Дорога в ад

      Реведор и его люди уехали. Но ядовитые семена, посеянные ядовитыми словами, остались. И уже дали свои первые ростки… В воздухе повисло напряжение, как перед грозой. Люди молчали, настороженно переглядывались. Напряжение попытался разрядить Хозея:       — Мистер Пирсон, кажется, пахнет горелым.       Пирсон всплеснул руками и побежал к костру; свежая рыба на решётке и впрямь уже заметно подгорела. Вспомнив, что вообще-то время завтракать, люди начали подтягиваться к костру. Один Чарльз тихо отошёл от других и вернулся к спутанным сетям. Его душили стыд и тревога. Воспоминание о подозрительных и разочарованных взглядах жгло сердце. Он знал, что оправдываться бесполезно. Лучше сделать вид, что ничего не произошло. И подумать, что делать дальше.       Позади захрустел песок под чьими-то сапогами. Чарльз сначала понадеялся, что это Артур, но тут же услышал другой звук — шелест пышных юбок. А потом и хрипловатый голос Карен:       — В большой семье не щёлкай клювом. Иди, поешь, Пирсон тебе оставил. А то зря мы с девочками, что ли, старались и выхаживали тебя?       — Я не голоден, спасибо, — сказал Чарльз ничего не выражающим голосом. Карен усмехнулась и встала прямо перед ним, уперев руки в бока и загораживая солнце:       — Слушай,Чарльз. Я тебе не враг. Возможно, Датч тебя подозревает… возможно, Сьюзан… старуха просто уже забыла, каково это.       — Что забыла?       — Я не стану спрашивать, что такое от тебя попросил этот скользкий тип. Я видела, как он на тебя смотрит, на меня много раз так смотрели. Я знаю этот взгляд. Я знаю, что нужно этому ненормальному.       Чарльз резко поднял голову:       — Ты ничего не знаешь.       — Верь мне, знаю. И я никому не скажу. Просто хочу сказать, что я тебе не враг. Народ… не все поймут. Но все забудут. Вот увидишь. День только начался, скоро Шон чего-то учудит, Билл с кем-то подерётся, мисс О'Ши скандал Датчу закатит. К вечеру уже никто не будет помнить о том, что утром случилось. Но ты…не забудь мои слова. И будь осторожен. Он не отстанет.       Чарльз отвернулся. Он думал о том поцелуе, о жестокости, с которой Реведор его избивал. Это была лишь еще одна форма пытки, не более того.       — Ты ошибаешься. Он презирает меня. Он не считает меня за человека. Невозможно... испытывать что-то к тому, кого ты ненавидишь.       Карен фыркнула, и в ее голосе зазвучала горькая ирония.       — О, милый ты мой. Ты ничего не понимаешь в людях, которые считают себя хозяевами жизни. Ладно, — она повернулась к нему спиной. — Раз ты такой умный, сам разбирайся. Рыбу-то будешь, или уступишь свою порцию прекрасной даме?       Чарльз невольно улыбнулся. И вправду, кому будет польза, если он станет голодать? Он встал и пошёл к столу, за которым сидели девушки. Тилли и Мэри-Бет хихикали, сплетничая о загадочных гостях и соревнуясь в остроумии:       — Слышали, какой у него говор? “Это плотив плавил плиличия”, — передразнила Тилли. Получилось непохоже, но девушки тут же дружно засмеялись. Мэри-Бет мечтательно подняла глаза к небу:       — Французский акцент. О, вот бы побывать во Франции! Замки, изысканное вино, модные магазины…       — Грязь, крысы и извращенцы, — фыркнула Карен. — Был у меня один француз…       — Тише, а то Шон услышит, — хихикнула Мэри-Бет. Тилли махнула рукой:       — Ты что, не слышишь, как он хохочет над чем-то с Биллом? Уверена, он даже мыслей своих не слышит…       — Не слышит, потому что их нет, — отозвалась Карен. Девушки опять захихикали:       — Карен, а ты заметила, как на тебя таращился тот тощий парень?       — Я заметила, как тот второй, красномордый, таращился на вас обеих. Впрочем, вид у него такой, что рядом с ним даже дуплистые деревья в опасности…       Чарльз молча ел, почти не слушая их, но сейчас замер, глядя неподвижным взглядом на подгоревшие кусочки рыбы. Его вдруг замутило. Он по-прежнему не верил в то, что может быть интересен Реведору, и что тот поцелуй был чем-то помимо желания унизить и самоутвердиться. Но у него не было причин сомневаться в том, что Лукас и Тобиас заглядывались на девушек. Он знал, что Реведор замышляет зло против банды, но только сейчас до него дошло, в какой опасности окажутся девушки без защиты Датча и других мужчин.       “Я его остановлю, — решил он. — Не знаю, как, но я это сделаю”.       Оставив еду, он решительно зашагал к шатру Датча. Тот как раз вышел наружу, одетый по-дорожному. Чарльз поспешил к нему, но Датч бросил через плечо:       — Не сейчас, мистер Смит. У меня дела. Артур, Мика! Сюда. Вы мне нужны.       Чарльз беспомощно смотрел, как они уезжают. Артур лишь посмотрел на него через плечо, улыбнулся ободряюще, и последовал за лидером и Беллом. Вслед за ними начали собираться куда-то Ленни, Шон и Джон. Чарльз подошёл к Хавьеру:       — Куда они все едут?       — Какие-то дела с семейством Брейтуэйт. А может, с семейством Грей. Сейчас всё с этим сложно, не забивай голову, — сказал Хавьер не с заботой, а скорее с раздражением. Подавив собственное раздражение, Чарльз пошёл прочь. Нога уже начала ныть, ему нужно было отдохнуть. Как же тяжело чувствовать себя бесполезным!       Вдруг что-то дёрнуло его за ногу, и он полетел лицом вниз на землю, растянулся на траве, задыхаясь от боли. Рядом презрительно фыркнул Билл. Чарльз поднялся, отряхиваясь. Билл, подставивший ему подножку, тоже.       — Больше не такой крутой, краснокожий?       Чарльз не стал думать над ответом. Просто врезал Биллу по лицу так, что тот полетел на траву. И пошёл прочь. Девушки притихли, наблюдая за дракой издалека. Неясная мысль мелькнула в голове Чарльза и тут же пропала.       День прошёл в работе, которой никогда не становилось меньше. Чарльз делал всё, что было в его силах, чувствуя, как рана побаливает и зудит. Он знал, что эти ощущения говорят о том, что плоть заживает. Вот бы ещё унять царапающее ощущение тревоги в сердце…       Датч и Мика вернулись одни, без Артура, по словам Датча, он поехал “остудить голову”. Чарльз подождал, пока большинство разойдется по палаткам, прячась от полуденной жары, и, собрав всю свою волю в кулак, направился к шатру Датча. Тот тихо беседовал о чём-то с Молли, гладя её руку, та смотрела на него с обожанием. Чарльз тихо кашлянул, и Молли подскочила, уставилась на него с негодованием.       — Датч. Можно поговорить? — голос Чарльза был глухим, лишенным всяких эмоций.       Датч поднял на него взгляд. Его выражение лица было непроницаемым. Он повернулся к Молли:       — Мисс О'Ши, придётся нам прервать нашу беседу.       — Датч, ты и так отсутствовал всё утро! Неужели дела не могут подождать?! — последнее она выпалила, сердито глядя на Чарльза. Датч вздохнул, прикрывая глаза:       — Очевидно, нет, моя леди.       Молли, фыркая, как сердитая кошка, вылетела из шатра. Датч проводил её взглядом и, не глядя на Чарльза, сказал:       — Садись.       Чарльз остался стоять. Нога уже разболелась так, что он с трудом мог на неё опираться, но ему нужно было говорить быстро, пока хватало духа.       — Утром… я солгал. Вернее, не договорил — он сделал паузу, глотая воздух. Признаться в этом было тяжелее, чем выдержать удары ремня. — Он угрожал, что замучает мою лошадь. Она мне очень дорога, ты знаешь. Ради того, чтоб он не тронул её, я согласился сделать кое-что для него.       