Дорога в ад

      Только оказавшись за дверью, Чарльз позволил себе слабость. Тяжело привалился к стене. Стиснул зубы, сдерживая стон. Со свистом вдохнул сквозь сжатые челюсти. Выдохнул.       Днём нога просто ныла, а сейчас, после долгой нагрузки, его буквально ломало от боли. Чарльз хорошо знал именно такую боль: ровную, тёплую, без жара и пульсации, но невыносимую, лишающую сил. Рана заживает. Просто медленно. Впрочем, настроение у него всё равно было хуже некуда.       Держась за стену, он проковылял по коридору к двери ванной комнаты, и тут силы ему изменили, он слишком резко оперся на раненую ногу, коротко рыкнул от боли и налетел на дверь. Та оказалась не заперта. Теряя равновесие, Чарльз ввалился в дверной проём. Ухватился за косяк. Выпрямился. Замер.       Датч сидел в ванне, а на бортике примостилась красавица Мелвина. Одна её рука лежала на плече Датча, другую он держал в ладони и как раз подносил к губам. Оба выглядели разомлевшими и довольными. По крайней мере, в первую секунду. Потом Мелвина ойкнула и вскочила, поправляя слишком откровенно расстёгнутое платье, а Датч выпрямился и грозно спросил:       — Тебе чего?       — Поговорить.       — Прямо сейчас?       — Да, прямо сейчас. Это срочно.       Датч вздохнул и прикрыл глаза.       — Чёрт возьми, я не думал, что вы закончите так быстро… Мелвина, дорогая, дальше я сам.       Мелвина надулась. Возможно, она рассчитывала на чаевые, а возможно, ей очень понравился Датч, но Чарльзу было всё равно. На скользкий намёк Датча он тоже решил не обращать внимания. Мелвина вышла, сердито хлопнув дверью. Датч тут же поманил Чарльза к себе покрытым пеной пальцем.Он подошёл, всё ещё чувствуя, как пол плывёт у него под ногами от шампанского и усталости.       — Раз ты меня потревожил, разговор не для чужих ушей, верно?       — Верно, — Чарльз сел на табуретку недалеко от ванны и вытянул раненую ногу, чуть не взвыв от боли. Он подумал, что на месте Датча чувствовал бы себя неуютно, сидя перед подчинённым совсем голым. Но Датч совсем не выглядел смущённым. Даже в самой неловкой ситуации он всегда сохранял истинно королевское достоинство.       — Подай-ка мне сигары, сынок.       Чарльз послушно сграбастал с полочки коробку сигар и спички, протянул Датчу. Датч затянулся, выпустил дым из-под усов:       — То, что нужно. Хочешь?       Чарльз помотал головой. Ему не нравился сладкий дым сигар, а от того, что тут ещё и был душный, влажный воздух, на него начала наказывать слабость. Собравшись с духом, он заговорил:       — Ему нельзя доверять.       — Никто и не говорит о доверии. Я послал тебя к нему именно потому, что не доверяю ему. Тебе удалось что-то выяснить?       — Датч, — у Чарльза кружилась голова, голос звучал хрипло и неровно, слова спотыкались друг о друга, вырываясь нестройным потоком. — Он лжёт. Он… он не хочет меня.       Датч медленно повернулся к нему, и в его глазах Чарльз увидел не тревогу, а раздражённую скуку.       — А ты хорошо проверил?       — Достаточно хорошо, — сквозь зубы ответил Чарльз. — Датч, если бы этот вопрос задал кто-то другой, я бы ему нос сломал.       Датч выдохнул дым:       — Хорошо, парень. Не злись на старика Датча, я очень ценю твои… усилия. Но ведь должен же он был сказать хоть что-нибудь?       — Он сказал… — Чарльз прикрыл глаза, борясь со сводящей с ума болью, пытаясь выудить из затуманенного мозга обрывки фраз, — …что от такого плана ты не сможешь отказаться. Что… что другие не поймут, если ты не пойдёшь. Что подумают, будто ты… боишься.       