Дорога в ад

      Омайру, завёрнутую в спальный мешок, отвезли в Лаграс. Реведор равнодушно слушал сбивчивые, неловкие благодарности местных жителей, чья враждебность сменилась подобострастностью. Равнодушно сунул несколько купюр в иссохшие руки Таллулы и взял у неё маленькую бутылочку. Староста деревни уговаривал белого господина и его друзей остаться, обещая угостить, как самых дорогих гостей, но Реведор вежливо и холодно отказался.       — Боюсь даже представить, что едят эти несчастные, — презрительно сказал он Датчу, садясь в седло. — Поедем со мной, джентльмены.       Пока Датч и Чарльз шли к своим лошадям, Реведор жестом подозвал к себе Клода и шепнул ему на ухо несколько слов. Мясник кровожадно улыбнулся, кивнул, влез на коня и скрылся во тьме. Реведор поехал в другую сторону, Датч и Чарльз за ним.       Чарльз не знал, куда они едут, но путь показался ему очень длинным. Он всё думал о том, что пережил, и о мрачной крепости во тьме, и на душе было тяжело. Дорога тянулась вдоль болот. Впереди вдруг что-то засияло. Чарльз удивлённо поднял голову. Неужели рассвет? Но ведь ещё не время… Путники свернули на более открытый участок, и перед ними за верхушками деревьев засияли огни города.       — Сен-Дени, господа. К сожалению, мне сейчас туда нельзя, а то я устроил бы для вас настоящий пир в лучшем ресторане. Но поверьте, место, куда мы едем, ничуть не хуже.       Реведор свернул с дороги в лес, и через некоторое время они подъехали к большому дому. Чарльз заметил, что на поле возле дома растёт не кукуруза, а сахарный тростник, а возле коновязи очень много осёдланных лошадей, и всё понял: хозяин держит подпольный бар, варит самогон из тростниковой патоки.       Веселье было в самом разгаре. В большой комнате было не повернуться от поддатых ковбоев и работяг, весело тренькало пианино, визжали рабочие девицы, хохотали мужчины. В углу несколько посетителей, дымя сигарами, играли в карты. Хозяин при виде Реведора расплылся в улыбке:       — Добро пожаловать, добрый сэр! Вас проводить?       — Благодарю, Гас. Прошу прощения за мой внешний вид, неприятный случай на болоте. Попроси Мелвину приготовить горячую ванну.       Их отвели из большого зала в отдельный маленький кабинет, стены которого были завешаны коврами и наверняка не пропускали наружу ни звука из проводившихся здесь разговоров. Комната была украшена в соответствии с модой — охотничьими трофеями. Чарльз увидел на стенах шкуры лисиц и енотов, оленьи рога и — тут его замутило — голову бизона. Стеклянные глаза мёртвого бизона, лишённые той глубины и спокойствия, которая характерна для этих благородных животных, посмотрели на него, и он вспомнил Омайру, её глаза были такими же пустыми. Пришла хорошенькая девушка Мелвина. Улыбаясь и кокетливо посматривая то на Реведора, то на Датча, она принесла вино и закуску, и сообщила, что ванны для гостей скоро будут готовы.       Чарльз поскорее вышел, чтоб хотя бы руки помыть. Он чувствовал себя грязным. Не только болотной тиной и запёкшейся кровью Ночных Людей, но и чем-то внутренним, липким и въедливым. Красивая рубашка, которую подарил Артур, была вся измазана, но переодеться было не во что. Чарльз кое-как отмыл лицо и руки, как мог ополоснул волосы и заплёл их в тугую косу. Затем он вернулся в кабинет. Датч и Реведор сидели за столом с бокалами в руках; несмотря на то, что оба были забрызганы грязью, вид у обоих был по-королевски торжествующий.       — А вот и ты, сынок, — улыбнулся Датч и протянул ему бокал, наполненный странным, бледно-желтым напитком, в котором танцевали мелкие пузырьки. — Выпей с нами. Сегодняшняя победа достойна шампанского!       