Дорога в ад

      Солнце палило без жалости. Металл раскалился так, что от ящика шел дрожащий воздух. Внутри было адски тесно. Чарльз мог лишь слегка согнуться. Железо, нагретое лемойнским солнцем, жгло кожу при малейшем прикосновении. Воздух был густой, спертый, пропитанный запахом ржавчины и его собственного пота. Дышать было мучительно. Каждый вдох обжигал легкие, каждый удар сердца отдавался пульсирующей болью в ране на бедре. В крышке ящика были маленькие отверстия, чтоб наказанный не задохнулся раньше времени, и солнце, пробиваясь сквозь них, било прямыми лучами, как раскаленными иглами. Минуты растягивались в часы. Сознание плыло. Он пытался медитировать, отрешиться, как учил его когда-то старый шаман его племени, но боль от ожогов, нехватка воздуха и паническое чувство заточения были сильнее. Тело слабело, покрывалось волдырями, язык прилип к нёбу. Он терял счет времени, борясь с темнотой, надвигающейся изнутри.       Глухой стук о крышку. Ещё один. Издевательский смех:       — Эй, дикарь! Как там? Не замёрз?       — Перестаньте, идиоты! — рявкнул хриплый голос. — Босс будет недоволен! Займитесь делом!       Бандиты, которые сидели развалившись в тени и бросали в ящик камни, недовольно поворчали, но послушались, а старик Ромен, утирая покалеченной ладонью пот со лба, зашагал по скрипучим ступенькам в усадьбу.       Реведор был у себя в кабинете. Он снова смотрел на план форта, но не видел его. Кровь бурлила в жилах. Голова шла кругом. Он не мог сосредоточиться. Что с ним происходит?!       И во время учёбы в Париже, и здесь, в Лемойне, он спал с проститутками. Чувственность у него была здоровая, и когда возникали похотливые желания, он без всяких угрызений совести шёл в проверенный дорогой бордель со здоровыми женщинами. К своим двадцати семи годам он перепробовал все виды секса, изучил все оттенки удовольствия, но головы он никогда не терял. Он исследовал живые тела в борделях с таким же холодным любопытством, как мёртвые в анатомичках, и смеялся над разговорами о трепете души и волнении сердца: все возвышенные чувства, восторги и экстаз - лишь результат стимуляции нервных окончаний, и только. Женщинами он наслаждался, но не любил. Они казались ему слабыми и глупыми созданиями. Конечно, когда он добьётся своей цели, то обязательно женится, чтоб продолжить род. Женится на чистой здоровой девушке из хорошей семьи, выберет пару разумом, а не страстью.       Но сейчас он с ужасом понял, что в его жизнь впервые пришла настоящая страсть. Та самая невыносимая, жгучая, сводящая с ума страсть, которую он никогда не испытывал, о которой никогда не мечтал, которую всегда считал бредом. Он думал об этом цветном, и его трясло от желания и отвращения. Ладно бы он захотел белого, того же Тобиаса, мальчишка рассказывал, как его насиловали на каторге, значит, есть в нём какая-то слабость, червоточина в мужественности… но желать цветного! Существо, более близкое к животному, чем к человеку!       Положительно, он сходит с ума. Нужно убить этого выродка. Просто застрелить его и забыть об этом, и к чёрту деньги…       … но воспоминания о том, как хорошо Чарльз дрался, даже раненый, задевали самую рациональную часть его души. На что же он способен здоровый и отдохнувший?       — Шарль, какого черта?       Реведор вздрогнул, утёр пот со лба, посмотрел ничего не выражающими глазами на Ромена. Тот стоял в дверях, уперев руки в бока. Справившись с собой, Реведор хрипло спросил:       — Где Элмер?       — Мы закопали его в лесу. И если этот твой зверь сдохнет, Элмер умер зря.       — Не сдохнет, — Реведор отмахнулся. — Отец рассказывал, самых буйных могли там сутками держать, а сейчас и двух часов не прошло.       — Если он умрет, то ты не сможешь его использовать.       Реведор поднял голову. Ему понравилось это слово. Использовать… это идея. Он заставит этого дикаря заплатить за принесённый ущерб. Отправит его в Форт Блан, против Ночных людей. Пусть узнает, сколько их там и как с ними справиться. А если погибнет — даже лучше, с глаз долой из сердца вон.       — Ты прав, — он шагнул прочь из комнаты, на пороге остановился и велел Ромену: — Прикажи принести чистую воду.       Снаружи солнце уже клонилось к закату, воздух был душным и влажным, с близкого болота наползали запахи цветов и гнилой воды. Реведор взглянул на ящик и его передёрнуло: он выглядел как уродливый струп на лице земли. Клод и еще несколько бандитов, лениво развалившись в тени, посмеивались и швыряли в крышку ящика камни.       — Прекратить! — велел Реведор. Он не кричал, даже не повысил голос, но рейдеры тут же послушались, кое-кто виновато отвёл глаза. — Достаньте его.       Клод поднял бровь:       — На хрена?       На лице у него был огромный синяк, оставленный кулаком Чарльза. Реведор шагнул ближе, спросил спокойно, почти ласково:       — Ты ослышался, Клод? Я сказал — достаньте! Запереть в тёмной. Пусть остынет.       Бандиты переглянулись, но послушались. Снова загремел засов, заскрипели ржавые петли, и крышка откинулась. Стиснув кулаки, Реведор смотрел, как трое рейдеров, толкаясь и мешая друг другу, с трудом достают из ящика тело и бросают его на землю. Чарльз не шевелился. Глаза его были закрыты. Искусанные губы припухли, на подбородке запеклась кровь. На коже тут и там багровели пятна ожогов, местами пузырились волдыри. В воздухе запахло кровью, ржавчиной и чем-то ещё более мерзким. Рейдеры много чего повидали, но сейчас вдруг притихли, на лицах читалось отвращение и страх, даже мясник Клод помрачнел. Реведор понял: они думают о том, каково будет оказаться в этом ящике, если боссу что-то не понравится. Но тут же пришла другая мысль:       я могу прикоснуться       Просто проверить, жив ли. Никто ничего не заподозрит. Он ровным шагом подошёл к Чарльзу и наклонился, дотронулся до шеи. Влажная от пота и крови кожа была очень горячей. Под ней ощущались мышцы, сейчас обмякшие и обессиленные, и еле-еле трепещущий пульс.       — Жив. В тёмную.       “Тёмной” называли низкий каменный сарай с одним крохотным окошком, стоявший на краю владений. Когда-то именно там маленький Шарль прятался, пока Тэвиш Грей убивал его родителей. Сейчас там держали пленников, не настолько ценных, как Штальберг, а таких, которых потом не выпускали. Здесь на стене висели хорошо смазанные кандалы, а земляной пол и каменные стены пахли старой кровью и страхом.       Чарльз пришёл в себя как раз в тот момент, когда его приковывали к стене. Он тяжело дышал, его глаза смотрели в пустоту.       — Воды, — велел Реведор. Клод поднял ведро и опрокинул на пленника. Вода хлынула по его лицу, груди, смывая кровь и пот. Чарльз вздрогнул всем телом, как от удара. Его губы, потрескавшиеся от жажды, инстинктивно приоткрылись, но он не проронил ни слова, ни стона. Только облизнул губы, собирая с них капли влаги. Реведор снова ощутил раздражение, смешанное с восхищением. "Чёрт возьми, он даже сейчас не сгибается. Убить его будет глупо. Я усмирю этого зверя и заставлю служить”.       — Все вон. Ромен, накорми людей и… подготовь мои инструменты.       …Наступила ненастная ночь. Снова, как в ночь исчезновения Штальберга, на Лемойн обрушилась буря. Порывы ветра гнули стволы деревьев, срывали крыши с ветхих лачуг в черном квартале Роудса. Звери и люди попрятались, птицы замолчали. Дождь лил, как из ведра.       