Он замолчал, не в силах выговорить это снова. Но Датч молчал, и его молчание было хуже любых слов. Оно требовало продолжения.       — Он приказал мне... поцеловать его.       Слова повисли в душном воздухе, грязные и постыдные. Чарльз смотрел в сторону, ожидая удара. Ожидая того отвращения, которое он испытывал к себе сам. Он ждал насмешки, презрения, крика.       Но вместо этого он услышал тихий, низкий смешок.       Чарльз поднял глаза. Датч наконец-то смотрел на него. И он… улыбался. Не доброй, отеческой улыбкой, а хитрой, холодной улыбкой игрока, который только что разгадал козырного туза противника.       — Неужели... — прошептал Датч, и в его глазах загорелся огонёк живейшего интереса. — Так вот оно что. Значит, этот гордый южный джентльмен, этот поборник расовой чистоты... всего-навсего извращенец. И его влечёт к тем, кого он якобы презирает. О, это даже лучше, чем я мог предположить!       Чарльз сжал сложенные за спиной руки в кулаки. “Извращенец”. Это слово хлестнуло не хуже ремня. Что скажет Датч, если узнает про отношения Чарльза с Артуром, которые уже зашли гораздо дальше поцелуя? Он точно не поймёт этого…       — Это... хорошо? — выдавил он, не показывая своего волнения.       — Хорошо? Это великолепно, Чарльз! — Датч приподнял раскрытые ладони, его глаза сверкали, показывая, что его ум уже работал на опережение. — Не видишь? Мы получили над ним невероятную власть. Его слабость. Его постыдную, грязную тайну. И он сам положил её к нашим ногам!       — Датч, — Чарльз упрямо мотнул головой. — Боюсь, ты ошибаешься. Ему нужны деньги. Он говорил, что я должен отработать ущерб. Я уверен, что ради этого он и заманивает нас в ловушку! Он знает, кто ты, и наверняка хочет выдать тебя властям, получить награду…       Датч посмотрел на Чарльза новым, пронзительным взглядом.       — Ты так думаешь?       — Да, — Чарльз пристально посмотрел ему в глаза. — Поэтому прошу. Не езди. Лучше отправь меня. Я решу эту проблему.       — Сынок, — голос Датча снова стал мягким, вкрадчивым, и этот тон и это слово заставили Чарльза надеяться, что доверие восстановлено и Датч понял его наконец, но его надежда тут же была разрушена. — Хорошо, ты поедешь к нему. Но я поеду тоже.       — Но…       — Он не так глуп, чтоб ехать в одиночку. Артур говорил, у него целая банда. Что, если он потащит с собой на дело их всех? Если он поймёт, что ты пришёл разобраться с ним, они тебя просто убьют. Мы поедем вместе. И ты будешь делать всё, что он скажет.       Сердце Чарльза на миг остановилось.       — Что?       — Никто не сможет втереться ему в доверие так, как ты, — голос Датча стал жёстким, деловым. — Он… заинтересован тобой. А мы этим воспользуемся. Ты станешь нашим кинжалом за его спиной. Ты сильный, Чарльз. Сильнее, чем думаешь. И сейчас ты должен быть сильным ради всех нас.       Он наклонился вперед, его глаза блестели, как сталь.       — Выясни, что ему на самом деле нужно. Почему он так внезапно захотел с нами сотрудничать? Что он не поделил с шерифом Ли Греем? Я знаю, они в ссоре. Узнай его слабости. Все его тайны. Ты единственный, кто может это сделать.       Чарльз смотрел на Датча, и в его душе всё замерло и превратилось в лёд. Впервые он увидел в Датче не защитника, а холодного стратега, готового пожертвовать любой пешкой ради победы. И в этой партии он был той самой пешкой. Но ослушаться он не мог. Дисциплина и преданность были вбиты в него слишком глубоко. Он велел себе не спорить. Его гордость, его достоинство, его личные границы — всё это неважно, когда на кону жизнь его новой семьи. Чарльз кивнул:       — Ну, я… пойду собираться.       