Дорога в ад

      Тяжелый, спертый воздух “тёмной” наполнился запахами сырости, старой крови и болезни. Чарльз Смит лежал на жестком, пропитанном потом и грязью одеяле. Его могучее тело было картой боли: темные, зловещие синяки, воспаленные раны, волдыри, сочащиеся сукровицей. Лихорадка трясла его, заставляя зубы выбивать дробь даже в душном пекле. Он не сводил мутных от боли глаз с цепи, которая тянулась от запястья к стене. Не вырваться. Не сбежать.       Ромен тяжело опустился на ящик рядом. Его морщинистое лицо в тусклом свете, проникавшем сквозь крохотное оконце, казалось высеченным из старого потрескавшегося дерева. В руках он держал цинковый таз и тряпицу. Старик смочил тряпку и с неловкой, но осторожной силой прижал ее ко лбу Чарльза. Горячая кожа обожгла его мозолистые пальцы.       — Вот, пей, дикарь, – буркнул он, поднося жестяную кружку к пересохшим, потрескавшимся губам Чарльза. Тот сделал несколько жадных глотков и закашлялся, вода стекала по подбородку на грудь.       — Спасибо, – хрипло выдохнул Чарльз, откидываясь назад.       Ромен фыркнул, убирая кружку.       — Спасибо? – его голос зазвучал резко, саркастично. — Спасибо за то, что из-за тебя молодой хозяин потерял кучу денег? За то, что мне теперь тут нянчиться с тобой? — Он ткнул пальцем в сторону Чарльза. — Ты – обуза. Горячая, вонючая, подыхающая обуза. И мне приказано не дать тебе сдохнуть. Какая честь, а?       Старик покачал головой, его глаза сверкнули старой, накипевшей злобой не столько на Чарльза, сколько на ситуацию, на войну, на судьбу, превратившую его в сиделку для врага. Чарльз закрыл глаза, новый спазм боли скрутил его. Он проигнорировал слова, сосредоточившись на том, чтобы просто дышать. Слова старика были лишь фоном к его агонии.       — Спасибо за воду, – повторил он шепотом, уже теряя связь с реальностью. Ромен снова фыркнул, но намочил тряпку снова, стирая с кожи пот и сукровицу.       — Да уж... Рад стараться, – пробормотал он себе под нос, и в его голосе, сквозь злобу, пробивалась неуместная жалость к этому упрямому, изломанному человеку.       ***       Пыльная дорога на север из Лемойна была пустынна, пока по ней не понесся гул копыт. Телега Марка Джонсона, тяжело нагруженная жалким скарбом, с понурой старой клячей в упряжке, казалось, ползла, а не ехала. Жена Марка сжимала поводья в дрожащих руках, не отводя испуганных глаз с дороги, её бледные губы слегка шевелились, шепча молитвы. Сам Марк сидел позади, держа на перевязи руку, простреленную Артуром. На его коленях спал обессиленный сын-подросток, и Марк то и дело с нежностью проводил здоровой рукой по его тёмным волосам.       Их побег был обречен с самого начала.       Группа всадников во главе с Реведором на золотистом Тоннэре нагнала их без труда, окружив полукругом, отрезав путь к бегству. Жена тихо вскрикнула и стиснула поводья, но было уже позднл. Мальчик проснулся, с ужасом и яростью глядя на бандитов. Лэдлоу направил на Джонсона дробовик, его красное лицо расплылось в злобной ухмылке.       — Куда собрался, сукин сын? — проревел он.       Реведор подъехал ближе, его взгляд скользнул по жалкой телеге, по испуганным лицам женщины и мальчика-подростка, по самому Джонсону, который, побледнев, соскочил с телеги, встал между семьей и бандитами. Его ноги влажно хлюпали по бурой грязи, в которой чётко отпечатались следы телеги.       “Чуть позже — и мы бы опоздали, — подумал Реведор. Им очень повезло, что ночью была буря. Она не позволила Марку уехать раньше, она же превратила дороги в реки грязи, на которой так хорошо видны следы. Но если бы ночь была сухая, если бы Марк уехал раньше, его бы не догнали. Эта мысль отозвалась в нем холодным выводом: ему нужен тот, кто не упустит. Нужен Чарльз. Его чутье, его умение читать следы.       Жена Джонсона, рыдая, бросилась на колени прямо в грязь:       — Пожалуйста! Не убивайте его! Мы уезжаем! Мы больше никогда не вернемся! Мы ничего вам не сделали!       Реведор слез с лошади. Его движения были плавными, неспешными. Он подошел к ней, не обращая внимания на Лэдлоу, который уже готов был спустить курок.       — Встаньте, мэм, — произнес он безразлично. — Не стоит так унижаться, это недостойно вас.       