Тьма в сарае была густой, как смола, но свет керосиновой лампы, которую Реведор нес перед собой, разрезал ее дрожащим оранжевым кружком. Он ненавидел темноту – с детства, с этого самого сарая, где прятался, пока Тэвиш Грей расправлялся с его родителями. Но сейчас не это заставляло его руку слегка дрожать.       Дверь скрипнула. Чарльз, прикованный к стене, поднял голову. Длинные черные волосы падали на его лицо и грудь.       — Больно тебе?       Чарльз не ответил, только снова закрыл глаза. Реведор шагнул вперёд и прижал к губам Чарльза фляжку. Тот судорожно вздохнул и начал пить медленно, маленькими глотками, хотя по тому, как его трясло, было видно, как ему хочется выхлебать всё единым махом. От него несло жаром, как от печки, из лопнувших волдырей сочилась сукровица. Глаза всё ещё были закрыты, ресницы дрожали… Реведор изучал лицо пленника с тем же вниманием, с каким когда-то изучал анатомические атласы. Этот человек, с его широким носом, полными губами, всем тем, что Реведор с детства привык считать чертами низшей, уродливой расы, казался ему сейчас воплощением какой-то дикой, первозданной красоты, не имевшей ничего общего с его собственной утончённой, холёной внешностью. Это противоречие сводило с ума, вызывая знакомую смесь гнева и восторга. Он не мог оторвать взгляд.       Идея, пришедшая ему в голову наверху, казалась теперь гениальной и неизбежной. Приручить этого зверя. Сделать его своим. Не просто сломать, а подчинить. Заставить добровольно принять его власть. Это было достойно его ума, его храбрости. И это заглушало стыд – ведь это была не похоть, а стратегия. Превосходство.       Реведор отнял фляжку, отступил назад. Чарльз поднял голову, посмотрел на него. Его взгляд, недавно горевший яростью и презрением, сейчас был просто уставшим.       — Я спросил: тебе больно?       — Да, — сказал Чарльз так безразлично, как будто хотел добавить: “тебе-то что?”       — Это хорошо. Тедди было всего восемнадцать. Совсем мальчишка. Элмер рассказал мне, что он молил о пощаде, а ты улыбался, добивая его. Это правда?       Глаза Чарльза вспыхнули.       — Я не убиваю ради забавы.       — Хочешь сказать, мой человек солгал?       — Думай, что хочешь. Я тебе всё сказал.       — Расскажи, как всё было. Кто рассказал тебе про немца?       — Никто. Я поехал на охоту. Нашёл разгромленный лагерь в Дьюберри-Крик.       — Я сам схватил Штальберга. Я велел своим людям не трогать его жену и детей. Ты видел женщину и мальчишку с девчонкой?       Чарльз посмотрел ему в глаза пристально, как будто пытался уличить во лжи — уличить во лжи его, белого джентльмена! Потом медленно кивнул:       — Да. Девочка сказала, что отца похитили. И я решил помочь. Она не знала, кто его увёз и куда, она вообще с трудом говорила по-английски, — добавил он быстро, и это стремление выгородить девчонку было еще оскорбительнее. Он должен знать, что джентльмены не воюют с детьми.       — Как благородно, — презрительно скривил губы Реведор. — Тогда как же ты нашёл его?       Чарльз посмотрел на него так, будто тот задал невероятно глупый вопрос:       — Оттуда шёл след. Я пошёл по нему.       — След? В тот день был дождь.       Чарльз только пожал плечами и поморщился от боли в вывернутых суставах. Реведор смотрел в его тёмные глаза, пытаясь понять, что он не договаривает. Но на самом деле он уже поверил. Девчонка действительно не могла знать, куда увезли её отца. Этот дикарь действительно пришёл в Клементс-Пойнт по следу. Прошёл больше двух миль, от самой границы штата, под дождём. Сквозь пелену раздражения пробилось слабое восхищение. Сглотнув, он резко задал следующий вопрос:       — Как погиб Тедди?       