Дорога в ад

      Чарльз всё ещё был слишком слаб, и после бурного проявления чувств заснул снова. Артур смотрел на него, чувствуя, как сердце сладко и тревожно замирает от нежности. Ничего ему не хотелось так сильно, как остаться лежать рядом, но нельзя. То, что произошло между ними, должно остаться в секрете. Он поправил на Чарльзе одежду, затем куда менее бережно привёл в порядок себя. Положил в изголовье Чарльза новую зелёную рубашку, которую купил для него. Откинул полог тента и вышел наружу.       И столкнулся взглядом с насмешливыми глазами Мики.       Артур на миг остолбенел. Было ещё очень рано, над розовым озером не успел растаять утренний туман, а влажный воздух был приятно прохладен, ещё не сделался удушливо-жарким. В такой ранний час Мика обычно ещё спал. Но сейчас он сидел у костра и широко улыбался, глядя на Артура острыми, искрящимися злым весельем, совершенно не сонными глазами.       — Как дела, Морган? — спросил он с такой скверной ухмылкой, что Артур сразу ощетинился:       — Ты что здесь делаешь?       — Отдыхаю.       — Прямо с утра?       — Я всю ночь работал, Морган. Кто-то же должен.       Взяв себя в руки, Артур налил себе кофе и сел по другую сторону костра:       — Работал, значит. И когда нам снова ждать беду на свою голову?       — Ты мне скажи. Краснокожий неплохо погостил у лягушатника, м? Когда нам ждать мистера Реведора с ответным визитом?       — Если этот ублюдок сюда явится, я свяжу его и отвезу к шерифу, вот и всё. Правда, не могу гарантировать, что довезу живым. Так что ты делал ночью?       — О-о-о, Морган, это было деликатное поручение. В нём была замешана леди. Даже две леди.       Артур напрягся. Мика осклабился:       — Старик говорил, ты знаком с Кэтрин Брейтуэйт.       — Да, имел неприятность. Брейтуэйты воюют с семейством Грей. А мы, насколько я помню, работаем на семейство Грей.       — Ты был так занят в последние пару дней, что отстал от жизни. Теперь мы работаем и на тех, и на других. Датч решил, что мы сможем ограбить оба семейства. Убить двух птиц одним камнем. Так что вчера ночью я отправился выполнять деликатное поручение мадам Брейтуэйт… Хочешь подробности?       — Нет.       Из палатки девушек вышли Карен и Мэри-Бет, присели к костру. Карен была заспанная и растрёпанная, а Мэри-Бет, несмотря на ранний час, очень аккуратная и опрятная. Она вежливо улыбнулась:       — Доброе утро, джентльмены.       Мика заулыбался ещё шире:       — И вам, дамы. Я как раз рассказываю очень романтичную историю, вам понравится, мисс Мэри-Бет. У Кэтрин Брейтуэйт есть племянница, Пенелопа. Между нами, славная девушка, вся такая чистенькая, гладенькая, что твой ягнёнок. Мадам Брейтуэйт выяснила, что на ягнёнка пускает слюни щенок по имени Бо Грей…       — Местные Ромео и Джульетта? — усмехнулась Мэри-Бет. — И впрямь, романтично…       — О да, а ещё романтичней то, что эти голубки не помрут от своей глупости. Я им не позволил. Они собирались бежать сегодня ночью от своих семеек, но мадам Брейтуэйт всё узнала. Я подкараулил их, когда они ехали на одной лошади…       — И? — мрачно спросил Артур, подозревая самое худшее.       — Пристрелил лошадь, вывалял в грязи барчука Бо — слышали бы вы, как он верещал, чисто щенок! — а девку притащил за шиворот обратно тётке.       Мэри-Бет изменилась в лице. Карен плюнула в костёр:       — Вот поэтому я и говорю, что девушка должна сама уметь ездить на лошади.       — Так что теперь мисс Брейтуэйт под замком, а у нас появилась лишняя сотня долларов, — довольно сказал Мика, похлопывая себя по карману с таким довольным видом, что сразу было ясно, что и он с этого дела поживился.       — И лишние проблемы. Ли Грей будет не рад, узнав, что ты обидел его племянника, — сказал Артур.       — Ли Грей сам должен был научить племянника уму-разуму, чтоб девиц не умыкал, так что, думаю, он будет только рад.       — Не нравится мне всё это…       — Хватит ныть, Морган. Если бы мы остановились в Дьюберри-Крик, как я с самого начала предлагал, нам бы не пришлось разбираться с этими семейками. Это из-за краснокожего мы проникли так далеко вглубь штата Лемойн. И думаю, это не единственная проблема, в которую он нас втащил…       — Заткнись, Мика.       — Кстати, как Чарльз? Пришёл в себя? — вмешалась Мэри-Бет, явно пытаясь разрядить обстановку. Артур не успел ответить, потому что Мика снова заговорил:       — Я слышал, как он кричит.       — С койки упал, вот и вскрикнул, — сказал Артур, глядя на Мику тяжёлым взглядом. Тот не унимался:       — А ты, конечно, уложил его обратно, закутал, по головке погладил?       — Тоже хочешь? — грубо спросил Артур. Мика медленно рассмеялся, поднимая руки. И тут резко открылась палатка Датча:       — Что у вас тут происходит? Опять пытаетесь ссориться?       — Нет, — хором ответили Артур и Мика, сверля друг друга злыми взглядами. Датч только вздохнул, глядя на них. Несмотря на то, что он явно недавно спал и проснулся, услышав спор, выглядел он аккуратно и собранно: волосы зачёсаны назад, безупречно белая рубашка застёгнута, на бархатном жилете ни соринки. Артур подумал, что сам он выглядит куда более растрёпанным, и его кольнула тревога: как бы кто не догадался, чем он занимался недавно. Но тревога тут же утонула в нежном счастье: Чарльз очнулся, Чарльз идёт на поправку…       Тем временем лагерь уже проснулся, люди выходили из палаток, умывались. Пирсон начал готовить завтрак. Тент на фургоне Артура дрогнул, и Чарльз вышел наружу. На нём была новая рубашка, которая ему очень шла. Он немного прихрамывал, но держался уверенно. Мэри-Бет вскрикнула от радости. Карен хмыкнула, но было видно, что и она рада.       — Рад, что вы в добром здравии, мистер Смит, — улыбка Датча была мягкой, голос бархатным, а взгляд жёстким, пронзительным. Чарльз слегка поклонился:       — Спасибо, Датч. Можно с тобой поговорить?       — Позже, сынок. Мне хочется выпить кофе.       Чарльз чуть нахмурился. Артур подумал, что знает, о чём он хочет поговорить, и понял, что разговор предстоит нелёгкий, поэтому Чарльз и хочет приступить к нему поскорее. Но Датч уже скрылся с кружкой в своём шатре. Тут мимо костра, позёвывая, прошёл Киран, и Чарльз встрепенулся. Окликнул его:       — Киран!       Парень испуганно подскочил, обернулся. Вид у него сразу стал напуганный и виноватый. Он до сих пор не освоился в банде до конца и постоянно ждал нападения. Но и у Чарльза вдруг вид сделался виноватый:       — Артур рассказал про червей.       — А-а-а… — нервно протянул Киран. Чарльз шагнул к нему:       — Я не был добр с тобой, когда ты попал к нам. Прости меня, если можешь. Я обязан тебе жизнью.       — Ну… — Киран замялся, робко посмотрел на Мэри-Бет, та взволнованно кивнула, переводя счастливый взгляд то на него, то на Чарльза. Осмелев, Киран кивнул: — Не за что, мистер Смит.       — Чарльз.       — Чарльз…       — Обращайся ко мне, если понадобится помощь. Любая помощь.       Киран вдруг улыбнулся, не робко, а весело:       — Тогда пошли проверим сети. Заодно и распутаешь.       Карен прыснула. Артур тоже не удержался от усмешки. Чарльз спокойно кивнул:       — Хорошо, идём.       — Поцелуйтесь ещё, — проворчал Мика. Чарльз не обратил на него внимания и ушёл вслед за Кираном. Проводив их взглядом, Артур вернулся к кофе. На душе у него было хорошо. Ещё лучше стало, когда он почувствовал запах жареной рыбы. Но тут со стороны леса раздался резкий окрик Хавьера:       — Стой! Кто идёт?       ***       Шарль знал, какое хорошее укрытие Клементс-Пойнт. Укромная бухта. Густой лес. Когда-то там прятались южные партизаны. Он не раз использовал это место в своих целях, досконально изучил все тайные тропы. Но сегодня он, не таясь, ехал по самой широкой тропе, что отходила от большой дороги. И вскоре услышал от того же самого кривого дерева, за которым так часто стоял кто-то из его людей, окрик часового:       — Стой! Кто идёт?       