Дорога в ад

      Сознание вернулось к Шарлю Реведору волною боли и горького вкуса лекарств. Он с трудом открыл глаза, и первое, что он увидел, было озабоченное лицо старого Ромена.       — Шарль, мальчик мой... — старик говорил еле слышно, голос его осип. — Живой. Очнулся…       — Меня не так легко убить, — хрипло выговорил Реведор. Каждое движение отзывалось болью во всём теле. Он поднял правую руку, тяжёлую, будто закованную в кандалы, и потрогал голову. Пальцы ощутили сухие бинты.       — Сколько я пролежал?       — Два дня. Я думал, ты никогда не очнёшься.       — Пить.       Ромен поспешно протянул ему кружку. Попытался придержать голову, но Реведор настойчиво, хоть и не грубо, отвёл его руку. Он сел на кровати, перевёл дыхание, справляясь с головокружением. Взял кружку и медленно выпил воду. Рука чуть дрожала. В ушах гудело. “У меня сотрясение мозга”, подумал Реведор отстранённо, будто ставил диагноз кому-то другому. От воды стало лучше. Он огляделся.       Комната… изменилась. Реведор очень ценил те вещи, что остались здесь после родителей. После убийства Огюста и Лоретт сволочи Тэвиша Грея вынесли из дома всё мало-мальски ценное, но больше в дом мародёры не ходили: боялись призраков. Так что, вернувшись из Франции, Шарль обыскал весь дом. Он бережно отмыл и починил старую мебель, почистил оружие отца, собрал последние крупицы былой роскоши. Но он не терпел тесноты, поэтому сохранившуюся обстановку постарался равномерно распределить по самым прочным комнатам первого этажа. В его собственных покоях была кровать, письменный стол и маленький шкаф для всего необходимого. А сейчас в углу были свалены стулья, сундуки, тюки с вещами. Как будто сюда стащили всё из других комнат.       — Почему здесь такой беспорядок?       Ромен скривился:       — Потому что эти скоты пытались всё ценное вынести.       — Что? О чём ты?       — Эх, Шарль… Я говорил: не надо было лезть в эту историю с Форт Блан! Пока ты был ранен, Лэдлоу и де Мильмон перевернули всё вверх дном. Забрали папку с картой. Сманили с собой твоих людей, наобещали золотые горы.       Реведор закрыл глаза, чувствуя, как ярость пульсирует в висках. Предательство Лэдлоу было предсказуемо, как восход солнца. Но де Мильмон... Он вытащил того из петли. Спас его никчёмную жизнь. А в ответ — удар в спину.       — Пустяки, — проговорил он. — Все записи, все туннели и тайники... они здесь, — он слабо постучал пальцем по своему лбу. — И здесь, — он открыл глаза, указал взглядом на свой парчовый жилет, висящий на спинке стула. — Полагаю, распороть подкладку моей одежды они не додумались?       Ромен фыркнул:       — Нет, как и вскрыть половицы. Но там был неприкосновенный запас на чёрный день. Всего полсотни долларов. Ты же помнишь, много пришлось потратить в прошлом месяце, когда Алан, Джим и Зак свалились с жёлтой лихорадкой… хорошо, что эти гниды не знали, откуда я взял деньги. Но остальное они унесли. Лэдлоу сказал, это общие деньги на общее дело.       Шарль слушал его и медленно закипал. Даже когда он вернулся из Франции в разрушенный дом с одним револьвером на поясе и десятью долларами в кармане, ему было лучше. Тогда была надежда, была злость. Сейчас… лишь злость.       — Клод и Лукас приволокли сюда вещи из других комнат. На случай, если остальным захочется ещё пограбить. Думаю, их бы это не остановило, но уж очень они торопились, — продолжал Ромен. Реведор быстро повернулся к нему:       — Клод? Лукас? Они не ушли?       — Нет, они и малец Тобиас остались.       — Хорошо. Еда есть?       — Сейчас принесу, — Ромен отвернулся, и тут Реведор заметил на его шее красный след.       — Что с тобой? — в груди заклокотала ярость, и он усилием воли заставил себя говорить тихо. — Это… это они? Те громилы, что схватили тебя?       Ромен дёрнул плечом, неохотно пробормотал:       — Да.       — Они разговаривали друг с другом? Называли имена?       — Шарль, брось…       — Имена.       — Оставь это… и так уже увязли по уши в дерьме…       — Назови имена!       — Чёрт побери… Того, что держал меня, зовут Хавьер. А второго, белого здоровяка — Артур.       — Я заставлю их заплатить за каждую секунду твоей боли, Ромен. А теперь принеси мне поесть, а потом отдыхай.       Ромен ласково погладил Шарля по макушке — с самого детства этого не делал — и ушёл. Реведор снова прикрыл глаза. Его мутило, есть не хотелось. Но он знал, что ему нужны силы. Он встал, подошёл к зеркалу. Голова его была обвязана бинтом, волосы сильно засалились, на щеках пробилась тёмно-золотая щетина. Он не терпел быть грязным. Нужно привести себя в порядок как можно скорее. Он начал с того, что умылся остывшей водой из таза, и ему вдруг вспомнилось, как совсем недавно он смывал кровь с горячей кожи Чарльза.       Ярость от предательства своих людей, от наглости Лэдлоу и де Мильмона, была ничем по сравнению с гневом на полукровку. Найти! Вернуть! Ломать час за часом, день за днём, пока в этих тёмных глазах не погаснет последняя искра гордости! Он сжал кулаки, будто желая раздавить кости того, кто посмел его переиграть.       Потом, когда первая волна адреналина схлынула, пришло… облегчение. Словно кто-то вылил на его пылающий лоб ушат ледяной воды. Он сбежал. Его нет. Все кончено.       Эта внезапная, всепоглощающая страсть к другому мужчине, да еще и к цветному, пугала его, выбивала из колеи. Она не вписывалась в его идеальный, выстроенный им самим образ южного джентльмена, мстителя за честь рода. Может быть, это было наваждение? Помешательство, вызванное одиночеством и жаждой мести? И теперь, когда источник этого безумия исчез, все вернется на круги своя? Он снова станет прежним — холодным, расчетливым, безразличным.       Он закрыл глаза, цепляясь за эту спасительную мысль. И увидел перед собой тёмные, полные немой ненависти глаза Чарльза, не отводившие взгляд даже под пыткой.       Боль нахлынула внезапно, сокрушительной волной, гораздо более страшной, чем гнев. Она стиснула его горло ледяной рукой, выжала из груди воздух. Это была не просто ярость потери собственности. Это была тоска. Тоска по той храбрости, по той силе, по той дикой, неукрощенной красоте, что была ему противопоставлена.       Его люди, бросившие его в решающую минуту, внезапно показались ему жалкими, грубыми, примитивными. Ему не было больно от их потери, он испытывал лишь досаду. Они были инструментами. А Чарльз... Чарльз был готов на боль и унижение ради своего белого спутника. Он был вызовом. Его хотелось не сломать, а завоевать по-настоящему. “А ведь он согласился, — мелькнула тоскливая мысль. — Согласился служить мне. Но его дружки явились за ним… откуда они знали, где он?”       За стеной послышался какой-то шум, раздражённый голос Ромена. Дверь с треском распахнулась. В комнату влетел Арни Каннинг. Реведор сначала его не узнал: в их прошлую встречу Каннинг был напомажен и аккуратен, а сейчас он был весь в поту и красной пыли, от него несло потом, взмыленной лошадью и грязью. Вслед за ним ввалился сердитый Ромен, с силой опустил на стол миску:       — Устроили проходной двор! Пропал, пропал реведоровский дом…       — Иди, Ромен, — сказал Реведор, и старик тут же ушёл, ругаясь под нос по-французски. Каннинг прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Реведор выпрямился, посмотрел на него решительным твёрдым взглядом. Он отодвинул свои чувства в самый дальний уголок души. Сейчас он должен быть сильным и бесстрастным.       — Докладывай, Каннинг.       … Лукас и Клод мрачно смотрели в огонь, отмахиваясь от москитов. Ромен остервенело чистил котёл, ворча себе под зубы и поглядывая на окна дома. Тобиас, напуганный и нервный, тайком от всех прошмыгнул в дом. Вина и страх грызли его сердце так же яростно, как его хорёк грыз пойманную птицу.       — ...