Несмотря на тревогу, Чарльз вскоре почувствовал себя лучше. Ему было радостно снова покататься своей любимой Тайме, которая тоже очень соскучилась по нему. Датч ехал рядом на Графе и постоянно говорил о чём-то, то вспоминая отца, погибшего на Гражданской войне, то высмеивая спесивых южан, то рассуждая об обществе и политике. Чарльзу было нечего ему сказать, и он почти не слушал. Спустя три часа Датч наконец выдохся и довольно сказал Чарльзу:       — Какой же ты прекрасный слушатель! Наверное, за это тебя Артур и ценит.       — Кажется, мы приехали, — смущённо пробормотал Чарльз. Остановил Тайму на краю дороги. В вечернем свете было хорошо видно, что между дорогой и лесом стоит городок — точнее, то, что от него осталось. Несколько полуразрушенных хабар, заколоченная церковь. И ряд ветхих крестов, поднимающихся среди сорняков… На потрескавшемся указателе виднелась надпись “Плэзанс”.       — Мистер Ван дер Линде.       Реведор медленно ехал к ним со стороны моста. Остановил Тоннэра, приподнял шляпу. Глядя на Реведора, никто бы не догадался, что ещё несколько часов назад он бесновался и чуть не плакал от душевной муки. Он был спокоен, собран, его костюм безупречен, его оружие начищено и готово к бою. Поймав взгляд Датча, Реведор с изящной учтивостью приподнял шляпу. Чарльзу он не сказал ни слова, лишь бросил на него взгляд, быстрый и безразличный.       — Вы привезли своего следопыта. Разумно.       — Вы интригуете, мистер Реведор, — усмехнулся Датч. — Признаться, я удивлён, увидев вас здесь одного.       — Я не один. Клод!       Бывший мясник вышел из-за церкви, держа в руках карабин. Синяк, оставленный кулаком Чарльза, давно прошёл, но вид у Клода всё равно был зверский. Он мрачно взглянул на Чарльза, тот посмотрел на него с такой же угрозой. Реведор поднял руку:       — Позвольте мне кое-что показать. Следуйте за мной.       Копыта коней тяжело застучали по разбухшим доскам моста, потом захлюпали по грязи. На небе догорал закат, но у подножия древних деревьев было сумрачно: длинные плети мха переплетались с клубами испарений, поднимавшихся из гнилой воды. Всадники поехали вглубь болот по узким грязным тропинкам. Становилось всё темнее, и Чарльзу делалось всё неуютнее. Все чувства кричали об опасности. Когда последние отблески заката погасли, стало совсем темно, но тут же в сумраке засияли тусклые огни масляных ламп. Реведор снова махнул рукой, и все четверо друг за другом въехали на единственную улочку негритянской деревни Лаграс.       Нищета и уныние, казалось, сочились из каждой щели в стенах ветхих хижин. В окнах мелькали худые, измождённые лица. Чарльз много раз видел, в каких тяжких условиях живут его чернокожие сородичи, и часто пытался им помочь, то бесплатно работая, то отгоняя от деревень хищников. Но почти всегда его помощь отвергали либо платили за неё насмешками и презрением: большинство негров не любили полукровок, собственно, как и индейцы. Его гордый нрав не выносил этого, и часто попытки помочь сородичам оканчивались тем, что Чарльз ссорился и даже дрался с самыми задиристыми. Вот и сейчас он видел, что на него жители Лаграса смотрят куда злее, чем на Реведора. А тот вёл себя как дома: спокойно привязал Тоннэра к столбику, спокойно зашагал прямо по грязи, комкам болотной тины и куриного помёта к хижине, которая выглядела особенно хлипкой и кособокой.       Датч, Клод и Чарльз вслед за Реведором подошли к хижине. На крыльце сидела старая женщина. Её жилистые руки быстро, ловко растирали что-то в ступке, рядом на столике лежали связки трав, птичьи лапки, сушёные лягушки. Старуха сидела прямо, глядя сквозь незваных гостей, и, приглядевшись, Чарльз почувствовал холодок по спине: глаза старухи были белые, белее, чем её седые волосы. Слепая.       