Чарльз осторожно взял хрупкий хрусталь. Шампанское... Он видел его раньше, конечно, в руках богатых людей или на витринах дорогих магазинов, но никогда не пробовал. Для него это был напиток другого мира – мира показной роскоши, чуждого его простой и суровой жизни.       Он сделал небольшой глоток. И глаза его неожиданно широко распахнулись. Сначала прохлада, а затем взрыв крошечных игристых пузырьков. Вкус был необычный: слегка сладковатый, с оттенком спелых яблок и чего-то еще, неуловимого, элегантного. Совсем не похоже на крепкий виски или грубое пиво. Вино не обжигало, а щекотало небо, оставляя свежее, почти воздушное послевкусие.       — Мистер ван дер Линде, похоже, вы не балуете своих людей хорошим вином, — усмехнулся Реведор, его острый взгляд внимательно наблюдал за реакцией Чарльза. Датч улыбнулся, но его глаза блестели холодно, как ножи:       — Мы предпочитаем добрый виски, мистер Реведор. Напиток свободных людей.       — Хорошо сказано. Давайте же выпьем за свободу, самую пленительную ложь, в которую верят люди. До дна, джентльмены.       Он выпил своё шампанское, не запрокидывая голову, а изящно наклонив бокал. Датч тоже осушил свой, и Чарльзу ничего не оставалось, кроме как последовать за ними. Сладкое вино резко ударило ему в голову, сердце на миг остановилось, а потом забилось быстро и взволнованно. Нежное щекочущее ощущение появилось не только во рту, но и в голове, груди и кончиках пальцев. Чарльз со смущением понял, что опьянел. Даже от виски такого эффекта не было, хотя вино, наверное, не было таким крепким. При всей своей лёгкости и воздушности шампанское било по мозгам не хуже кувалды. Он смутно предположил, что дело в этих дурацких пузырьках, а может, в его собственном состоянии — Датч и Реведор совсем не выглядели пьяными, Датч разрумянился, и даже на гладких светлых щеках Реведора расцвёл слабый багрянец.       — Ваши суждения интересны мне, — Датч посмотрел на Реведора поверх бокала. — Вы считаете свободу ложью? Но я слышал, вы сражаетесь за свободу штата Лемойн.       — Вы весьма вежливы, мистер ван дер Линде. Я подозреваю, что вы слышали обо мне нечто другое. Но мне приятно, что вы выделили из грязных слухов главное. Я действительно сражаюсь за свою родину. Лемойн станет свободным от контроля северных штатов. Но сам контроль никуда не денется, просто теперь это будет мой контроль.       — Вот оно что! Кое в чём я согласен: государство не может существовать без контроля. Именно поэтому я против государства в принципе. Я свободен, потому что живу вне закона, вне правил…       — Осмелюсь не согласиться. Шампанское вы пьёте по всем правилам, в отличие от вашего индейца, который выдул бокал залпом и уже опьянел, как я вижу. И точно так же, повинуясь правилам этикета и вежливости, вы не позволили мистеру Моргану убить меня.       — Всё потому, мистер Реведор, что я не хотел вашей смерти.       — Весьма учтиво с вашей стороны. Как и то, что вы до сих пор ведёте светскую беседу, не переходя к теме, которая, уверен, вас волнует.       Датч замолчал, не смущённо, а скорее раздражённо, но тут же улыбнулся:       — Вы меня подловили. Действительно, я следую определённым правилам.       — Вот видите, — мягко произнёс Реведор. — Полная свобода — иллюзия для тех, кто не может признать свои цепи. Все мы в оковах. Оковах долга… чести… потребностей.       — О, да, — рассмеялся Датч, наливая всем шампанского, — всем нам надо есть, пить… и любить!       