Чарльз замолчал, его грудь тяжело вздымалась. Потом, сквозь зубы:       — Он... просил пощады. Но когда я хотел его отпустить, он вдруг бросился на меня с ножом. И я выстрелил.       И Реведор вдруг поверил. Потому что в глазах Чарльза была боль. Не за себя — за мальчишку, которого ему пришлось убить.       — А остальные?       — Остальных я не хотел щадить. Твои люди похитили отца на глазах детей. Это... недостойно.       — Хочешь сказать, мои люди — недостойные? А ты что, достойный?       Чарльз не ответил. Реведор навис над ним:       — Ты думаешь, что прав, потому что ты сильный. Право сильного — это я понимаю. Я сам действую по этому праву. Но силу можно сломать… я мог бы убить тебя, но это слишком просто. Я могу искалечить тебя. Сломать колени, раздробить пальцы, выбить зубы. Будешь ползать в грязи и жрать грязь, как червь, пока не сдохнешь.       Чарльз презрительно усмехнулся и ничего не сказал.       — Смешно тебе? А если я проделаю всё это с твоим белым приятелем, тоже будешь смеяться?       Чарльз не ответил, но его зубы сжались, лицо стало напряжённым. Реведор улыбнулся:       — Элмер, которого ты убил, точно помнил, что вас было двое. Да, сегодня ты врал, что был один. Но знаешь, что это доказывает? Этот человек дорог тебе. И я его найду, Чарльз. Тебя же нашёл.       Реведор отошёл в угол, кинул взгляд на брошенную в кучу одежду пленника:       — Сапоги без шпор... Любишь свою лошадь? Не хочешь делать ей больно?       Чарльз опять промолчал. Но в том, как прервалось его дыхание, Реведор уловил страх. Он открыл дверь сарая и крикнул во тьму:       — Тобиас!       От коновязи приблизилась тонкая тень. В темноте заблестели настороженные глаза Тобиаса и любопытные глазки хорька, что сидел у него на плече. Реведор махнул рукой:       — Приведи его кобылу.       Он буквально спиной ощутил, как Чарльз напрягся. Не оглядываясь, он улыбнулся. Тобиас вернулся, ведя в поводу чубарую лошадь, низкорослую, с крепкими ногами. Она была напугана, недовольно фыркала, но голод и страх лишили её сил сопротивляться.       — Какой я забывчивый, — со спокойной усмешкой сказал Реведор. — Надо было приказать хотя бы напоить её. Но ты меня так разозлил, что совсем вылетело из головы. Какая славная пони. Как её зовут?       — Тайма, — хрипло ответил Чарльз.       — И что это значит?       — Гром.       Реведор замер. Потом вдруг рассмеялся, весёлым, почти нормальным смехом. Чарльз поднял голову, в его глазах было удивление. Реведор покачал головой:       — Моего коня зовут Тоннэр. Это тоже “гром”. По-французски. Забавно: не только нас, но и наших лошадей зовут одинаково. Но у меня ахалтекинкий конь, чистокровный. А у тебя… аппалуза… не самая благородная порода. Впрочем, они славные зверушки. Сильные, выносливые, верные… Вот только есть у них одна слабость: глаза… часто слепнут… даже в молодости, — он шагнул к Тайме, оглянулась на Чарльза через плечо. — Твой друг пока что далеко. А кобыла уже здесь.       Вот тут Чарльз не выдержал. Глаза его сверкнули, руки напряглись, бесполезно дёргая кандалы:       — Ты не тронешь её.       Довольный, Реведор широко улыбнулся, сверкнув белыми, как жемчуг, зубами. Но улыбка тут же стала другой: спокойной, ироничной, высокомерной:       — Я могу сделать с ней всё, что захочу. Она в моей власти. И Штальберг был в моей власти…и ты тоже, дикарь. Теперь ты моя собственность, моя вещь. Захочу — сломаю. Ты придумал, где мне найти тысячу долларов?       