Широкие, как у черепахи, ноздри задрожали, втягивая воздух. Губы приоткрылись, показывая жёлтые, но крепкие зубы. Чарльзу даже показалось, что старуха шевелит большими плоскими ушами. Резким, скрипучим голосом она протянула:       — Юный Реведор. Жив ещё.       — Рад видеть тебя в добром здравии, Таллула.       Его тон с ней был бесстрастным, но вежливым, без того презрения, с которым он говорил о «цветных» в лагере Датча. Это была вежливость хозяина к старой, заслуженной служанке. Таллула снова засопела, её костлявые чёрные пальцы задвигались быстрее, растирая смесь в ступке почти с яростью:       — С тобой дикарь.       — Не волнуйся, он никому здесь не причинит вреда. К тому же он наполовину чёрный, не так ли, мистер ван дер Линде? — тон Реведора был всё таким же спокойным и вежливым, но у Чарльза всё внутри сжалось от гнева, что его обсуждают, как будто он собственность Датча. Таллула оскалилась, слепо глядя в темноту над головой Чарльза:       — Что нужно? Твои люди снова больны?       — Мои люди в порядке. А вот про твоих такое не скажешь. В Роудсе шепчутся, что Ночной Народ снова нападает на болотные деревни. Это правда?       — Правда, — прошипела Таллула. — Приходили. Тихие. Быстрые. Вчера ночью. Омайра...       — Омайра? — громко переспросил Датч. Старуха снова оскалилась:       — Девушка. Помогает. Я старая. Чувствую запахи, но не вижу. Раньше я собирала травы на болотах сама. Теперь Омайра. Она уходит рано, когда солнце ещё не встало. Два дня назад ушла. Не вернулась. Кричала. Я слышала… я всё слышу…       — Куда она ушла? — резко спросил Чарльз. Он сразу забыл о злых взглядах, которыми буравили его негры, вышедшие из своих хижин. Человек пропал — вот что важно!       Старуха молча ткнула пальцем куда-то вправо. Потом её пальцы схватили со стола косточку, с хрустом разломали её и бросили в ступку к остальным ингредиентам.       — Мадам, позвольте усомниться, — снисходительно улыбнулся Датч. — На болотах опасно. Аллигаторы… змеи… девушка могла стать жертвой диких зверей или просто угодить в трясину. Слышали ли вы выстрелы? Мужские голоса?       — Я не слышала ничего, белый человек. Это страшнее. Они. Ночной Народ. Тихие. Всегда молчат. Убивают — молчат. Умирают — молчат. И пропала она в двух шагах от деревни. Аллигаторы и змеи к нам так близко не подползают.       — Вы уверены? — усмехнулся Датч. Старуха скривилась, её пальцы сграбастали со стола гвоздь чёрных ягод и раздавили их в кулаке, по тощим, как у птицы, костяшкам потёк чёрный сок, капая в ступку:       — Я уверена. Звери боятся меня. Ночной Народ не боится ничего.       Она подняла руку к лицу, медленно облизала покрытую чёрным соком ладонь.       — Я знала, что ты придёшь, юный Реведор. Верни Омайру. Живой или мёртвой. Если она мертва, принеси хотя бы часть тела, чтоб я могла отправить её душу куда следует. А я щедро заплачу тебе… этим, — она приподняла ступку со снадобьем. — Оно успокоит сердце. Укрепит дух.       — Я в этом не нуждаюсь, Таллула, — надменно ответил Реведор. — Но девушку верну. Слово джентльмена.       Не попрощавшись с Таллулой, он развернулся. Чарльз тоже. Сердце у него дрогнуло: в ночном сумраке неподвижно застыли тени. Мужчины деревни стояли на крылечках хабар или прямо в грязи. Ноги у них были босы, одежда в дырах. Оружия ни у кого не было. Но в том, как они стояли, молча и мрачно, всё равно чувствовалась угроза.       — Идём, господа, — невозмутимо бросил Реведор и зашагал по улице мимо собравшихся, за ним Датч и Клод, Чарльз шёл последним. Он слышал злобное шипение, сдавленную ругань сквозь зубы. “Дикарь”. “Краснокожий”. “Готов поспорить, он в этом замешан”. Кто-то звучно харкнул ему вслед. Чарльз глядел только перед собой, силой фокусируя взгляд на прямой спине Реведора, на его белоснежном воротничке, сверкающем в мутном свете ламп. Внезапно сквозь злобный шёпот он услышал пронзительное, зловещее старушечье хихиканье — и еле сдержался, чтоб не ускорить шаг…       — Лошадей оставим тут. Их не тронут, — спокойно сказал Реведор. — А в болоте они только помешают нам. Оружие возьмите.       Он задержался у своего жеребца, сказал ему что-то по французски, потом снял с седла перевязь с саблей и закрепил её на талии. Чарльз тоже вытащил своё мачете, пожалев на миг о луке и обрезе, которые так и остались лежать в том лесу, где его похитили. Но тут услышал вкрадчивый голос:       — У меня есть кое-что для тебя, Чарльз.       Он обернулся. Реведор протягивал ему его лук, завёрнутый в ткань. Его синие глаза блестели, как лёд. Лицо было непроницаемо.       — Мои люди нашли это в том лесу. Дробовик, к несчастью, пропал. Но это оружие тебе больше к лицу.       Чарльз стиснул лук. Почему-то ему казалось, что любимое оружие осквернено прикосновением Реведора так же, как и он сам. Но всё же он смог сказать, и это слово обожгло его губы:       — Спасибо.       Коротко кивнув, Реведор пошёл по болотной тропе. Датч, заранее доставший оба своих “шофилда”, направился за ним так спокойно и легко, точно гулял.       — Несчастные люди, — сказал он сдавленным голосом. — Живут здесь, в грязи, в голоде…       — Зато свободны, — холодно заметил Реведор. — Ради этого они бунтовали против своих господ, ради этого шпионили для северян.       — Мой отец сражался за Север, мистер Реведор, — сказал Датч. Его голос звучал всё так же бархатно, но сейчас в нём засквозила сталь. — И погиб в бою.       — Я вам завидую, — всё так же холодно отозвался Шарль. — Уверен, ваш отец сражался доблестно. Мой тоже был храбр. Но ваш отец пал смертью храбрых, а мой стал жертвой предательства. Тэвиш Грей напал на наш дом ночью. Не было ни ордера на арест, ни следствия, ни суда. Моего отца повесили, мистер ван дер Линде. Рядом с моей матерью. Я видел надругательство над всем, что было мне дорого. Вы счастливее меня, потому что вы можете вспоминать отца с гордостью. Мне же осталась только боль и ненависть.       Впервые за всё время, что Чарльз знал Датча, тот не нашёлся, что сказать. Да и он сам вдруг почувствовал, как что-то дрогнуло в сердце. Он знал, каково Шарлю. Он сам пережил подобное. За всей внешней хмурой строгостью и сдержанностью в груди Чарльза билось сердце, полное сочувствия к слабым. И сейчас, на крохотный миг, ему стало жаль Шарля. А тем временем деревня скрылась в темноте за спиной. Клод зажёг фонарь и все четверо прошли ещё немного, прежде чем дошли до развилки.       — Смотрите! — Датч показал револьвером на что-то в траве. В нескольких ярдах от дороги лежала раздавленная корзинка. Из неё высыпались травы и ягоды. Их не расклевали птицы, не растащили кабаны. Ягоды были ядовитые. Это была корзинка Омайры.       Реведор взял у Клода фонарь, подошёл к корзинке, посветил. Потом повернулся, намеренно светя лампой в лицо Чарльзу:       — Ну, Чарльз. Ты говорил, что умеешь читать следы. Покажи, на что способен.       Чарльз молча прошёл мимо него, стиснув зубы. Только потом спокойно велел:       — Можете не гасить фонарь, если хотите, но мне этот свет только мешает. Держитесь позади.       Он двигался бесшумно, его глаза выхватывали малейшие детали: примятую траву, обрывок ткани на колючке, едва заметный след копыта на влажной земле. Он был как дух леса, часть этой дикой, опасной жизни. Реведор шел сзади, и его охватило странное чувство. Гнев смешался с неподдельным восхищением. “Черт возьми, он хорош. Un magnifique sauvage. Dommage que tu ne sois qu'une bête”.       