Дорога в ад

      После перестрелки на ферме Артур приехал в лагерь усталый, как собака. Даже не сбросив сапоги, припорошенные красной пылью, и не смыв с себя копоть и грязь, он грохнулся на койку и уснул. Завтра, конечно, Сьюзан будет рвать и метать: она терпеть не могла грязь и всегда заставляла всех вовремя мыться. Но сегодня он так устал, что ему было всё равно.       Проснулся Артур уже утром. От неудобной позы болело всё тело, грязная одежда неприятно липла к коже. Он со стоном потянулся, встал и поплёлся к реке, игнорируя смех и шуточки девушек. На берегу он разделся, влез по шею в воду и несколько раз нырнул, потом поплавал и вернулся на берег. Карен бросила на траву чистый комбинезон, джинсы и рубашку, и сгребла грязную одежду в корзину:       — Вы же в курсе, мистер Морган, что сапоги надо чистить с вечера, чтоб утром надевать на свежую голову?       — Ах, мисс Джонс, я буду вам очень признателен, если в следующий раз вы их с меня и снимете.       — О, сэр, я снимаю с мужчин сапоги лишь для того, чтоб загнать скупщику. Хотите, чтоб леди вам сапоги чистила — делайте предложение.       — Мисс Джонс, выходи за меня! — заорал Шон с другого конца лагеря. Карен не успела ответить, потому что в ответ Шону тут же закричала мисс Гримшоу:       — Раз у вас такой отменный слух, мистер Макгуайр, то сделайте наконец то, о чем я прошу вас со вчерашнего вечера, и наколите дров!       — Чой-та? Это Чарльз должен делать, — отмахнулся Шон. Артур оглянулся, ища взглядом Чарльза, но его нигде не было. Если подумать, он его со вчерашнего утра не видел… наверное, устал, и до сих пор спит. Артур оделся и пошёл колоть дрова сам: всё равно ему хотелось размяться, а Чарльз пусть отдохнёт.       Когда он относил нарубленные дрова к Пирсону, повар был мрачнее тучи. Сэди Адлер, которая помогала ему готовить, тоже выглядела раздражённой.       — Опять одна похлёбка из фасоли! Где, чёрт возьми, этот Чарльз? — бурчал под нос Пирсон.       — Как будто больше некому охотиться, — огрызнулась Сэди. — Я уже говорила, что я умею ходить на зверя, но меня каждый раз отправляют на кухню! Сил нет слушать твои жалобы, толстяк!       — А ну не нарывайся, дамочка! Датч сказал, на кухню, значит, на кухню!       — Я тебе не дамочка, понял?!       Артур едва обратил внимание на перепалку. Он почувствовал лёгкую тревогу. Он оглянулся в сторону палатки, которую Чарльз делил с Биллом и Хавьером. Билл крепко спал, похрапывая во сне. Хавьер уже пробудился и сидел перед зеркалом, аккуратно подстригая свои усы тонкими ножницами. Спальник Чарльза был свернут. Похоже, его не трогали со вчерашнего утра. Заметив взгляд Артура, Хавьер отвернулся от зеркала и усмехнулся:       — Ай, hermano, хватит киснуть! Поехали на реку — я знаю место, где водятся такие окуни, что никакого мяса не захочется.       Артур хмыкнул, но взял протянутую удочку.       — Ладно. Только если ничего не поймаем — будешь Пирсону объяснять, почему ужин опять из консервов.       Они уже выезжали из лагеря, когда Пирсон высунулся из-за котла и рявкнул:       — Эй! Если встретите Смита — скажите, чтобы тащил сюда хоть что-нибудь! Мы тут с голоду помираем!       Артур махнул рукой, не оборачиваясь, но в груди что-то сжалось. Чарльз никогда не задерживался так долго. Никогда.       — Что-то не так? — Хавьер нахмурился, заметив, как Артур стиснул поводья.       — Нет. Всё в порядке.       Но он лгал. И Хавьер это знал.       …Река блестела под солнцем, как расплавленное серебро. Хавьер забросил удочку, лениво раскачиваясь на камне.       — Так о чём думаешь?       Артур молчал, глядя на воду. Он едва замечал собственный поплавок, лениво качающийся на лёгких волнах. О чём он думает? О линчевателях, творящих самосуд, о расистах, которые терроризируют этот штат. О том, что Чарльз никогда не пропадал надолго. В груди холодело от гнева и страха. Вдруг он увидел, как на другом берегу в реке отразилась лошадь. Она высунулась из кустов и начала жадно пить. Артур вскочил на ноги.       — Нет... — вырвалось у него, и сердце сжалось ледяной рукой. Это была Тайма, пятнистая кобыла Чарльза. Но не та ласковая, ухоженная лошадь, что он знал. Она была вся испачкана грязью, вздрагивала от каждого шороха. В ее спутанной, свалявшейся гриве застряли клочья серого древесного мха — примета глухих, болотистых чащоб.       — ¡Dios mío! — воскликнул Хавьер, тоже вскакивая. — Это же лошадь Чарльза!       Артур огляделся по сторонам. Река Камасса была не широкой, но опасной: дно илистое, вязкое, течение быстрое и коварное. К тому же в её мутной воде прятались аллигаторы. Как переправиться на другой берег? Разве что ехать к мосту, который остался за поворотом, но вдруг Тайма к тому времени убежит? Он всё ещё думал об этом, а ноги уже сами несли его к Смоуки. Хавьер тоже не стал долго думать: пинком опрокинув ведро, он выпустил пойманную рыбу обратно в реку и побежал к своему жеребцу.       Другой берег был болотистым, грязным, заросшим спутанными, почти непроходимыми кустарниками, а в воздухе вились тучи москитов. Долго пришлось Артуру и Хавьеру петлять в зарослях, прежде чем они смогли подойти к измученной лошади. Артур подошел к Тайме, говоря с ней тихо, успокаивающе. Кобыла, впрочем, не собиралась убегать. Она совсем выбилась из сил и стояла в грязи, понурив голову. Артур погладил её, дал кусочек сахара. Его пальцы наткнулись на мох в ее гриве. Он посмотрел на темный лес по ту сторону реки, потом на следы копыт, ведущие в ту же сторону. Его лицо стало каменным.       — С ним что-то случилось, — голос Артура был низким и опасным. Вся его расслабленность исчезла, сменившись привычной, собранной яростью. — Он не бросил бы ее в таком состоянии.       Хавьер, не задавая лишних вопросов, кивнул. Они были бандитами, преступниками, но связь внутри банды была крепче стали. Они поехали по следу.       ***       В особняке Белль-Фонтено утро тоже шло своим чередом. Ромен готовил завтрак на всю банду и, как обычно, расстарался: в снятом с огня котле дымилось ароматное гумбо с креветками, овощами и острым перцем, а место котла над костром заняла огромная сковородка, на которой шкворчала яичница из двадцати яиц. Сам Ромен стоял у разделочного стола и с угрюмым видом кромсал огромным ножом тушку зайца, который утром попался в силки. Подошёл Клод, стянул кусок сырого мяса и прижал его к своему синяку. Ромен хряснул по столу тесаком:       — Куда лапы тянешь?       — Отстань, старик! Синяк болит, сил нет! — огрызнулся Клод и отошёл в сторону. Ромен сплюнул:       — Значит, сам это потом и сожрёшь. Тобиас! Иди-ка сюда!       Тобиас протянул жестяную миску, и Ромен ножом сгрёб туда печень и сердце зайца, добавив жилистые обрезки мяса. Сурово посмотрел на юношу из-под выгоревших бровей:       — Ты чего такой смурной?       Тобиас напрягся, и, не глядя на Ромена, буркнул:       — Каторга снилась.       — А, ну ясно. Позже загляни, — проворчал Ромен. Больше он на него не глядел, но они оба знали, что когда Тобиас будет помогать ему мыть посуду, Ромен сунет ему в карман шоколадку или яблоко. Ромен жалел мальчишку и неуклюже его опекал. Тобиас отошёл в сторону и поставил миску с требухой перед своим хорьком.       Реведор сидел на стуле на крыльце особняка и наблюдал, как просыпается и завтракает его банда. Его тёмно-золотые волосы были гладко зачёсаны и напомажены, щёки и подбородок выбриты, шею облегал безупречно белый воротничок и шёлковый галстук с серебряной булавкой, плечи и грудь — жилет из алой парчи, бёдра — брюки из тонкого дорогого сукна. Он выглядел, как настоящий джентльмен, и никто бы не догадался, что он проспал сегодня всего три часа, но наконец расшифровал остатки надписей на карте. Форт-Блан стоял на восточном берегу Камассы, на холме, который за последние тридцать лет, по мере того, как нищал штат Лемойн и приходили в упадок его дамбы и оросительные каналы, постепенно превратился в остров среди болота. У форта были мощные кирпичные стены шириной в пять метров, пять башен-бастионов и туннель, выходящий на берег реки. Под северной стеной скрывались подземные казематы. В третьем из них, если верить карте старого ветерана, и было спрятано золото.       