Чарльз медленно прикусил губу, потом кивнул. Реведор снова махнул рукой:       — Тобиас, уведи кобылу и дай ей попить.       Он закрыл за собой дверь, подошёл к Чарльзу. Тот облизнул губы и заговорил прежним ровным голосом:       — Тысяча – это награда за мою голову. Но в этом штате за меня столько не дадут. Три года назад я убил офицера армии США. Далеко отсюда, в Скалистых горах. Меня до сих пор ищут.       Он убил офицера Армии США. За что? Да не всё ли равно, у индейца может быть для такого тысяча поводов. Но Реведор вдруг почувствовал: каким бы ни был этот повод, он поймёт его. Ведь он сам ненавидел солдат победившей армии. Сквозь пелену злости пробилась новое чувство. Волнение. Сопереживание. Он мысленно дал себе пощёчину. Перед ним не человек, а зверь, дашь слабину – укусит, сбежит. Использовать. Его надо использовать.       Он медленно засмеялся:       — Вот какой твой план! Хочешь, чтобы мы тащили тебя через всю страну, а твой друг тем временем исчезнет? Ты умный... но не такой умный, как тебе кажется.       Он шагнул к Чарльзу, сжал его подбородок, приподнял лицо. Чарльз сузил глаза, но не дёрнулся, терпя прикосновение, как терпел удары. Реведор сильнее сжал пальцы, боясь выдать свою дрожь. Кожа под его пальцами была грубой от короткой щетины, обветренной, но... такой приятной.       — У меня другой план. Ты будешь работать на нас. Делать все, что я скажу. Пока долг не отработаешь.       Он наклонился ближе, так, что жар воспалённой кожи обжигал губы:       — А если откажешься... для начала я выколю глаза твоей лошади.       В тёмных глазах мелькнул страх. Реведора затопило удовольствие, более жаркое, чем недавний гнев.       "Да. Бойся. Бойся меня."       Но вместе с этим пришло что-то еще – тоска. Резкое и странное желание, чтоб этот человек смотрел на него без страха и ненависти. С преданностью. С восхищением. С желанием… Реведор чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он вспомнил женщин, которых покупал. Многое из того, что он с ними делал, можно сделать и с мужчиной. Неужели сейчас ему придётся пойти на это, чтоб избавиться от наваждения? Это же… отвратительно!       – Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил Чарльз. Реведор вздрогнул, вырванный неожиданным вопросом из бури мыслей.       – Это значит “да”?       Чарльз прикрыл глаза. Потом снова посмотрел на Реведора, холодно, зло.       – Да.       Реведор провёл пальцем от подбородка по линии челюсти — твёрдой, словно высеченной из камня. Прикоснулся к мочке уха, неожиданно мягкой, как бархат. Чарльз не отводил глаз. В них горел гнев — глубокий, тлеющий, как угли под пеплом. Он дрожал. И Реведор дрожал тоже.       — Что ж...       Его голос сорвался, стал низким, хриплым.       — Вот мой первый приказ.       Он наклонился так близко, что их дыхание смешалось.       — Поцелуй меня.       В тишине потрескивала лампа, где-то снаружи кричала сова. Чарльз не двигался. Но Реведор чувствовал — сейчас что-то сломается. Навсегда.       Чарльз двинулся резко, без колебаний, его губы грубо прижались к губам Шарля, сухие от жажды, горячие, как раскалённый металл. Поцелуй был коротким, вызывающим, словно удар. Он тут же отпрянул, глядя на Реведора исподлобья — в его глазах горел вызов, ненависть, готовность к бою.       Реведор ни о чём не думал. Его рука обхватила шею Чарльза, пальцы вцепились в волосы у затылка. Он притянул его обратно — уже не прося, а требуя. Их губы соединились снова, но теперь это был не вызов, а поединок. Реведор надавил на горькие от крови губы языком. Чарльз не поддавался. Его челюсть была напряжена, зубы стиснуты. Реведор чувствовал это не только губами, но и всем телом — мужскую силу, упрямство, ярость.       