Друг за другом, в полном молчании, четверо двигались вглубь болот. С неба светила полная луна, зеленоватым серебром блестя на влажных листьях и жирной грязи. С каждым шагом, казалось, сам воздух становится гуще. Сладковато-гнилостно пахли цветущие тростники, щекотал ноздри влажный запах грибов и нежный — ванили, омерзительно воняла тухлая рыба. Каждый шаг по вязкой почве отзывался тихим чавканьем, которое в зловещей тишине казалось оглушительным. Чарльз двигался впереди, его тело было напряжено струной, а сознание очищено от всего, кроме следа и окружающей опасности. Боль в едва зажившей ране на ноге была тупым, навязчивым фоном, но он игнорировал ее, как игнорировал испытующий взгляд Реведора у себя за спиной.       Внезапно он замер, подняв сжатый кулак. Его взгляд упал на почти невидимую линию тёмного волокна, натянутую на высоте щиколотки между двумя кипарисами.       — Что там? — спросил Датч.       — Ловушка, — тихо произнес Чарльз, не оборачиваясь. Он медленно присел, исследуя грунт перед ней. Пальцами он аккуратно разгрёб слой опавшей хвои и мха, обнажив заострённые колья, вбитые в дно неглубокой, искусно замаскированной ямы.       Он обошёл ловушку, указав другим безопасный путь. Сам задержался на месте, убирая нить. Затем сорвал с куста несколько ягод черники, размял их в кулаке и начертил лиловым соком крест на коре дерева.       Спустя ещё несколько метров он снова остановился, указав на гибкую ветку, пригнутую к земле и удерживаемую на месте сложным узлом. К узлу была привязана сеть, утыканная ржавыми гвоздями и обрывками проволоки, скрытая в кроне дерева над их головами. Чарльз нашёл защёлку, удерживающую узёл, и аккуратно, без единого щелчка, разрядил смертоносную конструкцию.       “Ты не просто нашёл их, ты понял принцип действия, — мысленно отметил Реведор, и его сердце забилось чаще. — Значит, ты можешь их изготовить. Инженерный ум, скрытый под этой дикой оболочкой... Чёрт возьми… Tu combattras pour moi, tu tueras pour moi . Я тебя приручу. Или убью”.       Он смотрел на согнутую спину Чарльза, на его сосредоточенное лицо, и желание обладать им вспыхнуло с новой, неистовой силой. Но теперь это было не просто плотское влечение. Это была жажда присвоить себе эту силу.       Наконец, сквозь пелену испарений и свисающий мох, показался силуэт. Старый колёсный пароход, некогда бороздивший реки, теперь намертво врос в болотную грязь. Его корпус был ржавым, облупленным, а из разбитых иллюминаторов, казалось, сочилась сама тьма.       И в этой тьме двигались тени. Бесшумные, как сгустки ночи. Их было восемь. Они не переговаривались, не смеялись. Лишь слышался едва уловимый шелест их грязных одежд.       Чарльз приложил палец к губам:       — Будем действовать скрытно. Мы не знаем, сколько их прячется поблизости.       Он растворился в тени кипарисов, подобрался к одному из часовых сзади. Рука с мачете молнией метнулась вперёд, лезвие вошло под основание черепа, перерезая спинной мозг. Бандит рухнул, не издав ни звука.       Но тишина была обманчива. Один из Ночных Людей, стоявший на корме, что-то учуял. Его голова повернулась, и хотя лица не было видно, все почувствовали его взгляд. Мгновение — и он беззвучно бросился в их сторону, выхватывая мачете.       Это был сигнал. Молчаливая схватка вспыхнула мгновенно. Бандиты бежали на них, их глаза были пусты, на лицах не было ни страха, ни ярости — лишь пустота, страшнее любой ненависти. В воздухе зввякнула тетива, просвистела стрела. Чарльз упал, откатился с линии выстрела, и стрела вонзилась в грязь. А сам Чарльз, ловко вскочив, одним ударом мачете отсек одному из нападавших руку, а вторым и голову. Он выпрямился и… пошатнулся. Каждое движение отзывалось острой болью в ноге.       