Он умолк, понимая, как жалко и неубедительно это звучит. Датч смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Этот взгляд будто говорил: «Ты мне мешаешь. Ты портишь мне игру». Чарльз надеялся, что ему это лишь чудится. Но в глубине души он уже понял, что Датч его не послушает.       — «Другие»? — он произнёс это слово с ядовитым шипением. — И кто эти «другие», Чарльз? Артур? Хозея? Или ты сам сомневаешься в моей смелости?       — Нет. — Чарльз внимательно посмотрел на него. — Мы не подумаем. Никто не подумает. Я просто… я знаю, что тут что-то не так. Пожалуйста. Не поддавайся на эту… провокацию.       Он умолял. И в этой мольбе была вся его унизительная беспомощность. Он не умел складно говорить, не умел убеждать. Он мог только чувствовать нутром надвигающуюся беду.       Датч вздохнул, раздражённо потерев переносицу. Вид пьяного, взволнованного Чарльза, лепечущего о каких-то смутных предчувствиях, явно действовал ему на нервы.       — Хорошо, хорошо, — сказал он, и в его голосе зазвучала усталая, успокаивающая нота. — Я услышал тебя. Я… подумаю. Я ведь ещё не давал ему окончательного согласия.       В этот момент дверь с треском открылась, и в комнату заглянула Мелвина:       — Сэр… мсье Реведор просил передать извинения. У него срочное дело. Он уехал. Сказал, встретится с вами позже.       В глазах Датча промелькнула быстрая, хищная вспышка — досада, смешанная с внезапным интересом к освободившемуся времени и к девушке. Та в ответ опустила глаза, но на её щеках вспыхнул румянец, а губы сладко улыбнулись.       — Понимаю, — кивнул Датч, а его взгляд уже оценивающе скользнул по фигуре служанки. Потом он обернулся к Чарльзу: — Поговорим позже. Ты явно переутомился. Иди… поспи.       И в его тоне, в том, как он уже поворачивался к девушке, Чарльз с мучительной ясностью увидел, что его слова пролетели мимо ушей. Датч уже мысленно был здесь, в этой комнате, в объятиях доступной женщины, а не в какой-то мифической засаде у Форта Блан. На секунду Чарльз вспомнил Молли. Грустная, холодная волна накатила на него. Но тут же отступила, смытая усталостью и собственной тоской. Кто он такой, чтобы читать нотации Датчу? И вообще это не его дело.       Он беззвучно кивнул, поднялся и вышел на ночную улицу. Над крышами уже бледнел рассвет, принося с собой не надежду, а лишь отсрочку перед бедой. Свежий воздух немного прояснил голову, но не душу. Чарльз забрался на Тайму, застонав от боли так, что кобыла даже испугалась. Он доехал до невзрачной гостиницы «для цветных» на соседней улице. Место было очень скромным, почти убогим, но хозяйка гостиницы понравилась Чарльзу: она посмотрела на него без враждебности, даже улыбнулась:       — Кажется, вы заблудились в болоте, мистер? За доллар получите комнату. За два — ванну для вас и уход для лошади. А за три я прикажу привести в порядок вашу одежду и принести вам поесть. Завтрак будет только через два часа, но яичницу и кукурузную кашу приготовить недолго.       — Спасибо, — искренне сказал Чарльз, кладя на стойку пять долларов. — Еды не надо. Сдачи тоже. Накормите лошадь, пожалуйста, она на пределе сил.       