И хотел больше.       Желание разливалось по телу, жгло живот, сводило пальцы судорогой. Он хотел прижать Чарльза к стене так, чтобы тот застонал, укусить его, чтобы почувствовать его боль, услышать, как тот прошепчет его имя — не в ярости, а в мольбе. Но больше всего он хотел, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался.       Но он закончился. Реведор дышал тяжело, губы горели. Чарльз смотрел на него без страха, без покорности, только с немым вопросом:       "И что теперь?"       Реведор не знал ответа. Но знал одно: назад дороги нет.       — Хорошо, очень хорошо, — проговорил он внезапно осипшим голосом. — Ты умнеешь. Становишься разумным существом, которое понимает, где его выгода и когда лучше подчиниться.       Он снял с пояса ключи, открыл оковы. Чарльз рухнул на колени и вскрикнул от боли в раненой ноге. Его голова коснулась бедра Реведора. Случайно. Мимоходом. Но Реведор вздрогнул, как от удара. Чарльз отпрянул, прижался к стене, закрыв глаза. Он дышал тяжело, с присвистом, его оскаленные зубы поблёскивали в свете лампы, рука судорожно зажимала рану. Реведор тоже отшатнулся, сжал кулаки.       — Сейчас я обработаю твои раны. Не вздумай сопротивляться или пытаться сбежать — или кишки твоей лошади выпущу.       Чарльз не ответил. Боль лишила его остатков сил и сознания, и он неподвижно застыл на земляном полу. Реведор долго смотрел на него, а потом резко открыл свой медицинский чемоданчик. Взял ведро и тряпку, начал вытирать с кожи Чарльза кровь и сукровицу. Раны на спине промокнул спиртом, ожоги смазал травяным настоем. Потом наложил бинты. Его движения были скупыми и жёсткими, без тени врачебного сочувствия. В голове у него клубился горячий туман. Его враг, внушивший ему эти отвратительные мысли, без сознания. Он может прямо здесь и сейчас сделать то, что хочет, и потом просто оставить его умирать.       Но тогда он станет таким же жалким, омерзительным насильником, как люди Тэвиша Грея, глумившиеся над уже мёртвой Лоретт Реведор. Шарль помнил, как смотрел на её окровавленное тело в обрывках разодранного платья, повешенное рядом с телом мужа. И потом… уничтожив Чарльза сейчас, он не получит никакой выгоды.       “Я заставлю тебя захотеть этого, — поклялся он, глядя в полумёртвое лицо. — Я сделаю так, что ты сам меня попросишь”       Забрав инструменты, он вышел из “тёмной” решительным и спокойным шагом. Дождь уже прекратился, и воздух стал душным и влажным.       Он не видел, как из темноты на него смотрит Тобиас. Глаза парня были полны страха и… разочарования. Он молча гладил по голове хорька, что доверчиво спал за пазухой. Потом нервно посмотрел на небо, с которого больше не лило. И тихо побежал к лошадям, что сбились в кучу под навесом. Пятнистая кобыла услышала шаги, подняла голову, но, поняв, что это не Чарльз, сердито фыркнула.       — Тихо ты, — ругнулся на неё Тобиас, распутывая привязь. Таясь в тени, он вывел Тайму за пределы лагеря. Лошадь ворчала, но не сопротивлялась. Она была напугана и очень устала. Убедившись, что их никто не видит, Тобиас хлопнул кобылу по крупу:       — Пошла отсюда! Вон!       Лошадь еще раз фыркнула и бесшумно скрылась в тени. Тобиас постоял ещё и поспешил вернуться в лагерь. Хорёк проснулся, спрыгнул на землю и побежал во тьму охотиться. Тобиас оглянулся на тёмную, где лежал человек, который спас его зверька от пули, и чью лошадь он только что отпустил.       “Мы в расчёте, Чарльз, — подумал Тобиас. И поскорее ушёл.