Реведор не собирался оставаться в стороне. Он решительно шагнул вперёд, сталь отцовской сабли заскрипела о ножны. Ночные люди бросились на него. Гордо выпрямившись, он с насмешливой улыбкой отсалютовал им саблей. А потом одним резким ударом сверху наискосок разрубил туловище врага от плеча до бедра. В воздухе запахло внутренностями. Ещё двое врагов пробежали мимо, но не успели ничего сделать: Датч невозмутимо проломил револьвером голову одному, Клод сломал шею второму.       Бой был коротким, яростным и невыразимо жутким из-за полного отсутствия звуков со стороны врагов. Они умирали молча. Чарльз, превозмогая боль, первым ворвался на накренившуюся палубу парохода.       Девушка была в каюте. Совершенно голая. Она была подвешена за ноги. Её глаза были пусты.С опущенных рук в жестяную ванну капала кровь. Охнув, Чарльз рванулся к ней, перерезал верёвку на ногах, взял тело на руки. Она показалась ему лёгкой, как подстреленная птичка. Не думая ни о чём, он побежал на палубу, и столкнулся с Реведором.       — Положи, — приказал Реведор. Склонился над вытянувшейся на досках девушкой, открыл свою сумку. Начал быстро, методично останавливать кровь. Она текла обильно, но медленно.       — Ей вскрыли вены с таким расчётом, чтоб она умирала долго и не теряла сознания. Нам повезло, что мы пришли вовремя, — сухо сказал Реведор. — Ты Омайра?       — Да… — голос был тише шелеста камышей.       — Сколько их было?       — М… много…       — Все мужчины?       — Да…       — Имена называли?       — Нет… н… ничего… не говорили… только…       — Что? Говори, Омайра!       Девушка лишь тихо стонала, её сознание плавало, глаза закатились.       — Она умирает! — рыкнул Чарльз, пытаясь вмешаться. Реведор резко посмотрел на него, его синие глаза были холодны.       — Если я не узнаю, что мне нужно, её смерть будет напрасной. Ты выполнил задачу, Чарльз. Отойди.       Датч положил тяжёлую руку на плечо Чарльза:       — Не мешай ему. Это нужно для нашего общего дела.       У Чарльза не хватило сил спорить. Реведор продолжил перевязку, одновременно выжимая из девушки обрывочные сведения:       — Что они сказали?       — Что есть… тропа. В старую крепость. Они говорили, нужна кровь… чтоб успокоить духов.       — Где проходит эта тропа?       — Ч… черепа… черепа на палках, — прошептала Омайра и закрыла глаза. Реведор поднялся на колени, вытер окровавленные руки. Потом подошёл к поручням парохода. Он указал рукой вдаль, сквозь пелену болотного тумана.       — Смотрите, мистер Ван дер Линд».       Луна снова выглянула из-за облаков, и только благодаря этому стало видно, как далеко-далеко, на краю болота, подступая к самой воде, возвышается крепость Форт-Блан. Когда-то могучий бастион, ныне он был похож на гигантский, полузатопленный скелет. Его стены подтачивала влага и время, а болото, словно живой, медленный враг, уже поглотило его нижние ярусы, оплетя их тиной и корнями мангровых деревьев. Вид был мрачным, кошмарным, но в этом запустении была своя зловещая, гипнотическая красота.       — Вот крепость, которую нам надо захватить, — голос Реведора звучал почти благоговейно.       Он обернулся к Датчу и Чарльзу. Его глаза сияли, как прозрачная вода, лунные лучи подчёркивали прекрасные, гладкие линии его спокойного лица. Он стоял прямо и храбро, и даже брызги крови казались орденами на его одежде.       — За этими стенами — ключ к свободе. Моей. Штата Лемойн. И вашей… Теперь вам надо принять решение, мистер ван дер Линде. Протянуть руку и взять этот ключ. Вы готовы?