Вот только сейчас Реведору было не до золота. Он думал о Чарльзе, и его взгляд постоянно стремился к запертой двери “тёмной”. Ему казалось, что сквозь запах летнего утра он ощущает запахи крови, ржавчины и горячей, мягкой кожи, и его пальцы непроизвольно сжимались, а мысли были заняты одним: продолжением вчерашнего «приручения».       Эти планы рухнули с треском веток и криками. Альфред, дежуривший на границе лагеря, вскинул было ружьё, но тут же махнул рукой и крикнул:       — Свои!       Во двор на взмыленной лошади ворвался Робби Лэдлоу, командир ещё одного отряда рейдеров. Приземистый, кряжистый, с лицом, навсегда покрасневшим от дешевого виски и ярости. Его короткая щетинистая шевелюра была мокрой от пота, а маленькие глазки горели злобой.       — Реведор! Вставай, блядь! — его голос был хриплым рёвом, вспугнувшим птиц с деревьев. Он грузно сполз с седла, с размаху плюнул в землю. — Греевские щенки разгромили укрытие у реки! Камилля де Мильмона схватили живым, сукины дети, отвезли в тюрьму в Роудс!       Реведор медленно поставил чашку с кофе на перила. Его лицо брезгливо дрогнуло, будто его отвлекли от важного дела назойливой мухой.       — Успокойся, Лэдлоу. Ты пугаешь моих лошадей.       — Какой, на хуй, покой?! — Лэдлоу подошёл вплотную, от него пахло перегаром и немытым телом. — Де Мильмон в дерьме! Я слышал, как шериф Грей похвалялся, что повесит его завтра в полдень!       Внутри всё замерло, а потом закипело. Это был... шанс. Помочь де Мильмону? Нет. Не только. Это был ключ к двери, за которой сидел Тэвиш Грей. Возможность нанести удар по тем, кто лишил его родителей и нормальной жизни.       — Роудс… – протянул Реведор, его светлые глаза стали похожи на осколки льда. Губы тронула тонкая, жестокая улыбка. – Шериф Грей... Да, это серьезно. Нельзя позволить, чтобы такие люди, как Камилль де Мильмон, гнили в его тюрьме. Это позор для всего Лемойна.       Лэдлоу, видя поддержку, оживился.       — А то как же! Позор! Надо его вызволить! Наказать этих ублюдков и сжечь Роудс дотла!       — Сожжение Роудса – пока излишне, – сухо парировал Реведор, уже мысленно рассчитывая силы. – Но нашего человека мы заберем. И шерифу Грею… напомним о том, что такое южная честь.       В его голосе прозвучала такая опасная нотка, что даже Лэдлоу невольно сглотнул.       — Клод! Морис! Тобиас! Готовьтесь, парни. Мы едем. Сейчас.       — С-сейчас? — от волнения Лэдлоу даже заикнулся. — Днём? Но шериф…       — Я как раз и ищу с ним встречи, — ответил Реведор голосом, не дающим возможности возразить. Он встал, его рост и осанка заставили приземистого бандита инстинктивно отступить на шаг. Больше не удостоив Лэдлоу ни словом, ни взглядом, он подозвал к себе Ромена и тихо приказал:       — Следи за пленником. Он должен остаться в живых. Если будет лихорадить, дай ему то средство, я тебе говорил.       — Слушаюсь, — пробурчал Ромен, мрачно отводя взгляд.       Путь в Роудс был быстрым и мрачным. Группа всадников во главе с Реведором на его золотистом жеребце Тоннэре наводила ужас. По пути им встречались фермеры, которые спешно сворачивали с дороги, и торговцы, замиравшие в немой мольбе. Реведор не обращал на них внимания. Он был сосредоточен, холоден и собран.       Несмотря на ранний час, городишко уже дышал усталой сонной жарой. На улице почти никого не было, но при появлении Реведора городок окончательно опустел. Ставни захлопнулись, двери закрылись. Реведор, не спеша, подъехал к зданию тюрьмы. На крыльце нервно переминался молодой помощник шерифа Арни — щеголеватый парень с нафабренными усами, чья самоуверенность мгновенно испарилась при виде золотоволосого всадника.       — Где шериф Грей? — спросил Реведор голосом, не предвещающим ничего хорошего.       — Его тут нет… — выдавил из себя Арни, отступая к двери. — Уехал… по делам…       Реведор улыбнулся, учтиво склонил голову:       — В таком случае, может быть, вы сможете мне помочь? Ведь это ваш долг, не так ли? Помогать, защищать?       