Он посмотрел на Джонсона. Его голос зазвучал громко и четко, как приговор судьи, обращенный ко всем собравшимся.       — Марк Джонсон предал своего лидера. Отдал его врагам ради собственной шкуры. В нашей жизни, как и на войне, за это полагается только одно наказание. Такое же, какое получают дезертиры и предатели.       По его едва заметному кивку Лукас и Морис схватили Джонсона и поволокли к ближайшему крепкому дубу. Жена закричала, но Камилль с презрительной ухмылкой направил на неё пистолет, заставив замолчать. Сын Марка, вырвавшись из оцепенения, рванулся было на помощь отцу, но Лэдлоу грубо толкнул его прямо под колёса телеги и направил дробовик ему в голову.       Джонсона подняли, его руки завели за спину и связали верёвкой. Он застонал от боли в раненой руке. Реведор набросил на его большие пальцы рук петли из сыромятной кожи и привязал их к длинной верёвке, кивнул Клоду. Тот ухмыльнулся, перекинул верёвку через толстую ветку дерева и с силой дернул. Тело Джонсона взметнулось, его вес пришелся на хрупкие, страшно вывернутые суставы. Его первый крик был нечеловеческим — высоким, раздирающим, полным такой агонии, что у его жены подкосились ноги.       Его подвесили. Он болтался, как марионетка, с вывернутыми руками, и каждый его шевелящийся мускул отзывался новой волной невыносимой боли. Его крики не стихали, превращаясь в хриплые, захлебывающиеся вопли.       Реведор стоял и смотрел. Его лицо было бесстрастным. Он не улыбался, как Камилль. Не смеялся, как Лэдлоу. Не отворачивался, как Тобиас. Он наблюдал, как будто изучая интересное природное явление. Это было частью порядка. Правосудия.       Когда по лесу разнесся особенно громкий хруст, и Джонсон на секунду потерял сознание от боли, Тобиас резко согнулся пополам, и его вырвало прямо на сапоги. Его трясло. Из глаз текли слёзы. Реведор бросил на него короткий, ничего не значащий взгляд, но ничего не сказал. Слабость надо выжигать каленым железом, но не сейчас.       Джонсон пришёл в себя и снова начал кричать, его била сильная дрожь. Жена тоже кричала, цеплялась за ноги Камилля, умоляя отпустить мужа. Сын, прижавшись к колесу телеги, смотрел в пустоту и молча плакал. Бандиты хохотали. Реведор продолжал молчать.       Наконец, когда крики Джонсона ослабли до бессвязного стенания, Реведор кивнул:       — Достаточно.       Джонсона опустили на землю. Он лежал в грязи, рыдая, его руки были неестественно вывернуты, пальцы распухли и посинели. Реведор подошел, встал на колено рядом с ним и своими же руками, с пугающей аккуратностью, начал вправлять вывихнутые суставы. Джонсон закричал снова, но это уже был крик облегчения, смешанный с болью.       Реведор достал из кармана чистый платок, разорвал его на ленты и туго перевязал поврежденные кисти, обездвиживая их.       — Ты больше не сможешь стрелять из ружья, Марк, — произнес он спокойно, почти по-дружески. — Ты больше не сможешь держать нож. Ты больше не сможешь сжать кулаки без боли. Но через месяц, может, два, ты сможешь работать в поле. Идти за плугом. Таскать вёдра с водой. Даже выгребать навоз, если приноровишься держать вилы.       Он встал, отряхнул колени.       — Ты не хотел сражаться, значит, больше не сможешь. Наслаждайся мирной жизнью. Той, ради которой предал своих.       Он повернулся к своей лошади. Его люди смотрели на него в немом оцепенении, даже Лэдлоу на время лишился дара речи.       — Тронуть его семью — значит стать таким же, как он. Мы не трусы, — бросил Реведор через плечо, вскакивая в седло. — Пусть едут.       И он развернул Тоннэра и поехал прочь, не оглядываясь на плачущую женщину, на перепуганного ребенка и на сломленного предателя, которому он только что подарил долгую, полную физической боли и моральных мук жизнь. Его жестокое милосердие было страшнее любой пули. И оно навсегда отпечаталось в памяти каждого, кто это видел.       ***       Тяжелое, хриплое дыхание коней сливалось с какофонией болотной ночи – кваканьем лягушек, писком насекомых, шелестом тростника. Воздух висел теплой, зловонной пеленой, пропитанный запахом гнили и стоячей воды. Два всадника двигались призрачно-медленно по едва заметной тропе, их силуэты растворялись в клубящемся над черной водой тумане. Артур Морган ехал первым, его могучая фигура была напряжена до предела, как тетива лука перед выстрелом. Обычно острый, оценивающий взгляд сейчас пылал холодным, неистовым огнем, впиваясь во тьму. Каждый нерв звенел, каждая мышца готова была к взрыву. За ним, чуть сзади и в стороне, держался Хавьер Эскуэлла. Его рука не покидала рукояти револьвера, а черные глаза непрестанно сканировали чащу и топи, выискивая угрозу или знак.       Усталость Таймы, её грязные ноги и бока и – главное – тот специфический, длинный, влажный мох, запутавшийся в ее гриве, привели их сюда. Мох, который рос только в самых глухих, болотистых уголках Лемойна. Артур напряжённо вглядывался в отметины на грязной земле, вспоминая, как Чарльз учил его читать следы. Он понял, что испуганная и усталая Тайма ходила кругами, долго не могла выбраться из запутанного лабиринта болотных тропинок. Они с Хавьером сами чуть не заблудились, и лишь спустя несколько часов, глубокой ночью, добрались наконец до цели.       Фонарь Артура ответил покосившийся каменный столб с позеленевшей медной табличкой «Белль-Фонтено». За спиной тихо выругался по-испански Хавьер. Артур понял, почему: с веток толстых дубов, росших позади столба, списали тяжёлые плети мха. Они дошли до цели.       — Дальше пешком, — велел Артур севшим от жажды и усталости голосом. Они спрятали лошадей в зарослях и пошли вперёд. Под ногами шелестел шпороцветник, в свете фонаря красные полоски на его листьях казались свежими рваными ранами. В звёздном свете, проникавшем сквозь густые ветви дубов, мягко сияли цветы болотных лилий, но сейчас Артуру они больше не казались красивыми — они выглядели как тонкие скелеты ладоней, цепляющиеся за стены разрушенных хижин рабов. Крыши у этих хижин давно провалились, стены заросли плющом и мхом, но все равно казалось, что из-за пустых окон смотрят глаза, полные тоски и страха.       – Тихо, – прошипел Артур, внезапно останавливаясь. Хавьер мгновенно замер рядом. Артур медленно поднял руку, указывая сквозь разрыв в корявых кипарисах и свисающих, как саваны, мхах. Там, в призрачном свете луны, едва пробивавшемся сквозь туман, вырисовывался силуэт. Не дом – призрак былого величия. Массивное, некогда величественное строение, поглощенное болотом и временем. Стены, облупленные и покрытые плесенью, местами провалились. Крыша просела. Окна зияли черными дырами, лишь в одном, на первом этаже, тускло мерцал желтый, неровный свет – свет лампы. Тишина вокруг была гнетущей, зловещей, нарушаемой только болотной жизнью. Но Артур, опытный охотник и боец, сразу уловил неладное. Движение у покосившейся конюшни. Фигура, замершая в тени у дальнего угла. Еще одна, притаившаяся за колонной полуразрушенного балкона. Часовые. Охрана. Не менее восьми человек, расставленных с мрачной эффективностью. Логово было настороже.       И тут они увидели его. Старик с сутулыми плечами вышел из низкого каменного сарая неподалеку от главного дома. В руках он нес жестяной таз с окровавленными, грязными бинтами. Его перекошенное, изуродованное картечью лицо было бесстрастным.       — Ромен! — рявкнул кто-то от костра. — Собери пожрать, босс обещал вернуться к ночи!       — Без тебя разберусь, — крикнул в ответ Ромен. — Иди сам с дикарём возись тогда!       — Делать мне нечего, — засмеялись в ответ.       Взгляды Артура и Хавьера встретились. Без слов было все понятно. Когда Ромен шагнул в заросли и начал выливать из таза окровавленную воду, Хавьер, бесшумный как тень, скользнул за старика. Его рука легла на рот Ромена, а лезвие ножа прижалось к горлу.       — Ни звука, — прошипел Хавьер. — Или твои кости станут еще одним украшением для этого прекрасного места.       Пока Хавьер держал старика, Артур рванул дверь сарая. Запах ударил в нос – сырость, земля, кровь… и сладковатый, тошнотворный запах гноя и лихорадки. В углу, на тощем одеяле, лежала темная фигура. Чарльз.       Артур замер на пороге. Сердце сжалось ледяными тисками. Его друг, всегда такой сильный, лежал без сознания. Лицо осунулось, покрылось испариной. Дыхание было поверхностным, частым, прерывистым. На руках, на груди, на бёдрах, видневшихся сквозь порванные хлопковые штаны, были… чистые, аккуратные перевязки. Это тот старик за ним ухаживал? Мысль мелькнула и тут же погасла под волной слепой, всепоглощающей ярости. Неважно! Они его пытали! Они довели до этого! Перевязки – лишь циничная попытка сохранить игрушку для дальнейших мучений! Звериный рык вырвался из груди Артура. Он кинулся к Чарльзу.       – Чарльз! Брат! – голос сорвался на хрип. Ответа не было. Артур нащупал пульс на шее – слабый, частый, как птичье сердцебиение. Лихорадка пылала в теле. Артур попытался поднять его. Звякнула цепь. Положив Чарльза на место, Артур бросился наружу.       – Хавьер, тащи старика сюда, – велел он тихим, но грозным голосом. При виде Чарльза Хавьер побледнел:       – Что же вы с ним сделали, твари? Артур, мы должны его увезти скорее!       Старик вдруг усмехнулся:       – Да увозите. Сдался он мне!       – Ключ, – железным голосом сказал Артур. Не глядя на него, Ромен вытащил из кармана ключ. Артур быстро расковал Чарльза и без промедления, с силой, рожденной яростью и отчаянием, взвалил бесчувственное тело себе на плечи, как мешок с зерном. Вес друга был тяжек, но адреналин и гнев придавали нечеловеческую силу.       Выйдя из сарая, все начали тихо продвигаться в сторону разрушенных хижин. Хавьер тащил Ромена за собой, старик пыхтел, но не кричал и не сопротивлялся. По лицу Артура струился пот, ноги подкашивались от усталости, но он смог тихо засвистеть, и среди теней мелькнула ещё одна, большая и чёрная тень. Смоуки. Умный конь шагал тихо, но внезапно дёрнулся, сердито заржал, взвился на дыбы. От его копыт стремительной молнией уползла в заросли змея.       – Что там происходит?! – заорали от особняка. Артур оглянулся. Бандит, что стоял на крыльце, вскинул винтовку, но Хавьер тут же ловко повернул Ромена, загораживаясь им:       – Ружьё в землю! В землю, я сказал! Или перережу ему глотку!       – Хавьер! К лошадям! Быстро! – бросил Артур через плечо, утаскивая Чарльза в ночь. Хавьер, пятясь и продолжая держать Ромена, последовал за ним. И в этот самый момент из леса выехал отряд всадников. Во главе — на своем золотистом жеребце — Шарль Реведор. Его глаза, привыкшие к темноте, мгновенно выхватили картину: его люди, растерянно опустившие оружие, его слуга в руках незнакомого бандита, и ещё один незнакомец рядом… незнакомец, несущий на плечах человека, которого он уже считал своей неотъемлемой собственностью!       На его обычно холодном и надменном лице появилось выражение чистой, немыслимой ярости. Казалось, воздух вокруг него затрещал от ненависти.       – Стоять! — его крик разорвал ночную тишину, дикий и животный. — Стоять, именем штата Лемойн!       – Пошёл ты, мразь! – крикнул Артур, уже посадивший Чарльза в седло своего коня. Сам он вскочил в седло позади. Хавьер расхохотался и швырнул Ромена в грязь, а потом легко взлетел на спину своего коня. Они рванули прочь, уворачиваясь от первых слепых выстрелов. Вне себя от ярости, Реведор поскакал за ними.       Казалось, шансов не было. Рейдеры знали каждую тропинку, каждую ловушку болот. Они окружали беглецов, сжимая кольцо. Лошади рейдеров устали и не могли бежать быстро, но и Смоуки и Боаз выбились из сил. Но Реведор не учел одного. Артур Морган был лучшим стрелком Датча. Даже в кромешной тьме, даже с драгоценной ношей в седле, его рука была тверда, а глаз — верен. Развернувшись в седле, он почти не целясь, выпустил две пули.       Первая настигла Альфреда, одного из самых ярых головорезов Реведора, прямо между глаз. Он замертво свалился с лошади. Реведор увидел это, обернулся на полном скаку. И это спасло ему жизнь.       Артур выстрелил снова, и вторая пуля, вместо того, чтобы разнести Реведору голову, сорвала с него дорогую фетровую шляпу и оставила на скальпе короткую кровоточащую рану. Это было не смертельно. Но это было на волосок от смерти.       Реведор вскрикнул от боли и ярости, лишь чудом удержался в седле, но потерял управление лошадью. Тоннэр громко взвизгнул, завертелся, преграждая дорогу другим всадникам. Люди замешкались.       – Босса ранило! — заорал кто-то.       Погоня захлебнулась. Ярость уступила место инстинкту самосохранения и долгу. Бандиты окружили Реведора, который, почти потеряв сознание, навалился на шею Тоннэру. Момент был упущен. Артур и Хавьер исчезли в ночи.