За спиной щёлкнули курки, Лукас и Тобиас подняли оружие. Не оглядываясь, Шарль поднял ладонь в тонкой перчатке. Его синие глаза не отрывались от молодого человека, который вышел ему навстречу с карабином наизготовку. Он сразу узнал этого смуглого парня, хоть видел его один раз и в темноте. Узнал его по мягкому мексиканскому акценту, по блестящим, как у кошки, глазам. Хавьер. Тот, кто поднял руку на Ромена. Реведору захотелось выстрелить в это смуглое лицо, но время ещё придёт. Он поднял револьвер и, глядя Хавьеру в глаза, разрядил барабан, высыпал патроны в ладонь. Потом спокойно сказал:       — Я хочу видеть Датча.       — А я хочу видеть Колма о'Дрисколла на виселице, — раздался из кустов хриплый голос. Реведор скосил глаза, ожидая увидеть юношу, но из кустов вышла женщина в мужской одежде, тоже с карабином. — Кто такой?       — Моё имя Шарль Реведор, — спокойно, чуть скучающе ответил Реведор. — Если не хотите отвести меня к мистеру ван дер Линде, доложите ему о моём приходе. Уверен, он будет заинтересован в беседе.       Хавьер чуть поколебался, потом резко велел:       — Сдайте оружие.       Реведор спешился и протянул свой револьвер женщине. Кивнул Лукасу и Тобиасу, и они тоже сунули своё оружие к ней в руки. Ей пришлось закинуть свой карабин за спину, двумя руками она еле удерживала три разряженных револьвера и две винтовки. Лицо у неё стало напряжённым, она явно чувствовала себя неловко и пыталась это скрыть, Реведор смотрел на её старания, наслаждаясь происходящим. Хавьер покосился на неё:       — Сэди. Помочь?       — Нет, — пропыхтела та. — Пошли.       Шарль держался прямо и спокойно, шагал легко, точно просто гулял, а не заходил в укрытие опасной банды, точно его не вели вооруженные люди. Он вышел из-за деревьев на открытое место, и солнечный свет упал на его лицо — высокие скулы, тонкий нос с легкой горбинкой, губы, изогнутые в гордой полуулыбке. Красота его была отточенной, как лезвие ножа — опасной и безупречной. Он огляделся по сторонам, и его губы дрогнули в презрительной гримасе.       Его острый взгляд, привыкший оценивать слабости, замечал разноцветные палатки, старые фургоны, развешенное белье, копошащихся в траве кур. Не логово грозной банды, а какой-то цыганский табор. И обитатели под стать. Он знал от Тобиаса, что в лагере есть ребёнок, и сейчас сразу заметил мальчишку. Тот робко спрятался за юбкой матери. Вообще женщин тут было немало, и это сразу бросилось ему в глаза. Одна была старой, с отвратительным шрамом на лице, настоящая ведьма, зато остальные красивые и нарядные. Наверняка шлюхи. Ушей коснулся надсадный кашель. Реведор обернулся и увидел тощего старика, который кашлял, ухватившись за дерево. Ещё один старик праздно валялся у колеса телеги, вытянув ноги в рваных носках и примостив между ними початую бутылку; несло от него хуже, чем от последнего парижского клошара. Ещё один, шатаясь, брёл мимо, и одного короткого взгляда в его расширенные зрачки Реведору хватило, чтоб признать в нём наркомана.       Его привели к большому белому шатру, возле которого горел костёр. У костра сидел светловолосый здоровяк с двумя револьверами на поясе. Возле него торчал ещё один, бородатый, плечистый. Сверкнул наглым взглядом чернокожий юнец, явно забывший, в каком штате он находится. Хмурился долговязый парень со шрамами на лице. Намётанным глазом Реведор определил: это громилы, которых посылают на грабежи. Если учесть уже знакомых ему Артура, Хавьера и Чарльза, то получается всего семь серьёзных бойцов. Остальные – балласт. Внутри него закипала волна холодного презрения. И это она, великая банда Ван дер Линде? Скопище слабаков и отбросов?       — Мистер Реведор.       Из белого шатра вышел высокий смуглый мужчина. Реведор оценил его небрежно-изящный костюм, безупречно уложенные волосы, холёные усы. Но в то же время в груди разворачивалось едкое разочарование. Он много слышал о Датче, этом легендарном преступнике. И сейчас ему казалось, что за всей этой блестящей славой и блестящей внешностью нет ничего, кроме тщеславия и глупости. Практичный человек? Серьезный? Тогда зачем таскать с собой этот цирк?       — Мистер ван дер Линде. Прошу прощения за это неожиданное вторжение. Я прибыл, чтобы лично выразить свои глубочайшие сожаления. Между нашими... предприятиями, очевидно, произошло досадное недоразумение       Датч улыбнулся, показав белоснежные зубы:       — Смелый визит. Или глупый? Объяснитесь, пока мой люди не решили, что вы – мишень.       Реведор поклонился ему с изящной легкостью. Его лицо, обычно надменное, сейчас выражало нечто похожее на сожаление и усталость. Он сделал шаг вперед, игнорируя наставленные на него стволы.       — Я много слышал о вас, Датч. Я слышал, вы умный человек. Вижу, что так оно и есть. Вы выбрали прекрасное место для лагеря. Раньше здесь была моя база. Я знаю все тайные тропы, но пришёл в открытую. Я пришел не для войны. Я пришел… чтобы извиниться. Джентльмены умеют признавать свои ошибки. Джентльмены умеют… договариваться.       — Ты!!!       Реведор вздрогнул. Не от испуга, хотя крик Чарльза, так непохожий на его обычный тихий голос, действительно мог испугать. Дрожь, пробежавшая по его прямой спине, была радостной. Оборачиваясь на крик, он не мог удержаться от улыбки.       Чарльз стоял на берегу озера, сжимая в руках рыболовную сеть. Он порвал её и даже не заметил. Его лицо окаменело от гнева. Отшвырнув разорванную сеть, он быстро, чуть прихрамывая, зашагал вперед:       — Датч! Это он, Реведор!       — Я понял, мистер Смит, — Датч чуть повысил голос, но не повернулся к индейцу. — Остынь, сынок. Кажется, мистер Реведор, я знаю, о чём вы хотели поговорить.       Реведор всё ещё смотрел на Чарльза. Тот выглядел ослабевшим, исхудавшим после болезни, джинсы болтались на нём. Но его плечи остались такими же широкими под нелепой яркой рубахой, которую он носил навыпуск, как настоящий дикарь. Но его глаза горели так же, как в день их встречи. Он явно с трудом владел собой, рвался в драку… но тут рядом с ним встал широкоплечий белый мужчина, сделал еле заметный жест рукой, и Чарльз остановился.       Белый посмотрел в глаза Реведору. Его взгляд был полон глухой, неизбывной ненависти, обещал боль и смерть. Реведор узнал и его. Артур Морган.       — Датч, — злой голос Артура хрипел, как наждак. — Что этот выродок делает в нашем лагере и почему он ещё не связан, как свинья?       — Спокойно, сын мой. Мистер Реведор, кажется, хотел о чём-то договориться.       — Ваши люди ограбили меня, — Реведор посмотрел на Датча. — Фриц Штальберг приехал в этот штат, чтоб за бесценок купить владение одного достойного джентльмена, разорённого войной. Я счёл это неправильным, и решил, что Штальберг должен уплатить процент в бюджет Свободного Лемойна. Но, к сожалению, ваши люди помогли ему сбежать… уверен, вы об этом не знали.       Он говорил с видимым сожалением, не позволив просочиться в свой голос ни капле издёвки. Но Датч эту издёвку уловил, и его чёрные брови нахмурились, когда он понял намёк: его люди действуют без его ведома. Насладившись его гневом, Реведор с тем же сожалением продолжил:       — Однако дальше я действовал необдуманно. Меня вёл не только гнев от потери куша, но и горе от потери друзей, которых убили мистер Морган и мистер Смит. Это не оправдание, а лишь объяснение того, что случилось дальше. Думаю, вы уже знаете, что я обошёлся с мистером Смитом чрезмерно круто. Он свободный человек, а я наказал его, как раба. Это было ошибкой. Но, как я уже сказал, джентльмен умеет признавать ошибки. Я позволил гневу и жажде мести ослепить меня, и за это прошу прощения.       Он опустил голову, делая вид покорности. Артур скрипнул зубами. Чарльз сжал кулаки. Датч заинтересованно затянулся сигарой. Реведор наблюдал за всеми тремя из-под полей шляпы.       – Я понял, что в этой борьбе мы все… жертвы системы. И ссориться нам невыгодно, – продолжил он смиренным голосом. Датч продолжал буравить его взглядом. Потом повёл рукой в сторону вкопанного в землю стола:       – Присядьте.       