В крошечной каморке с цинковой ванной он разделся. Грязь болот, пыль дорог, пот страха и чужие прикосновения — всё это будто въелось в кожу. Он мылся долго и тщательно, почти с ожесточением, скребя кожу жёсткой мочалой, пока она не стала красной. Натянув бельё, он прошёл в комнатушку с потрескавшимися стенами и продавленной кроватью, пропахшей морилкой для клопов. В углу горела сальная свеча. Чарльз задул её, и убожество комнаты стало менее заметным. Он упал на жёсткий тюфяк, накрытый грубой простынёй. Тело ныло, разум был пуст и тяжек. Ему было плевать на скрип кровати, на запах морилки, на возможную опасность. Ему было плевать вообще почти на всё. Сон накрыл его сразу, как тёмная, безвидная пустота, единственное прибежище, где не было ни Датча, ни Реведора, ни боли, ни необходимости что-то решать. Там, в этом забытьи, он и оставался, пока за окном медленно вставало солнце…       ***       Шарль Реведор знал, когда на человека надо надавить, а когда оставить наедине со своими мыслями и сомнениями. Он не сомневался, что прямолинейный Чарльз уже растрепал Датчу то, о чём они говорили. Не сомневался и в том, что тщеславный Датч не отступит. То, что его, великого и дальновидного Датча, пытаются взять “на слабо”, либо разозлит его и заставить действовать необдуманно, либо рассмешит и внушит мысль о том, что Реведор слишком самонадеянный и глупый враг, раздавить и ограбить которого — милое дело. При любом варианте Датч только сильнее увязнет в этой истории. А с ним и вся его банда. Пусть он сейчас подумает. Помаринуется в своей жадности и гордости. А Реведор пока займётся делами поважнее.       Он приехал в Белль-Фонтено. На территории поместья был колодец, и Реведор с наслаждением вымылся в нагретой воде и улёгся спать. Со студенческих времён, когда ему приходилось ночь напролёт просиживать за книгами, он знал, что лучший способ взбодриться - это ванна и короткий освежающий сон на пятнадцать-двадцать минут, а после пробуждения гимнастика и чёрный кофе. Так что уже к обеду он снова был полон сил. Как раз к этому времени из города вернулся Лукас.       — Босс, я… а где Клод?       — Я отправил его к Лэдлоу и де Мильмону.       Лукас вытаращил глаза:       — Зачем?! К ним и так все парни перебежали!       — Терпение, Лукас. Иногда нужно просто набраться терпения и ждать, пока бегущая мимо река не пронесёт труп твоего врага.       Лукас поскрёб ногтями белобрысую макушку, вид у него при этом был такой озадаченный, что Реведор чуть не рассмеялся. Настроение у него было превосходное. Даже слегка… легкомысленное. Он бездумно коснулся языком губ, которые ещё помнили поцелуй Чарльза. “Скоро, мой зверь… скоро…”       Вслух он строго спросил:       — Ты принёс новости?       — Да, босс. Ночью, пока вы с Клодом были на болотах, в Роудсе такое произошло! Помните, у Греев есть салун, где они сбывают своё пойло?       — Разумеется.       — А помните, как Лэдлоу хвалился, что закорешился с мадам Брейтуэйт и собирается купить у неё самогон по дешёвке и перепродать Греям, чтоб заработать? Ещё хвастался, что зарабатывает на их вражде?       — Насколько я знаю, ничего у него не вышло.       — Всё так. Помощнички шерифа увели у него самогон прямо из-под носа. И вчера... разливали его бесплатно в салуне Греев! Ребята Лэдлоу разозлились. Греи тоже, ведь они-то совсем без навара остались, ещё и убытки понесли — народ как узнал, что бесплатно наливают, побежал в салун, посуду побили, мебель поломали. А потом ещё и перестрелка началась.       — Был задействован кто-то из наших?       — Джима убили.       — Туда предателю и дорога. Лэдлоу?       — Его там вообще не было. Послал своих парней, а сам на окраине ждал. Получив отпор, ускакали. Я ведь не успел сказать, босс: разливал самогон тот самый громила Морган, что застрелил Альфреда. Он, правда, переоделся и строил из себя идиота, но я его рожу сразу узнал. С ним был старикашка, помните, тот, что кашлял?       Реведор посмотрел в сторону. Его синие глаза сузились, а на губах появилась тонкая, ледяная улыбка.       — Интересно. Значит, Морган не так прост. Днём он работает на шерифа Грея как его новый помощник, а ночью наносит ущерб его семейному бизнесу.       — Отчаянный мужик, а?       — Не отчаянный, а тупой и самонадеянный. Сам бы он не додумался. Нет, ему кто-то приказал. И это могли быть только Брейтуэйты, ведь убытки Греев им только на руку… значит, банда Датча работает и на Греев, и на Брейтуэйтов. Глупая игра. Опасная. И использовать в таких делах одного и того же человека… — Он тихо рассмеялся. — Датч ещё глупее, чем я думал.       — Босс, каким бы глупым он ни был, а мы из-за него и его дикаря уже пострадали. У меня руки чешутся надрать этим наглецам задницы и вышвырнуть из Лемойна.       — Успеется, Лукас. Ты отлично поработал, попроси Ромена тебя накормить. А я, пожалуй, нанесу визит мадам Кэтрин Брейтуэйт. Ей будет интересно узнать, кого она пригрела…       ***       День уже перевалил за середину, когда Чарльз проснулся. В комнате было жарко, но не душно. Окно открыто, понял он. Сквозь опущенные занавески проникал тёплый солнечный свет. До ушей Чарльза донёсся еле уловимый скрип. Рука метнулась к месту у изголовья, где лежал нож. Но тут увидел, как за раму хватается большая веснушчатая рука, а потом в окне появляется лицо Артура Моргана. Следом появились плечи и вся крупная, мускулистая фигура. Артур спрыгнул на дощатый пол, отряхиваясь.       — Чёртовы рамы, — проворчал он. — Думал, залезу тихо, как кот.       Чарльз улыбнулся. Напряжение в его плечах спало, сменившись тёплой, глубокой волной облегчения. Он быстро закрыл окно и плотнее задёрнул штору, потом повернулся к Артуру, любуясь его решительным лицом, усталыми морщинами у глаз и русыми волосами, которые в полумраке блестели, как тусклое золото.       — Артур. Рад тебя видеть. Но если хозяйку заподозрят в том, что она впускает белых — у неё будут неприятности.       Артур фыркнул, поправил блестящую звезду на груди с забавной театральной важностью.       — Я здесь по делу, вообще-то. Как официальное лицо. Помощник шерифа. Расследую… подозрительную активность. — Его сине-зелёные глаза, острые и насмешливые, скользнули по фигуре Чарльза. — Что это ты тут делаешь один, в такой славный денёк?       Чарльз тихо рассмеялся.       — Сплю. Это пока не запрещено.       — Это ещё надо проверить, — с преувеличенной серьёзностью сказал Артур, делая шаг вперёд. Его руки легли Чарльзу на талию, прямо над поясом кальсон. От прикосновений его больших шершавых ладоней у Чарльза по телу побежали мурашки, но не от страха. Он стоял тут, полуголый и безоружный, перед вооружённым белым мужчиной, буквально зажатый в угол, но вместо испуга и гнева испытывал только радость и нежность к любимому.       Чарльз беззвучно усмехнулся. Улыбаясь, он положил ладони на плечи Артура чувствуя под тканью рубашки знакомую, рельефную твердь. Он откинулся назад, его тёмные глаза, ясные и спокойные, скользнули вниз, к явной выпуклости на грубых брюках Артура, рядом с кобурой.       — Интересно, начальник, — голос Чарльза был тихим, но в нём звучала уверенность, чуть окрашенная иронией, — это у тебя револьвер в кармане… или ты просто рад меня видеть?       — Вопросы задаю я, парень, — Артур прошептал ему на ухо, в его голосе сквозь опасное рычание сквозила тёплая ласковая нотка. — Но, похоже, отвечать ты не намерен. Пора перейти к личному досмотру.       Его зубы слегка прикусили ухо Чарльза, большие пальцы скользнули под пояс штанов. Чарльз откинул голову назад, тихо смеясь. Артур целовал его в шею, щекоча щетиной.       — О-о-ох, начальник, — сдавленно засмеялся Чарльз, — я в тюрьму не хочу… может, договоримся?       — С меня хватит разговоров. Побереги свои губы для другого, — тихо прорычал Артур. Он наклонился и поймал губы Чарльза в поцелуй. Этот поцелуй не был робким. Он был тёплым, властным, но Чарльз ответил ему той же монетой. Его рука поднялась, сильные пальцы вцепились в затылок Артура, не чтобы удержать, а чтобы чувствовать, чтобы углубить поцелуй. Он чувствовал, как Артур целует его всё жарче и грубее, и отвечал губами, языком, всем телом, которое приподнялось навстречу, радостно ощущая, как отвечает и тело Артура — твердое, сильное, знакомое.       — Сядь, — шепнул он, мягко толкая Артура в живот. Артур послушался, сел на кровать и потянул Чарльза за пояс поближе к себе, но Чарльз ласково отвёл его руки и слегка толкнул. Артур откинулся назад, опираясь на локти, его потемневшие глаза смотрели на Чарльза внимательно и горячо. Не отрывая взгляда от этих прекрасных глаз, Чарльз опустился перед Артуром на колени, отстегнул и отложил его оружие, а потом ловко расстегнул штаны. Артур был уже очень возбуждён. Чарльз сквозь туман похоти и возбуждения в голове подумал, что член у Артура красивый. Странная мысль и пошлая. Но при этом правильная. В Артуре вообще всё было красивым. Ему вдруг захотелось поцеловать его, и эта мысль тоже казалась правильной. Чарльз наклонился, поцеловал покрасневший возбуждённый член. Артур весь дёрнулся. Охнул, когда Чарльз поцеловал снова. Застонал, когда Чарльз провёл по нежной коже языком. Тихо зарычал, когда Чарльз взял налитую головку в рот и пососал.       — Ох, парень… о-о-ох… ты… — еле слышно стонал Артур, глядя на то, как Чарльз ласкает его ртом. Его движения были неумелыми, осторожными, лишенными всякой техники. Но в них была такая сосредоточенная, старательная ласковость, что у Артура перехватило дыхание. Это было неискусно, но до безумия искренне. Каждое прикосновение, каждый жест словно говорил: «Я делаю это для тебя. Потому что ты этого хочешь. Потому что я этого хочу».       Артур откинул голову назад, его глаза закрылись. Ощущения нарастали, горячие, влажные, невероятно интенсивные. Контроль стал ускользать от него. С губ сорвались слова — грубые, утробные, те, что он обычно глушил в себе.       — Да… вот так… мой хороший… мой… — он задыхался, его пальцы сжались в волосах Чарльза, не направляя, а просто держась за него, как за якорь в накатывающей буре удовольствия. Спустя секунду он кончил. Наслаждение было нежнее, чем от пальцев, но при этом таким интенсивным, что Артуру пришлось зажать себе рот рукой, чтоб не стонать.       С трудом открыв глаза, он посмотрел на Чарльза. Тот смотрел на него снизу вверх, прижавшись щекой к его бедру, его взгляд был полон восхищения, нежности и трогательной гордости за свои старания. Его тело было напряжено как тетива, смуглая кожа покрылась румянцем, а на лбу выступили капли пота.       И в этот миг вся тёмная, собственническая страсть в нем отступила, сменившись щемящей, почти болезненной нежностью и жгучей благодарностью. Этот человек, сильный и гордый, позволил ему так много.       Артур не стал медлить. Он привлёк Чарльза к себе, прижал его всей своей тяжестью, чувствуя, как его сильное тело судорожно вздрагивает. Не тратя времени зря, Артур спустил с него бельё и начал гладить его ласковыми, точными движениями. Он знал его тело теперь. Знал, как надо целовать в дельтовидную мышцу у шеи, чтоб Чарльз издал особенно нежный стон. Знал, что от укусов в ухо Чарльз весь дрожит, а от поглаживаний по спине тает от нежности. Он ласкал своего любовника умело и горячо, Чарльз, уже возбужденный до предела, отвечал ему отчаянными поцелуями. При всей своей неопытности, он учился быстро и уверенно, его движения были такими же точными и эффективными, как рубка дров или меткий выстрел, его прикосновения были грубоватыми, но нежными в своей прямоте. Артур весь пылал от страсти, он мурлыкал что-то нечленораздельное, хвалящее, когда пальцы Чарльза находили нужное место, нужное давление. Спустя несколько минут они одновременно вздрогнули от накатившего наслаждения и обмякли на кровати, запутавшись в мятой одежде, мокрых простынях и собственных объятиях.       