и один из них ляпнул про Блэкуотер, — доносил Арни, предвкушая награду. — А я сразу вспомнил, что случилось весной в Вест-Элизабет! Дело было слишком громкое. Приметы грабителей совпадают. Это они, сэр. Мой босс нанял помощниками Артура Моргана и Билла Уильямсона. В налёта на де Мильмона участвовали Саммерс, Макгуайр и Марстон. И я готов руку на отсечение дать, что к шерифу втёрся в доверие не кто иной, как сам Датч ван дер Линде!       Реведор медленно повернул голову. В его синих глазах не было ни гнева, ни удивления. Была холодная, опасная сосредоточенность. Он смотрел на Арни, но видел совсем другое — Чарльза. Его Чарльза, которого у него украли.       — Датч ван дер Линде... — произнёс он тихо, растягивая имя, как сладкий яд. — Так вот какие знатные гости пожаловали в наш штат.       Он встал и подошёл к окну, глядя на старую магнолию. План, ясный и беспощадный, уже складывался в его голове. Теперь он знал, кто они. И он заставит их заплатить за причинённый ущерб.       — Хорошо поработал, Каннинг, — сказал Реведор, не оборачиваясь. — Когда Лемойн будет моим, ты получишь свою звезду шерифа. А пока... оставь всё как есть. Пусть шериф Грей пока думает, что контролирует ситуацию.       Каннинг коротко поклонился и исчез. Реведор остался стоять у окна, бездумно перебирая тонкими пальцами вещи в маленьком сундуке, принадлежащем когда-то отцу. Старая счётная книга, пара тусклых фотографий, перчатки… рука наткнулась на что-то гибкое. Реведор вытянул наружу тонкую плеть из девяти шёлковых шнуров. Он вспомнил: отец рассказывал, этой плёткой наказывали домашних рабов. В дом забирали самых сметливых и проворных негров, их ценили и берегли, а потому не наказывали кнутом, который оставлял на коже уродливые шрамы. Он стиснул плётку, вспоминая, как Чарльз вздрагивал под его ударами…       В дверь робко постучали. Вошёл Тобиас. Его лицо было бледным, а глаза красными от слёз. Они испуганно расширились при виде плети в руке босса, а потом снова наполнились слезами.       — Сэр... — парень сглотнул. — Я... я должен сказать.       — Что?       — Я… знаю, где они. Эти люди, что отпустили Штальберга. Я видел их лагерь. Ещё тогда… до того, как мы поймали дикаря.       Он замолчал, всхлипывая, кусая губы. Реведор стоял прямо и молча. Вечерний свет озарял его строгое лицо, отражался в холодных глазах.       — Там… девушка, — выдохнул Тобиас. — Я хочу её. Я боялся, что если парни увидят её раньше меня, то… поэтому молчал. Простите меня.       — Это не всё. Что-то ещё у тебя на душе.       Тобиас сглотнул. Прошептал еле слышно:       — Я… я знаю, как они нашли нас… те двое громил. Это я виноват. Я отпустил его лошадь. Ту кобылу. Подумал... она ни в чём не виновата.       Он стоял, зажмурив глаза, ожидая удара, может, даже пули. Но Реведор лишь смотрел на него своими пронзительными синими глазами. Наказание? Нет. Этот мальчик был последним, кто сохранил ему верность. И сейчас он был ценнее всех бестолочей, что ушли с Лэдлоу.       — Где? — только и спросил Реведор, и его голос был тише шепота, но от этого ещё страшнее.       Тобиас, рыдая, выдохнул:       — Клементс-Пойнт. Там, где мы держали немца.       Реведор шагнул к нему.       — Посмотри на меня, Тобиас.       Парень поднял мокрые глаза, шмыгнул носом. Реведор взял его за плечо:       — Спасибо, что остался со мной. Мы заставим этих выродков заплатить за всё. Расскажи мне, что ты узнал. Сколько их. Сколько среди них женщин, сколько мужчин. Всё.       … Позже он лежал и смотрел в потолок, пытаясь усмирить мятущиеся мысли. Ван дер Линде. Клементс-Пойнт. Де Мильмон и Лэдлоу с планом Форт Блан. Артур… Человек, который устроился на службу к шерифу Грею, отпустил Марка Джонсона, угрожал Ромену, увёз Чарльза. При воспоминаний о том, как этот тип прижимал Чарльза к себе, Реведор чувствовал, как в груди кипит незнакомая прежде, пугающая ревность.       Его сознание металось, как пойманная в клетку птица, выдавая причудливые, яркие фантазии.       