Чарльз резко вздохнул, будто собираясь закричать, но Артур вновь шевельнул рукой, на сей раз чуть коснувшись его запястья, и он опять затих. При виде этого что-то болезненно дёрнулось в сердце Шарля. Подозрение, мимолётное, жуткое в своей внезапности. Но он быстро справился с собой и сел за стол напротив Датча. Лукас и Тобиас застыли позади него.       – Я не могу вернуть потерянное время или стереть причиненные страдания, – Реведор говорил спокойно и твёрдо, как бы обращаясь ко всем, но его слова были адресованы Датчу. – Но честь не позволяет мне оставить это без возмещения. Поэтому я предлагаю вам, месье ван дер Линде, и вашим... достойным людям, возможность. Дело, которое принесёт богатство вам и мне.       Он сделал паузу, давая сладостным обещаниям осесть в умах. Датч задумался, в его глазах загорелся знакомый огонек азарта и алчности.       – Что за дело?       – Форт-Блан.              – Старая крепость? Я слышал байки о золоте, но, признаться, не верил в них.       – Мне удалось встретиться с чудом выжившим защитником этой крепости. Это не байки, сэр. Золото там. И его столько, что хватит на всех.       Он вынул из нагрудного кармана сложенный лист бумаги, элегантным жестом положил его на стол перед Датчем. – Вот все детали. Считайте это компенсацией за причиненные неудобства вашему товарищу.       Чарльз не выдержал. Он шагнул вперед, отстранив Артура:       – Датч, не верь ему. Он пытал меня. Он…– Чарльз не договорил. В его глазах мелькнуло смятение. В груди Реведора что-то сжалось – знакомый жар восхищения и гнева. Он знал, о чём думает Чарльз. О чём он сейчас вспоминает. О чём он отчаянно не хочет говорить перед Датчем… перед всеми. О поцелуе. О том моменте беспомощности и унижения.       Реведор посмотрел на него, изобразив на лице понимание.       – Чарльз, – произнес он мягко, почти ласково, и этот тон заставил Чарльза содрогнуться сильнее крика. – Я понимаю твою злость. Я заслужил ее. Но разве ты не выполнил тогда то, о чем я просил? Разве ты не… согласился в конце концов, когда понял бессмысленность сопротивления?       Его взгляд стал пронзительным, в нем читался намек на какую-то общую, постыдную тайну. Он мог поклясться, что видит, как горло Чарльза сковывает стыд, жгучий и всепоглощающий. Он не мог вымолвить ни слова.       – Согласился? – голос Датча стал ледяным. Он перевел взгляд с Реведора на Чарльза. – Что он имеет в виду, Чарльз? Ты сотрудничал с этим человеком? Что именно ты сделал?       Его взгляд стал тяжелым, подозрительным. Старуха со шрамом, стоявшая рядом, нахмурилась.       – Да, Чарльз, это серьезное обвинение. Если у тебя чиста совесть, скажи нам, что произошло на самом деле.       Её голос был жестким, взгляд холодным. Подозрение змеёй заползло и в её душу. Бородатый здоровяк фыркнул:       – Дикарь слил информацию? Или переметнуться хотел? Я всегда говорил, им доверять нельзя! – Его лицо светилось злорадством. Такое же злорадство Реведор уловил в холодных голубых глазах светлоусого типа с двумя револьверами. Артур решительно мотнул головой, его лицо потемнело от гнева:       – Билл! Сьюзан! Что на вас нашло?       Но его никто не поддержал. Реведор чувствовал, как обстановка неумолимо изменилась. Видел тревогу и непонимание в глазах одних, откровенное возмущение в глазах других. Слышал испуганные и недовольные шёпотки в толпе. И его сердце пело от тёмной радости.       – Чарльз, объяснись! – раздался хриплый голос Сэди. Хавьер, стоящий подле неё, молчал. Он видел состояние Чарльза после пыток, участвовал в его спасении. Но верность Датчу была его столпом. И сейчас он видел реакцию Чарльза – не праведный гнев, а стыд и страх. Это смутило его. Он не стал поддерживать Билла, но и не вступился за Чарльза. Его молчание было красноречивее любых слов.       – Объяснюсь, – сказал Чарльз сквозь зубы. – Он хотел, чтоб я отработал деньги, которые он потерял из-за меня. И я согласился. Но я не сказал ни слова про вас. Про банду. Он ничего от меня не добился.       Всё это прозвучало жалко. Гордость не позволяла Чарльзу оправдываться, а стыд не давал рассказать всю правду, сказать этим людям, к чему его принудили. Это было унизительнее любых пыток.       – И как же ты собирался отрабатывать? – насмешливо протянул Мика. Чарльз не обратил на него внимания:       – Датч, я облажался, это так. Но я думал, что смогу выпутаться сам. Я не хотел втягивать вас всех в свои проблемы.       – Кажется, это у тебя не очень получилось, – ответил Датч с разочарованием, которое резало как нож. – Я всегда считал тебя честным человеком. Но сейчас… твои слова звучат как отчаянная ложь, чтобы скрыть что-то.       Он повернулся к Реведору. Его подозрительность сменилась почти… уважением к дерзости врага: – Мистер Реведор, может, вы расскажете, что случилось?       – Датч! – Артур решительно шагнул вперёд. – Мы нашли Чарльза прикованного к стене. Избитого, умирающего. Кто станет держать на привязи человека, который уже согласился сотрудничать! Этот мерзавец врёт тебе в лицо, а ты веришь ему больше, чем человеку, который спас нас от голодной смерти?!       – Уймись, Артур, – сказал Датч сквозь зубы. – Я уже выслушал версию мистера Смита. Теперь хочу узнать версию нашего гостя.       “Гостя”. Реведор внутренне возликовал. Какие же они все дураки!       – Чарльз сказал вам правду, мистер ван дер Линде. Мне действительно не удалось вырвать у него ни единого слова о вас и вашей банде. Он утверждал, что действовал в одиночку. Вы зря сердитесь на него… такая верность, такая стойкость… заслуживает восхищения.       Он сказал всё это вкрадчиво, медленно, не спуская с Чарльза пристального взгляда. Его поведение и поведение Чарльза выглядели максимально подозрительно. А Чарльз… Чарльз стоял как громом пораженный. Он видел, как Сьюзан смотрела на него с холодным осуждением. Видел злорадство Билла и смущение Хавьера. Видел растерянность и гнев на лице Артура. Он был окружен своими… и абсолютно одинок. Доверие, которое он долгие месяцы заслуживал своей верностью и силой, рухнуло за минуты благодаря искусной лжи Реведора и его собственному невыносимому стыду. Отчаяние, холодное и всепоглощающее, сжало его сердце. Реведор выиграл этот раунд. Он не просто пришел в логово врага – он посеял в нем семена раздора, и сделал это, не пролив ни капли крови.       Чарльз почувствовал, как кружится голова. Он видел, как ловушка захлопывается, как ложь отравляет доверие. И тогда, в отчаянии, он сделал шаг вперед, голос его прозвучал громко и четко, как удар колокола:       – Реведор! Ты трус и лжец. Ты прячешься за словами и угрозами. Если у тебя есть честь – ответь за свои поступки. Я вызываю тебя. Здесь и сейчас. На дуэль. Оружие – твой выбор.       Реведор плавно повернулся к нему. На его прекрасном лице не было ни тени гнева или удивления. Только ледяное превосходство и играющая на губах усмешка. Он окинул Чарльза оценивающим взглядом.       – Дуэль? – Его голос звучал мягко, почти сожалеюще. – Мой дорогой Чарльз, посмотри на себя. Ты едва стоишь на ногах. Это не дуэль. Это самоубийство. Или... убийство. – Он покачал головой с видом человека, оскорбленного самой идеей. – Если я проиграю раненому человеку – это будет позор. Если выиграю – позор вдвойне. Разве благородный человек станет пользоваться чужой немощью? И потом... позволь мне быть откровенным. Не пристало джентльмену моей крови и положения скрещивать оружие с... цветным. Это против всех правил приличия и кодекса чести.       Эти слова прозвучали как пощечина. Чарльз вздрогнул, но не опустил глаз. А вот Артур взорвался. Он шагнул вперед, заслоняя Чарльза, его голос был низким, злым, но ужасно спокойным:       – А со мной драться тебе тоже правила мешают? – он вытащил свой револьвер из кобуры, не направляя на противника, но демонстративно проверяя барабан. – Я белый. И на ногах стою крепко. Будешь драться со мной? За честь моего друга. Или и тут найдёшь отмазку?       – АРТУР! – Голос Датча прогремел как выстрел. Он встал, его лицо пылало гневом. – Убери оружие! Сейчас же! Мистер Реведор – наш гость! Он принес извинения, предложил возмещение! А ты... ты готов устроить бойню посреди лагеря?! Из-за чего? Из-за надуманных обид? Это не по-нашему, сын мой! Не по-джентльменски! – Его слова были ударом по Артуру. Ударом, который заставил Артура замереть, но не убрать оружие. Его взгляд, полный немого возмущения, встретился с взглядом Датча – и в них не было понимания.       