Чарльз не хотел пить, тем более что Датч налил ему больше, чем следовало. Игристый напиток пенился, переливаясь через край. Но Датч взглянул на него так выразительно, что не послушаться было нельзя.       Жар разлился по телу быстро и коварно. Голова закружилась, звуки стали приглушёнными, а очертания лиц — чуть размытыми. Чарльз почувствовал, как его тело — всегда послушное, всегда подконтрольное оружие — начинает предавать его. Мышцы стали ватными, реакции замедлились. Он попытался сжать кулак под столом, но усилие было вялым.       — Любовь — иллюзия ещё более опасная, чем свобода, — презрительно улыбнулся Реведор, пригубив шампанское. Датч медленно поставил бокал, усмешка тронула уголки его губ.       — Неужели, мистер Реведор? А вот я думаю иначе. Мистер Смит… рассказал мне подробности вашей сделки.       Чарльз испуганно застыл. Синие глаза Реведора встретились с тёмными глазами Датча. Ни один не дрогнул.       — Я много лет жил во Франции, мсье Ван дер Линде, — голос Реведора был холоден и слегка насмешлив. — Там поцелуй не всегда означает любовь. Французы целуются при встрече, при расставании… при клятве. Это знак верности. Вот чего я требовал от вашего человека. Не более того.       Его речь лилась так плавно, что даже Датч на секунду задумался. Он посмотрел на Чарльза. Тот смотрел в пустой бокал, его лицо было каменной маской, челюсти плотно сжаты.       — Что ж, — сказал Датч, внезапно оживляясь. — Надеюсь, от меня вы такого не потребуете, ха-ха?       — Нет, мистер ван дер Линде. Даже подписи на договоре не потребую. Думаю, джентльмен сможет понять джентльмена.       — Должен признать, сегодня вы произвели на меня впечатление. Как и наши противники. Отбросы, безумцы. Но опасные. Они знают эти топи как свои пять пальцев. Болото — вот их главное оружие.       — Именно поэтому нужен чёткий план, — ответил Реведор. — Вы прочитали сведения, которые я вам дал? Это и то, что рассказала девушка, поможет нам. Нужно найти дорогу с черепами на палках, судя по всему, это — одна-единственная тропа через трясину. Полагаю, с этим ваш дикарь справится?       Чарльз, привыкший к оскорблениям и пренебрежению, в другое время ответил бы презрительным молчанием, как делал много раз. Он умел драться и убивать, но не испытывал от этого ни капли удовольствия. Но Реведор вызывал у него ненависть, которую он не испытывал уже давно. Хуже того: Чарльз чувствовал угрозу. Не для себя, а для своей новой семьи. Перед его внутренним взглядом всё ещё темнел образ Форт-Блан, мрачного, точно из кошмарного сна, и образ несчастной девушки, медленно истекающей кровью. А в его крови плыл опасный хмель от вина. И Чарльз сорвался. Глядя Реведору в глаза, он медленно и зло произнёс:       — Если Омайра права и туда ведёт единственная тропа, то наш отряд растянется и нас всех перебьют, как телят. Если твои южане так вели войну, неудивительно, что они потеряли свою крепость.       Он хотел разозлить Реведора. Хотел вывести на эмоции, чтоб тот выдал свои истинные намерения. Но Реведор лишь тонко улыбнулся:       — Если твой народ мыслит столь прямолинейно, неудивительно, что они потеряли свою землю.       — Джентльмены, джентльмены! — Датч с мягким смешком приподнял руку. Другая его рука жёстко сжала запястье Чарльза под столом, перстни больно впились в кожу, но куда сильнее Чарльза уязвило то, что Датч в принципе слушает этого негодяя. — Давайте вести себя прилично и вернёмся к делам. Мой человек прав, мистер Реведор. Ваш план слишком опасен.       — Вы меня не дослушали. Я предлагаю разделить наши силы. Вспомните мои записи. С северной стороны к форту близко поступает река Камасса, и по плану там есть потерна…       — Что?       — Водосток. Его ширина достаточна, чтоб туда пробрался один вооружённый человек, даже такой плечистый, как мистер Смит. Я и мои люди на лодках подберёмся к этому стоку. Мы проникнем внутрь и ударим по ним с тыла.       — А мои люди пойдут по тропе, — закончил мысль Датч. — Отвлечём на себя основное внимание. Когда они бросятся на нас, вы ударите сзади. Хитро, мистер Реведор. Пока мои люди принимают на себя весь огонь, вы спокойно добираетесь до сокровищ. Я ценю хорошие шутки, но сейчас мне не до них.       — И снова вы меня не дослушали. Я и мои люди нападает первыми. Тихо устраняем часовых, которые сторожат путь через топи, и открываем вам ворота. Путь по тропе среди черепов покажется вам лёгкой прогулкой. А к зачистке этого гнезда приступим уже когда объединим силы. Сожмём их в тиски, — голос Реведора прозвучал с ледяным удовлетворением. — Крепость будет нашей. А золото… поделим, как договорились.       Чарльз встревоженно посмотрел на Датча. К его ужасу, Датч не возражал. Его лицо выражало задумчивость. — Откуда мне знать, что вы не обманете? Не оставите нас в опасности?       — Всё просто, месье. Вы отправите со мной одного из своих людей. Думаю, это будет Чарльз. Я, знаете, как-то привык к нему, — сказал Реведор с невинной улыбкой. Чарльз быстро взглянул на Датча. Тот тоже улыбнулся, как кот, поймавший мышь.       — Мне надо обдумать это.       — Джентльмены, — в комнату постучалась Мелвина, — ванна готова. У нас сегодня много посетителей, так что, боюсь, придётся вам пойти туда по очереди.       — Уступаю вам, — Реведор махнул рукой. Датч поблагодарил кивком, поднялся и вышел, на ходу стиснув плечо Чарльза. Тот знал, что это означает. “Выясни, что ему нужно”.       Дверь закрылась. Они остались одни.       Реведор как будто потерял к Чарльзу интерес. Он расстегнул тугой воротник и прислонился спиной к стене, откинул назад голову и устало прикрыл глаза. Расстёгнутый воротник не скрывал стройную шею, а расслабленное лицо казалось прекрасным и умиротворённым. Чарльз молча смотрел на эту красоту, без восхищения, с ненавистью. Он не просто красивый. Он холёный, изысканный. С юных лет привыкший к самому лучшему. Разве ему сложно найти себе женщину, и не обычную, а роскошную, как Молли о'Ши? А ежели нравятся мужчины, то почему он на найдёт себе другого такого же как он, белого, ухоженного?       Чарльз не считал себя красивым. Белые почти всегда смотрели на него с презрением, не считали за человека. Индейцы и негры тоже его сторонились. До Артура его сексуальный опыт был очень мал. Один раз он потанцевал с салунной девчонкой, а потом оказался в её постели. Один раз он помог по хозяйству молодой скучающей вдове и остался у неё на ночь. Один раз после подставного боя он столкнулся в толпе с мужчиной, который пригласил его выпить, а спустя несколько часов проснулся с болью в голове, пустыми карманами и смутными воспоминаниями о чужом члене в своей ладони. Чарльз был уверен, что его немногочисленным любовникам и любовницам было интересно только то, что он силён и здоров, ну и то, что у него есть деньги. А что ещё? Кому нужно его исполосованное шрамами тело, его вечно угрюмое лицо с грубыми чертами? Артур, конечно, смотрит на него с восхищением, но Артур — другое дело. Он тоже изранен, внутри и снаружи, он умеет видеть то, что скрывается за невзрачной внешности. Но что нужно от Чарльза этому высокомерному аристократу?!       