Некоторое время они счастливо нежились в руках друг друга: Артур — массивный, стройный, покрытый светлыми волосами и шрамами, как картой былых битв, Чарльз — скульптурный, с рельефными мышцами под тёмной и гладкой, как красное дерево, кожей. Они восхищались друг другом без стеснения, их сплетённые, тяжёлые и влажные тела блестели в полумраке, дыхание выравнивалось. Артур провел ладонью по потной спине Чарльза, по могучим мышцам и шрамам от ремня.       — Ну что, преступник, — прошептал он, уже без насмешки, только с усталой нежностью, — отпустить тебя или всё-таки арестовать?       Чарльз, чьё лицо было скрыто в изгибе шеи Артура, тихо рассмеялся, и его смех вибрацией отозвался в грудной клетке старшего мужчины.       — Пожалуйста, сэр, — прошептал он, и в его тоне не было покорности, а лишь довольная игривость, — я буду вести себя хорошо.       Со смехом поцеловав его влажный лоб, Артур перевернулся на спину. Чарльз приподнялся на локте, любуясь им. Как красив он был в этот момент… Как трепетно вздымалась его широкая, выпуклая грудь с зацелованными розовыми сосками… Как блестели глаза, обычно пытливо или строго прищуренные, глаза снайпера, привыкшего смотреть вдаль, а сейчас широко и доверчиво открытые… не удержавшись, Чарльз обнял его и невесомо поцеловал короткие мягкие ресницы и морщинки у глаз. Артур смущённо засмеялся.       — Мне нравятся твои глаза, — Чарльз погладил кончиком пальца тонкую кожу под веками Артура. — Они такого красивого цвета. Как драгоценные камни.       Артур замер, как будто ожидал чего угодно, кроме этих слов. Выражение его лица было таким странным, что Чарльз на миг даже подумал, что обидел его. Но Артур крепко схватил его и обнял сильно, до боли:       — Чтоб тебя, парень. То ты молчишь целыми днями, то такое скажешь, что хоть стой, хоть падай.       Чарльз прижался к нему, закрыл глаза, позволяя себе ещё на одну секунду насладиться безопасностью и счастьем. Но реальность, тяжёлая и неумолимая, уже просачивалась сквозь стены, как этот золотой послеполуденный свет сквозь закрытые штора. Чарльз сделал глубокий вдох, вдыхая запах кожи своего мужчины, и отстранился.       — Артур, — его голос прозвучал твердо, без следа недавней нежности. Это был голос человека, берущего на себя обязанность. — Мне нужно тебе кое-что рассказать.       Он почувствовал, как мышцы под его ладонью напряглись. Артур медленно приподнялся на локте, его лицо стало сосредоточенным, игривость мгновенно улетучились, сменившись привычной бдительностью.       Чарльз говорил чётко, кратко, отсекая эмоции. Вылазка на болото. Ночные Люди. Форт-Блан. Золото конфедератов. И Реведор, с его сладкими речами, холодными глазами и предложением, от которого, как он намекнул, Датч не сможет отказаться.       — Он заманивает нас в ловушку, — заключил Чарльз, глядя прямо в бирюзовые глаза Артура. — Я в этом уверен. Его цель — не золото. Или не только золото.       Артур слушал, молча, но его лицо становилось всё мрачнее. И вскоре не выдержал.       — Ловушка, говоришь? — Его голос прозвучал низко и сдавленно. — А мне кажется, ловушка куда проще. Он на тебя глаз положил. Это же очевидно.       