Он видел Чарльза — не пленника, а воина. Стоящего рядом с ним плечом к плечу. В руках Чарльза лук, его лицо искажено не ненавистью к Реведору, а яростью к их общим врагам. Он сражается с дикой, грациозной жестокостью, прикрывая Шарля. Они — единый механизм разрушения. И в этом есть пьянящий восторг, восторг от обладания не просто телом, но и силой, преданностью, самой судьбой этого человека.       Картина сменяется. Теперь Чарльз перед ним в его кабинете в Белль-Фонтено. Не изможденный и окровавленный, а спокойный и собранный. Он смотрит прямо в глаза, и в его взгляде — не покорность раба, а глубокая, безоговорочная преданность. “Будет сделано, сэр”, — говорит он, и его голос звучит как самая сладкая музыка. Он признает его власть добровольно, и от этого признания Реведор чувствует прилив силы, более мощный, чем от любой победы в бою.       А потом фантазия становится откровенно плотской. Он видит себя и Чарльза в этой комнате, на этих грубых простынях. Он видит, как тот же могучее тело, что только что рубило врагов, теперь изгибается под его руками. Нет борьбы. Нет сопротивления. Есть страсть — темная, запретная, обоюдная. Он чувствует жар кожи Чарльза, ловит губами его прерывистое дыхание, слышит как те самые губы, что хранили упрямое молчание, сейчас шепчут его имя. Это запретное удовольствие кажется ему самым сладким нектаром, и он готов пить его снова и снова, теряя голову.       В бреду, в жару, на грани между сном и явью, его накрыло озарение. Оно пришло, как удар молнии, как ледяная стрела, вонзающаяся в самое сердце.       Он влюблен.       По-настоящему. Безнадежно. Безумно.       С отчаянным, полным стыда стоном Реведор закрыл руками пылающее лицо.       И тут его осенило. Ослепительная, идеальная в своей жестокости комбинация. Он не будет нападать на банду Ван дер Линде в лоб. У него для этого не хватит людей. Но у него есть кое-что получше — информация. И он знал, как её использовать.       ***       Кризис миновал. Лихорадка спала. Опарыши сделали свое дело – съели гниль, открыв чистую, розовую плоть, которую Сьюзан обработала скипидаром и перевязала. На шестое утро после возвращения, в час туманного рассвета, когда весь лагерь ещё спал, Чарльз пришел в себя. Он был страшно слаб, истощен, глаза запали, но сознание было ясным. Первым, кого он увидел, был Артур.       – Артур… – голос Чарльза был хриплым шепотом.       – Не говори. Пей. – Артур осторожно поднес кружку к его губам. Его движения были неожиданно мягкими.       Чарльз сделал несколько глотков, потом откинулся назад, закрыв глаза. Стыд и боль (не только физическая) читались в каждой черте его лица. Он знал, что должен сказать Артуру всю правду. Даже если это оттолкнёт Артура, скрывать это было нельзя.       – Артур... я должен рассказать тебе... что там было, – начал он, не открывая глаз, его голос дрожал.       – Отдыхай, брат. Потом…       – Нет. Сейчас.       Чарльз открыл глаза. В них была решимость, смешанная с глубокой болью. И он рассказал всё. О ремне. О железном ящике. О том ледяном, унизительном поцелуе, который он был вынужден совершить, чтобы спасти лошадь, чтобы выжить, чтобы получить шанс на побег. Говорил он монотонно, словно отрешенно, но Артур видел, как сжимаются его кулаки.       Когда Чарльз замолчал, в палатке повисла тяжелая тишина. Артур сидел неподвижно. Лицо его было каменным. Глаза, обычно такие выразительные, стали узкими щелочками, в них бушевал ураган ярости, такой сильный, что казалось, воздух вокруг него загустел. Он встал, его движения были резкими, как у раненого зверя. Он отвернулся, смотря в стенку палатки, сжимая и разжимая кулаки. Мысль о том, что они вообще не должны были вмешиваться в эту историю, что Чарльз ослушался его и чуть не поплатился жизнью — все это сводило с ума, разжигая первобытный, темный огонь где-то глубоко внутри.       – Я... я говорил тебе… – его голос прозвучал низко, хрипло, срываясь от накала эмоций. – Я ГОВОРИЛ ТЕБЕ, ЧТО ЭТОТ ЧЕРТОВ НЕМЕЦ – НЕ НАШЕ ДЕЛО! Не надо было лезть!       