Но сейчас в его разум, одурманенный вином и тревогой, заронилась пугающая мысль. Нападение на Форт-Блан слишком опасно. Ведь даже неизвестно, есть ли там золото на самом деле. Реведор явно преследует какую-то особую цель. Если этой целью является уничтожить банду Датча, которая вторглась в Лемойн и перешла Реведору дорогу, убить или схватить всех, за кого власти назначили награду, и заработать на этом — это катастрофа. Если же Карен и Датч правы, и Реведору нужен он, Чарльз — это проблема Чарльза. Неприятная, мерзкая, но всего лишь проблема. Он вытерпел ради друзей “железный ящик”. Вытерпит и ещё один поцелуй.       Реведор лениво открыл глаза, когда Чарльз подошёл к нему. Но не шелохнулся и ничего не сказал. Просто ждал. Чарльз наклонился и поцеловал его в губы. Коротко, решительно, без нежности. Поцелуй-вопрос. Поцелуй-вызов. Тонкие губы, прохладные от вина, не дрогнули в ответ. Чарльзу показалось, что он целует статую.       Он отшатнулся. В голове гудело. Реведор смотрел на него спокойно, чуть насмешливо. Откуда было Чарльзу знать, что кровь его врага бурлит от восторга, душа поёт от больного, тёмного счастья? Чарльз сам был мастером самоконтроля, но он не умел читать в душа людей. Всё, что он видел — это льдисто-синий взгляд, в котором не было ни одной искры страсти, что горела совсем недавно. Реведор улыбнулся и тихо рассмеялся:       — Ох, mon sauvage. Ты так наивен. Неужели думал, что я затеял всё это ради тебя?       Он поднялся. Шагнул вплотную к Чарльзу, так, что мог теперь говорить почти шёпотом, и каждое его слово обжигало Чарльзу губы и сердце:       — Ты красив. Это бесспорно. И будешь красив ещё лет десять, пока жизнь, которую ты ведёшь, исковеркает и изуродует тебя. Сколько тебе сейчас, двадцать шесть, двадцать семь? Через десять лет у тебя выпадут зубы, распухнут суставы, а эти чудесные волосы превратятся в паклю. А я через десять лет останусь таким же, как сейчас. Я женюсь на благородной девице и продолжу свой род. А пока что мне не составит труда пойти в публичный дом и купить себе на ночь красивое, чистое тело. Мне жаль тратить силы на укрощение диких зверей. Так что уж прости, Чарльз. Твоя попытка в соблазнение весьма трогательна. Но золото и власть мне важнее, чем ты.       Чарльз молчал. На миг его охватило облегчение: спать с этим гадом не придётся. Но сразу после пришёл яростный страх: значит, в опасности вся банда. Мысль ударила, как молния: ясная, простая и освобождающая. Хватит. Хватит этой игры, этих полунамёков, этих непонятных французских слов, которых он не знал и которые наверняка означают что-то обидное. Он — не пешка на доске Датча и не игрушка в руках Реведора. И если нельзя выиграть, можно снести саму доску.       Адреналин, горький и знакомый, прогнал дрожь. Взгляд его потемнел, стал сосредоточенным, каким бывал перед атакой. Лучше спровоцировать ссору. Лучше убить его здесь и сейчас. Пусть это выглядит как самооборона. Датч будет зол, но не сможет открыто осудить его за защиту своей жизни. Это был грубый, отчаянный план, но он был действием. А не этим унизительным ожиданием.       Он выпрямился во весь рост, и напряжение в комнате мгновенно сменилось с эротически-напряжённого на опасное, как натянутая тетива.       — Перестань юлить,— голос Чарльза прозвучал низко и резко, без тени прежней растерянности. — Скажи прямо. Чего ты хочешь от меня?       “Вот оно, — ликовал внутренний голос Реведора, наблюдая эту перемену. “Вот настоящий он. Дикий, яростный, прекрасный в своей прямоте. Он пытается взять контроль, перейти в атаку. Какой дух!” Это было в тысячу раз интереснее покорности. Желание обладать этим пламенем, этой неукротимой силой, вспыхнуло в нём с новой, почти болезненной остротой. “Я заставлю эту ярость служить мне. Я направлю её. И однажды она станет моей.”       