Чарльз поморщился, не столько от слов, сколько от тона. От этого внезапного, едкого раздражения.       — Нет, — твёрдо сказал он. — Это не так.       — Уверен?       — Я проверил.       — И как же? — в голосе Артура послышалось рычание, сейчас уже совсем не игривое, полное ревнивой ярости. Чарльз стиснул зубы, потом ответил резко, будто ныряя в ледяную воду:       — Я его поцеловал.       — М-м-м. И как, хорошо аристократ целуется? Получше старого бандита с кривой рожей, а?       Это было несправедливо. Несправедливо и больно. Чарльз почувствовал, как внутри него что-то сжимается в тугой, раскалённый узел. Он встал с кровати, его движения были плавными и мощными, как у крупного хищника. Он не отводил взгляда от Артура.       — Перестань. Я бы с большей охотой поцеловал задницу Дядюшки, чем холёную рожу этого мерзавца. Я сделал это лишь потому, что Датч приказал.       — О, неужто? Так прямо и приказал?       — Ну… он велел мне выяснить, что ему на самом деле надо.       — И ты не придумал ничего лучше?! — Артур перестал владеть собой, сорвался на крик. В его словах прозвучала не просто злость — страх. Страх потерять то, что едва успел обрести. Страх, что Чарльз, молодой, красивый, может быть увлечён кем-то столь же ярким и опасным, а не им — грубым, израненным, уставшим от жизни человеком. Но Чарльз не уловил этот страх, слишком уж он сам был разгневан. Его голос стал ещё тише, но в нём зазвенела сталь:       — Ты не помогаешь. Твоя ревность глупа.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как отточенный клинок. Артур вскочил, его лицо исказила гримаса гнева и обиды.       — Значит, я глуп?       — Не придумывай за меня то, чего я не говорил!       — Я пытаюсь понять, что происходит! А ты тут со своими загадками и с этим… этим… Может, он тебе и правда нравится? Молодой, красивый, говорит сладко…       — Хватит! — Чарльз не повысил голос, но в его тёмных глазах, которые минуту назад светились любовью, теперь плескалась глубокая ярость. — Ты не слушаешь. Ты не хочешь слушать.       Они стояли друг напротив друга, разделённые всего парой футов, но пропасть между ними внезапно стала шириной в целое ущелье. Доверие дало трещину под давлением страха, ревности и опасности.       Артур смотрел на него несколько секунд, его грудь тяжело вздымалась. Потом он резко махнул рукой, словно отмахиваясь от этого разговора, от этой боли.       — Знаешь что? Задолбал. Разбирайся сам.       Он повернулся, быстро застегнул одежду, поправил — уже без всякой шаловливости — латунную звезду на груди. Не оглядываясь, вышел, хлопнув дверью так, что задрожала вся хлипкая перегородка.       Чарльз остался стоять посреди комнаты, невероятно одинокий. Гнев, горячий и едкий, медленно остывал в его жилах, оставляя после себя пустоту и горький осадок. Он сжал кулаки, костяшки побелели. Он не побежал за ним. Его гордость, та самая, тихая и несгибаемая, не позволила.       Он методично, почти механически, стал одеваться. Заплатил хозяйке, не глядя ей в глаза, сел на свою лошадь и выехал из города, даже не попытавшись найти Артура.       Дорога обратно в лагерь казалась длиннее обычного. Он ехал один, и каждый стук копыт по грунтовке отбивал такт одной и той же мысли: всё рушится. И он не знает, как это остановить. Лагерь он увидел уже в сумерках. И издалека заметил другую, знакомую фигуру, подъезжающую с противоположной стороны. Артур. Они въехали почти одновременно, но с разных сторон. Не посмотрели друг на друга. Не сказали ни слова. Над озером клубились лиловые облака, и в воздухе пахло грозой.