Его слова были как удар кнута. Чарльз сжал зубы. Потом поднялся на ноги, не обращая внимания на боль в ноге.       – Ты прав. Это было не наше дело. Это было моё дело. Я решил спасти этого человека, и не раскаиваюсь в этом. Но я не имел права втягивать в это тебя. И всех остальных тоже. Артур, я должен уйти.       – Никуда ты не пойдёшь. Ещё чего выдумал!       – Ты готов рискнуть остальными? – Чарльз не кричал, но в его всегда спокойном голосе зазвучал холодный металл. Он резко откинул волосы с лица, посмотрел на Артура с тем же упрямым выражением, которое Артура так восхищало и раздражало одновременно. – Он без конца говорил про выкуп, про деньги… Он своего не упустит…       – Я тоже своего не упущу, – прорычал Артур, в полшага сокращая расстояние между ними. Он схватил Чарльза за плечи и резко прижал к себе, прежде чем поцеловать в губы. Этот поцелуй был совсем не такой, как первый. Никакой робости, никакой нежности. Артур вложил в него весь страх, весь гнев на этого гордого, упрямого, невыносимо нужного и любимого человека.       Чарльз обнял Артура и вернул ему поцелуй с порывистой, отчаянной нежностью. Про поцелуй, вырванный у него угрозами, он сейчас не думал. Очередное унижение, издевательство, вот и все, что это было. Настоящее – то, что было и есть между ними и Артуром.       – Ничего не было, – хрипло сказал он, вдавливая пальцы в его спину и плечи. – То, что было с ним, ничего не значит. Мне нужен только ты, я никого не хочу, кроме тебя.       Артур замер. Вспышка гнева была естественной – гнев на ситуацию, на Реведора, на свою беспомощность, даже на Чарльза за его благородство, которое привело его в эту яму. Но это… это было что-то новое. Он вспомнил, как ему призналась в любви Мэри. Как это было очаровательно и мило. Какая глубокая нежность охватила его в тот момент… и какая чёрная горечь разлилась в сердце после прощания. Но сейчас всё было иначе. Никто не признавался ему в чувствах так откровенно, с таким жарким и почти грубым напором.       – Ты… прости, что накричал, – пробормотал он, прижимаясь щекой к жёстким чёрным волосам Чарльза. – Это не на тебя. Никогда на тебя. Рассказать это… требует больше силы, чем молчать.       Чарльз повернул голову, снова начал целовать его, с нажимом касаясь губ языком, и Артур потерял контроль над собой. Глаза его, обычно такие насмешливые или усталые, расширились, наполнившись чистым, немым восторгом. Потом что-то внутри щелкнуло. Сдержанность, осторожность – все это рухнуло под натиском волны чувств, которые он больше не мог и не хотел сдерживать. Он шагнул вперед, толкая Чарльза перед собой, и мгновение спустя узкая койка недовольно скрипнула под весом двух крупных мужчин.       Когда Артур навалился на него сверху и случайно задел рану, Чарльз коротко вздохнул от боли. Артур быстро проверил, не кровит ли рана, а затем впился в его губы, заглушая этот вздох. Нежность начала обретать оттенок чего-то более темного, более жадного. Ярость, что все еще кипела в Артуре, искала выхода. Его поцелуи стали более требовательными, его руки скользили по телу Чарльза не только лаская, но и сжимая, почти до боли, как будто он проверял, реально ли это, не исчезнет ли он снова.       Он оторвался, его дыхание было тяжелым, а глаза пылали в полумраке.       — Я не могу… не могу быть слишком нежным, — просипел он, его голос срывался. — Прости. Я… я так зол. Так чертовски зол.       И вместо того чтобы испугаться или отстраниться, Чарльз почувствовал, как по его телу разливается странное, очищающее тепло. Ему захотелось этой грубости. Не той, что исходила от желания унизить, а той, что рвалась наружу из-за переизбытка любви, боли и ярости, которую Артур не мог выразить словами.       — Я понимаю, — тихо сказал Чарльз, его собственный голос стал низким и хриплым. Он положил руку Артуру на затылок и решительно надавил, притянув к себе. Поцеловал с голодом, который удивил его самого – голодом не столько по плоти, сколько по близости, по теплу, по подтверждению того, что он жив, что его желают, а не унижают. Губы Чарльза были теплыми, чуть шершавыми от недавней лихорадки, но невероятно живыми и отзывчивыми. Он касался грубой щетины на щеках Артура, его вьющихся волос у висков, сильной шеи. Его большие горячие руки погладили Артура по спине, потом по плечам, потом – и тут у Артура перехватило дыхание – коснулись груди, откровенно лаская сквозь грубую ткань рубахи.       Артур резко вздохнул, его губы покинули губы Чарльза, оставив их влажными и чуть припухшими, и переместились на шрам на щеке, на линию челюсти, на чувствительную кожу под ухом. Он целовал уже не просто грубо, а яростно, посасывая кожу на шее. Чарльз закинул голову назад, обнажая горло, сдавленно вздохнув. Это была боль, которая не ломала, а собирала его по кусочкам. Он вверял себя ему полностью, отдавая контроль, позволяя тому делать что угодно, зная, что в этой грубости — вся безграничная, не умещающаяся в словах любовь Артура.       Его собственные руки двигались быстро и ловко, расстегивая Артуру рубашку, отстёгивая подтяжки от штанов. Он стянул с Артура рубашку и крепко прижал его к себе, гладя спину, целуя сильные веснушчатые плечи и ласково касаясь языком шрамов.       – Ты такой красивый, – голос Чарльза, всегда такой мягкий и глубокий, сейчас звучал хрипловато, почти переходя на стон. – И так мило краснеешь.       – Что? – Артур тихо фыркнул, чувствуя, как и вправду кровь приливает к щекам и ниже, как краснеет шея и грудь. Он всегда легко багровел от сильного смущения или гнева, и его это, честно говоря, раздражало – не пристало бандиту краснеть, как кисейная барышня! Но Чарльзу, похоже, это очень нравилось. Он начал горячо целовать Артуру ключицы, его язык обводил напряжённые розовые соски, тёплое дыхание касалось волос на груди. Руки взялись за пояс штанов Артура и потянули. Теряя контроль над собой, Артур прижал его к койке, обхватил широкой ладонью их обоих.       – И ты красивый. Такой красивый, такой сильный и такой… мой. Весь мой. И если кто-то попробует тебя отнять… я убью его. Слышишь?       — Слышу, — стонал Чарльз в ответ, его пальцы впивались в спину Артура, чувствуя, как под кожей играют мышцы. — Я слышу…       Он обнимал его с той же силой, отвечая на его ярость своей собственной, выплескивая наружу всю боль, весь гнев, всю тоску. Они двигались вместе в такт, как на поле боя, не как любовники, а как два воина, зализывающих раны друг друга самым древним и прямым способом.       Артур говорил ему на ухо обрывистые, хриплые фразы, полные звериной нежности и безумного собственничества:       — Больше не пропадай… никогда… черт возьми, как я по тебе скучал… чувствуешь? Чувствуешь, как это?..       И Чарльз чувствовал. Он чувствовал не просто физическое наслаждение. Он чувствовал, как с каждым движением, с каждым грубым поцелуем, с каждой отметиной на его коже смывается память о чужих руках, о чужих запахах, о чужой боли. Их замещала своя, родная, правильная боль. Боль от любви, которая была слишком большой, чтобы быть нежной.       Долго это не продлилось. Чарльз не выдержал первым. Сдержанность, закаленная годами, треснула. Он закинул голову, и из его глотки вырвался короткий, сдавленный крик. Все его мускулы напряглись, а потом его будто выключило — он обмяк в объятиях Артура, дрожа мелкой, неуправляемой дрожью. Этого было достаточно, чтоб Артур последовал за ним. Это было не просто физическим удовлетворением. Это было ударом молнии, выжигающим изнутри всю накопившуюся грязь, боль и одиночество. В этот момент полного саморазрушения и возрождения Артур понял, что точка невозврата пройдена. Он уже не мог и не хотел возвращаться к тому, что было между ними раньше.       Они лежали так, тяжело дыша, их сердца колотились в унисон, выстукивая один ритм на двоих. В этот момент им было так спокойно и хорошо, оба верили, что опасность позади и кошмар закончился.       Но на самом деле всё только начиналось.