В этот момент Реведор увидел всё. Он увидел, как рука Артура инстинктивно потянулась к Чарльзу, прежде чем он шагнул вперед. Увидел обиду Артура – не за банду, не за оскорбление Датча, а исключительно за Чарльза. Увидел немую поддержку во взгляде Чарльза, обращенном на Артура – взгляде, лишенном страха, полном... доверия? Привязанности? И самое главное – он увидел боль в глазах Артура, когда Датч остановил его. Боль не за себя. Боль за друга, которого не защитили.       В сознании Реведора что-то встало на свои места с леденящей ясностью. Они не просто друзья… не просто товарищи по оружию. Они – нечто большее.       В его сердце взорвался вулкан первобытной, белой ярости. Картина возникла перед ним с мучительной четкостью: эти двое в одной постели, слившиеся в жадных объятиях. Горячая волна ненависти затопила разум. Убить. Убить Моргана сейчас же. Всадить пулю ему в сердце на глазах у Чарльза, услышать вопль, полный горя, заставить понять, КТО его истинный хозяин! Его пальцы в белых перчатках судорожно сжались в кулаки. Мускулы под тонкой рубашкой напряглись, готовые к рывку, к выстрелу… Но Шарль Реведор не был рабом эмоций. Он был мастером контроля. Ярость не погасла – она сжалась, спрессовалась в ледяную решимость.       Реведор медленно выдохнул. Напряжение спало с его плеч. На лице снова появилась та же вежливая, ничего не значащая улыбка. Он слегка приподнял шляпу.       – Я не сержусь на вас, мистер Морган. С вашей стороны было весьма благородно предупредить меня о том, что собираетесь стрелять. В прошлый раз вы обошлись без церемоний, – он красноречиво прикоснулся к отметине на виске, оставленной пулей Артура. – Месье ван дер Линде, благодарю за гостеприимство. И за… приятную беседу. – Его взгляд скользнул по Артуру, холодный, как взгляд хищника, запоминающего добычу, и задержался на Чарльзе. Он поднялся на ноги.       – Обдумайте мое предложение, – вежливо добавил он Датчу. – Оно все еще в силе. Если согласитесь, я буду ждать вас сегодня вечером, после заката, на мосту близ Плэзанс. До свидания, господа.       Вскоре он уже ехал обратно. Солнце успело подняться высоко, в его радостных лучах переливалось пышное разнотравье полей Лемойна. Когда-то эти поля принадлежали Огюсту Реведору. После войны их отобрали Брейтуэйты и Греи, стервятники, жирующие на разбитом и распятом Лемойне, скупающие за бесценок земли разорившихся благородных семей и отнимающие их силой с помощью прикормленных бандитов у тех, кто не хотел соглашаться на невыгодные сделки. Сколько людей разорили эти негодяи? Сколько семейных гнёзд опустело, сколько жизней было сломано… “Мои травы! – думал он, глядя на зелёные пастбища. “Мой хлопок! – думал он, проезжая мимо белых, как снег, полей. “Моя земля! – думал он, глядя, как копыта его верного Тоннэра взметают красноватую пыль. А в мыслях был один Чарльз, и сознание заходилось тоскливым воем: “Мой, мой, мой!..”       Лукас и Тобиас ехали молча, видя, что босс в гневе и опасаясь издать лишний звук. А Реведор мало-помалу впадал в безумную ярость. Приехав в Белль-Фонтено, он даже не почистил Тоннэра, поручил это Тобиасу, хотя о любимом жеребце всегда заботился сам, и поскорее скрылся в своём кабинете.       Он ударил по столу, сметая всё на пол. Пнул в бессильной ярости кипу бумаг, швырнул в стену какую-то безделушку. Замер, прижав к стене кулак, к кулаку – горящий, как в лихорадке, лоб.       – Тварь! – прорычал он наконец, в коротком крике выразив свою ярость, и замолчал так же резко, тяжело дыша. “Тварь… – стонал он уже мысленно. – Грязная тварь. Похотливое животное, безмозглая скотина! Любая из местных тупоголовых, толстозадых негритянок отдалась бы тебе за кусок хлеба или просто так, любая из жалких шлюх в банде могла бы стать твоей! Женщины любят таких, как ты… с твоим голосом, с твоим телом, с твоей чёртовой оглоблей между ног, ты мог выбрать любую! Любую! А ты… ты спишь с белым мужчиной. Грязный, тупой извращенец. Ты и меня сделал таким, как ты! Я почувствовал это в тебе, не знаю, как, но почувствовал… от этого у меня эти проклятые мысли, это наваждение. Надо было убить тебя. Ещё тогда, неделю назад. Или сегодня. Согласиться на дуэль и отстрелить тебе член, чтоб ты визжал и корчился в грязи!”       Ярость, не находившая выхода, пожирала Шарля Реведора изнутри. Он метался по комнате, как золотистый горный лев, запертый в клетке. Ненависть и страсть сводили его с ума. На смену ярости пришла тоска. “Почему не я, Чарльз? Почему не я? Почему он, с его поломанной побитой рожей, с его волосатой тушей, с прокуренным рычанием вместо голоса? Почему я не могу забыть о тебе? Почему ты не можешь почувствовать того же, что и я?!”       Он бросился на койку, сжимая голову, будто пытаясь выдавить из неё мысли о Чарльзе. Он осыпал его проклятиями, самыми страшными оскорблениями, представлял себе, как убивает его тысячей разных способов, жестоких, кошмарных, отнимающих не только жизнь и красоту, но и само достоинство человека. Представлял себе его тело, тонущее в болоте, разорванное голодными аллигаторами, превратившееся в кучу гнилых костей. Всё было бесполезно. Шарль продолжал любить его…       Тени на стене сделалось золотыми. Солнце клонилось к закату. Реведор вспомнил о том, как назначил встречу Датчу. Надо взять себя в руки. Он усмехнулся, вспоминая, что увидел сегодня. Датч оказался дураком, как и большинство его людей. Датч не практичен. Он слаб. Слаб своей жаждой выглядеть благородным предводителем, отцом для всех потерянных душ. Он тащит за собой всех этих стариков, пьяниц, женщин, думая, что его гений защитит их. Самоуверенный дурак. Как сладко будет разбить его иллюзии, отнять все, включая этих жалких попутчиков. Пусть увидит, как его табор разбегается или гибнет из-за его же глупой сентиментальности. И его паранойи. Как легко было настроить его против Чарльза…       Он прикрыл глаза. К чёрту бессмысленную борьбу… сейчас на неё нет сил… как же Чарльз был прекрасен в своём гневе, в своём бессилии! Разорванная сеть в его руках… даже после болезни он силён, упрям, храбр. Датч не понимает этого. Никто не понимает! А он сам понял всё с пугающей ясностью. Чарльз необходим ему. Как следопыт, чьи навыки могут привести к любой цели. Как боец, чья ярость может смести любого врага. И... он пока не был готов произнести это даже мысленно, но... как тот, кто мог бы стоять рядом. Не как слуга. Как... союзник. Как единственный человек, достаточно сильный, чтобы вынести тяжесть его личности и не сломаться.       “Mon bête, – подумал он почти с нежностью. – Ты не виноват. Такова уж твоя природа – тебя приласкали, прикормили, вот ты и ластишься… Что ты делаешь в этой банде? Охотишься. Распутываешь сети. Выполняешь грязную работу и рискуешь жизнью. А они так охотно поверили худшему о тебе! Датч сомневается в тебе. Идеально. Семя посажено. Теперь оно прорастет страхом и подозрительностью. И когда ловушка захлопнется... Чарльз, ты останешься один. Рядом не будет никого… кроме меня. Я покажу тебе твоё истинное место рядом со мной. И Морган не помешает. Даже поможет. Убить его будет слишком просто… слишком мелко. Если ты подчинился мне, поцеловал меня, чтобы спасти свою лошадь... если ты вынес пытку в железном ящике ради своих “друзей”, готовых отвернуться от тебя при малейшем сомнении… Что сделаешь ради любимого человека? Ради Артура Моргана? Ты отдашь всё. Свободу. Преданность. Всего себя. Все, что я потребую. Лишь бы Морган жил. Лишь бы Морган не страдал.”       Его разум, острый и расчетливый, был полностью подчинен этой навязчивой идее. Он видел слабости других, но был слеп к своей собственной – к той пропасти одержимости, в которую падал все глубже. Он искренне верил, что спасает Чарльза от "недостойных" его людей, не понимая, что сам стал его самым страшным тюремщиком.