Остальные рейдеры заулыбались, кто-то издевательски засмеялся. Бросив поводья Тобиасу, Реведор спешился и поднялся на крыльцо. Арни отступил назад, пятясь, хватаясь дрожащими руками за стены, но не за револьвер, о котором он совсем позабыл. Реведор схватил его за воротник и толкнул спиной вперёд в открытую дверь тюрьмы. Камилль де Мильмон, лежавший на койке за решёткой, вскочил, схватился за прутья, широко улыбнулся. Реведор окинул его взглядом       — Добрый день, месье. Я слышал, вас собираются вздёрнуть?       — Бонжуг’, мон ами Шаг’ль, — ухмыльнулся Камилль. — Слухи о моём повешении несколько пг’еувеличены.       Реведор посмотрел на Арни:       — И вправду, шерифа здесь нет. Вы не соврали, мистер Каннинг. Может, я не убью вас.       Арни стал серым от ужаса, прижался к стене:       — Он… он в салуне! Позвольте, я приведу…       Он попытался пробраться к двери. Реведор вздохнул, как человек, уставший от непонятливых детей. Молниеносным движением он преградил ему путь, и прежде чем Арни успел вскрикнуть, длинный изящный нож Реведора уже нашел его горло. Арни замер, боясь вздохнуть, напрочь позабыв про свой шофилд в кобуре. Реведор улыбнулся ему мягко, спокойно, как будто они были на великосветском приёме:       — Спасибо за сведения. Твой босс будет недоволен, узнав, что ты его выдал.       Арни нервно сглотнул, и при этом его горло само коснулось лезвия ножа. Он зажмурился. Всё так же улыбаясь, Реведор прошептал:       — Я ему не скажу. Окажу тебе услугу. Но и ты, Каннинг, будь готов оказать мне ответную услугу…       Арни открыл глаза, полные искреннего, детского страха, и еле заметно кивнул:       — Да. Да, мистер Реведор… сэр…       — Умница. Я мог бы забрать твою жизнь, но я умею ценить преданность. Преданность не мне, Каннинг. Преданность твоей родине, штату Лемойн. С этого момента ты будешь бороться за свободу вместе со мной. Но об этом никто не должен знать. Для всех ты останешься помощником шерифа. Но для меня ты будешь глазами и ушами в этом городе. Будешь рассказывать мне о каждом шаге Ли Грея. И, как знать… может, ты скоро станешь шерифом сам.       Страх ещё плескался в глазах Арни, но теперь там появилось что-то ещё. Надежда. Честолюбие. Жадность. Он снова кивнул, и Реведор убрал нож.       — Вот мой первый приказ. Расскажи всё про этого нового помощника. Имя, внешность, какое оружие, как дерётся. И о тех, кто ему помогал.       … Через несколько минут он вышел, ведя за собой Камилля де Мильмона.       — Mon ami! Mon héros! — Камилль захлебывался благодарностями. — Бг’атья мои! Вы спасли меня… а этот ублюдок Маг'к Джонсон, мой же человек, пг’едал меня! Г’ассказал людям шег’ифа всё и пг’о деньги, и пг’о твоё укрытие, Шаг’ль, и они его отпустили!       На лице Реведора появилась тень жестокой усмешки. Он вскочил на Тоннэра и гарцующей походкой подъехал прямо к салуну “Роудс Парлоу”. Подняв голову к балкону, он крикнул громко, чтобы слышал весь город:       — Ли Грей! Выходи и поговорим, как джентльмены!       Тишина в ответ была оглушительной. Никто не появился. Трусость шерифа была выставлена напоказ перед всем городом. Реведор громко рассмеялся — звук был леденящим и презрительным.       Он слез с коня и зашел в салун. Несколько пьяниц застыли со стаканами в руках. На втором этаже мелькнула какая-то тень и скрылась за игорным столом. Реведор усмехнулся, прошел к стойке, бросил на стойку серебряный доллар, стоивший больше обычного:       — Всем виски за мой счёт.       Дрожащими руками бармен налил рюмку. Реведор поднял её:       — Я пью за храбрых сынов Лемойна!       Затем он осушил рюмку и спокойно вышел. Он чувствовал себя прекрасно. Он публично унизил своего врага, освободил союзника, продемонстрировал свою силу. Веселье на его лице было искренним.       — А теперь, — сказал он, глядя на сияющего Камилля, его лицо снова стало холодным. — Теперь… Джонсон. Найдем его. Надо будет показать всем, что бывает с предателями.