жар внизу живота, пульсацию, которую не мог игнорировать.       – В ящик, – прохрипел он, едва узнавая собственный голос. Чарльз вздохнул от боли, когда его схватили за ободранные запястья и потащили из-под тени магнолии на освещённое ярким солнцем поле. Там он увидел страшное сооружение – врытый глубоко в землю железный ящик, похожий на гроб. Дверь, тяжёлая, с решёткой вверху, зияла как пасть. Этот "инструмент" времен рабства источал запах ржавчины, старого пота и отчаяния.       – За кражу собственности. За дерзость. За то, что поднял руку на белого человека, – голос Реведора был ледяным. Ржавые петли взвыли, когда бандиты с трудом подняли крышку. Внутри, среди паутины и песка, лежал скелет — почерневшие кости, опутанные ржавой цепью.       — Видишь? — Реведор потянул за цепь, вытаскивая наружу кости. — Здесь умирали такие, как ты. Глупые. Упрямые.       Чарльз скрипнул зубами, но не проронил ни слова. Ни мольбы, ни проклятия. Только ненависть в тёмных глазах, устремленных на Реведора, когда бандиты грубо толкнули его сильное тело в узкое, раскалённое за день чрево ящика. Дверца захлопнулась с оглушительным лязгом. Засов щёлкнул.