Внешне же Реведор лишь приподнял бровь, с видом учёного, наблюдающего за интересным, но предсказуемым экспериментом.       — Я уже говорил,— его голос был спокоен, как поверхность пруда в безветрие. — Я хочу мести за своих родителей. И власти над Лемойном. Всё остальное — инструменты. Ты меня интересуешь лишь постольку, поскольку являешься одним из самых… эффективных инструментов в поле моего зрения.       Он сделал паузу, давая словам осесть, и подошёл к окну, глядя в темноту, словно обращаясь не только к Чарльзу, но и к призракам своего прошлого.       — Ты сегодня видел Лаграс.Нищета. Грязь. Пассивность. Они даже не попытались спасти свою же девушку. Скажи, что им дала свобода? Только проблемы. Они к ней не готовы. Народы, как и дети, нуждаются в руководстве. Сильной руке. Мои предки… они хотя бы несли бремя ответственности. Хозяин заботился о своём имуществе.       — Я знаю, какая это была «забота»! — вырвалось у Чарльза, и его руки непроизвольно сжалась в кулаки. — Ты мне её очень хорошо показал, на моей же шкуре!       Реведор обернулся. В его взгляде не было злобы, лишь холодное, аналитическое любопытство.       — Ты украл у меня значительную сумму и убил моих людей.Справедливость должна быть восстановлена. Как поступил бы ты с тем, кто лишил бы тебя одного из твоих… друзей? — он произнёс последнее слово с лёгким, едва уловимым нажимом, намекая на Артура. — Я не презираю негров, Чарльз. Индейцев тоже. Мне вас искренне жаль. В войне многие племена были на стороне Юга. А янки… янки обманули всех. И негров, пообещав им рай. И индейцев, отняв последнее. Они — лицемеры. Я же… я с тобой предельно честен, Чарльз. Мне нужна твоя помощь в моей мести. Твоя сила. Твои навыки следопыта и воина.       “И ты сам, — гремела мысль в голове Реведора, пока он говорил эти разумные, убедительные слова. “Твоя ярость, твоя гордость, твоё тело, которое сейчас напряжено, как лук, твоя душа, которую я буду завоевывать сантиметр за сантиметром… Всё это будет моим. Сегодня ты уже сделал шаг вперёд. Скоро ты не сможешь сделать шаг назад. Ты будешь мой, целиком, до самого основания.”       Но вслух он лишь мягко, почти нежно, спросил:       — А что тебе нужно от меня, Чарльз?       Вопрос повис в воздухе, обезоруживающий в своей простоте. Чарльз не знал, что ответить. Всё, что он хотел — это чтобы это прекратилось. Чтобы Реведор исчез. Чтобы Артур и банда были в безопасности. Чтобы кошмар Форт-Блана и Ночных Людей остался позади. Но как это сформулировать? Как превратить этот клубок страха, ярости и долга в понятное требование? Он молчал, и его молчание было красноречивее любых слов — это была капитуляция тактики, признание в том, что он загнан в угол.       Реведор увидел это. И улыбнулся — не торжествующе, а с почти нежной снисходительностью, которая была унизительнее насмешки. Он приблизился вплотную, так близко, что Чарльз почувствовал тепло его дыхания и тонкий, пряный аромат одеколона, смешанный с запахом кожи и металла. Он наклонился, и его шёпот, тихий и бархатный, коснулся уха Чарльза, как поцелуй ядовитой змеи:       — Жестоко с моей стороны подвергать тебя такому допросу после столь сложной ночи. Битва, страх… это тебя истощило. Ты должен отдыхать.       Он коснулся груди Чарльза — не ладонью, не кончиками пальцев, а костяшками, мягко, но настойчиво отталкивая его к двери.       — Иди отдыхать.Мы поговорим, когда ты будешь в состоянии… ясно мыслить.       — Нет, — Чарльз оттолкнул его руку, пристально взглянул в глаза. — Мы поговорим сейчас. Отступи. Откажи Датчу. Разорви вашу сделку. Сам разбирайся со своей крепостью и своими проблемами, а мы займёмся своими.       Реведор улыбнулся, показав безупречно-белые зубы. Его взгляд был спокоен и жесток. Чарльз столько раз встречал этот взгляд. Так смотрели на него хищники, которые встречались ему на лесных тропах. Сильные, смелые, уверенные в том, что смогут победить человека. Но он побеждал их сам, снова и снова. Победит и сейчас.       — Отступить? Поверь, Чарльз, я бы с удовольствием справился с крепостью сам. Избавить людей от страшной угрозы. Получить золото. Вернуть своей родине Форт-Блан, а своему имени честь и славу. Но… отступит ли Датч? Если он сделает так, его сочтут трусом… слабаком… не говоря уже о золоте, которое ему нужно, чтоб содержать всех своих людей. Он потеряет выгодное дело и станет посмешищем. И ты будешь в этом виноват. Неужели ты так сильно хочешь его разочаровать?       Ужасно, но он был прав. Чарльз уже сам понял, что превратился из участника в немого, бессильного свидетеля. Датч уже всё решил. Остановить его невозможно… “Нет. Ещё не поздно. Я смогу!”       Не сказав Реведору ни слова, Чарльз развернулся и вышел из комнаты. Щелчок замка прозвучал как приговор. Атака была отбита. Доска не перевернута. Игра продолжалась. И Реведор, оставаясь по свою сторону двери, позволил себе тихую, торжествующую улыбку в темноте. Он дал противнику отступить, чтобы завтра заманить его ещё глубже.       Только подумать, что ещё утром он не находил себе места от стыда и ненависти! Сейчас на смену им пришло жадное, голодное счастье, тёмный обжигающий восторг. Шарль вспоминал, как Чарльз двигался в бою, как тихо крался в грязи, вспоминал каждое слово их короткого разговора. В этом человеке было что-то большее, кроме красоты и силы. В нём был ум, талант, чувство внутреннего достоинства, умение действовать решительно и разумно, сострадание к слабым и жажда справедливости. Шарль встречал мужчин красивее, встречал мужчин умнее, чем Чарльз, но ни в ком он еще не видел такого гармоничного сочетания внутренней и внешней красоты и силы. Если бы он с детства рос в нужной атмосфере, получил хорошее образование, каких высот он мог бы достичь! Может, не так уж и правы старые книги, твердившие, что цветные неспособны к обучению, не владеют талантами, не знают возвышенных и глубоких чувств?..       Эта мысль, такая неожиданная и пугающая, пронеслась еле заметной звёздочкой в тёмном грозовом небосклоне мыслей Реведора и тут же исчезла. Отметая эту крамольную мысль, он сказал себе: да, Чарльз необычно хорош для цветного. Он незаурядный, особенный. Такой же особенный, как сам Реведор. Подобное тянется к подобному. Если Реведору была суждена такая ненормальная страсть, то она могла вспыхнуть лишь от очень яркой искры. И разве не доказывает это его собственное превосходство? Этот умный и гордый парень покорился белому мужчине, отдал ему свою преданность и свою любовь - не вина его, а беда, что достался ему такой гнусный тип, как Морган. Бандит, отброс, вымогатель, бойцовый пёс в человечьем обличье, он тем не менее силён и смел… Чарльз почувствовал эту силу, и подчинился ей, как велит его природа, пусть он и не соглашается с этим… Но как только он узнает Реведора получше, он поймёт, что Морган слабее его. Глупее. Недостойнее. Он отдаст всего себя по-настоящему достойному и сильному человеку, как только поймёт превосходство Шарля над Артуром. А он поймёт. Реведор заставит его понять!