Дорога в ад

      Темнота вокруг была такой плотной, что было неважно, закрыты глаза или открыты. Чарльз не видел абсолютно ничего. Только слышал, как скрипит верёвка, обмотанная вокруг ног, и как капает кровь, стекающая по коже в жестяную ванну. Жгучая боль терзала вскрытые вены, тупая и горячая — пульсировала в висках, тянущая и ноющая — разливалась по мышцам, постепенно теряющим все силы вместе с кровью.       Он висел, как висела Омайра. И умирал, как умирала Омайра.       В темноте вспыхнул огонёк. Он медленно приближался, как будто плыл по воздуху. Чарльз подумал бы, что это светлячок, но светлячки зелёные, а этот огонёк был красным. Наконец он приблизился, стал чуть ярче, и Чарльз понял: это огонёк сигары.       Датч стоял перед ним, слабо освещённый сигарой. Его глаза казались чёрными, как сама тьма. “Помоги мне, — чуть не взмолился Чарльз, но слова застряли у него в горле. Он понял, что голос совершенно пропал. А потом ему стало ещё страшнее, потому что рядом с Датчем вдруг появился Реведор. В его руках мелькнул нож.       — Слишком медленно, — проговорил он. — Тебе так не кажется, Датч? У нас мало времени. Нужна кровь.       — Так разберись с этим скорее, — раздражённо сказал Датч. — Я не намерен ждать всю ночь.       Его рука потрогала Чарльза за шею. Кольца показались Чарльзу тёплыми, настолько ему было холодно от потери крови. Пальцы Датча схватили его за волосы, оттягивая голову, а Реведор взмахнул ножом. Ужасная, раздирающая боль охватила Чарльза, молния поразила каждую клеточку тела. Он открыл рот, закричал, но из горла вместо крика хлынула горячая кровь…       Он проснулся. Задыхаясь в ужасе, забился на земле. Толкнул лежащего рядом Хавьера, и тот вскочил на колени, выхватывая нож:       — Чарльз, ты с ума сошёл?!       Билл, спавший с другой стороны, тоже приподнялся и посмотрел на Чарльза с тупой злобой:       — Совсем охренел, дикарь?       Чарльз ничего не ответил. Шатаясь, он побрёл к берегу озера, там, где в него впадал ручеёк, и умылся холодной водой. Голова заболела ещё сильнее, но морок отступил окончательно.       Начиналось утро. Эбигейл варила кофе. Пирсон, зевая, наливал воду в котёл. Маленький Джек побежал кормить кур и собирать яйца: это была его единственная обязанность, и он относился к ней с трогательной ответственностью. Артур тоже уже проснулся и лениво болтал о чём-то с Сэди. На Чарльза он не смотрел.       Если бы Чарльз знал, что это последнее хорошее утро в Клементс-Пойнт, если бы хоть частично представлял, какой ужас ждёт его впереди, он бы насладился этим спокойным утром. Но сейчас Чарльз не испытывал ничего кроме горечи и злости.       Артуру было не лучше. Он увлечённо обсуждал с Сэди отличия между пистолетом “Вулканик” и револьвером “Шофилд”, смеялся над шутками девушки и сам шутил в ответ. Сэди ему нравилась, с ней было легко, она очень быстро стала для него своей. Но в груди всё равно было тяжело после вчерашней ссоры. Каждое слово, брошенное в сердцах Чарльзу, теперь жгло его изнутри стыдом. Он видел, как тот молча чистил свою лошадь Тайму, готовясь к утренней поездке — спина Чарльза была прямая и неприступная, словно скала. Он ещё не выздоровел до конца, но явно собирался на разведку или на охоту. Артур догадывался, что ему хочется уехать отсюда, неважно, по какому поводу. Это злило и печалило.       Хотелось подойти. Взять за крепкое плечо, погладить незаметно, как делал раньше. Увидеть этот тёплый взгляд, эту тайную улыбку, предназначенную ему одному. Поехать с ним вместе, поговорить… или зажать в укромном месте, сорвать одежду, предаться страсти и забыть обо всех проблемах хоть на несколько минут. Но гордость не позволяла. Гордость и что-то ещё… воспоминания о Мэри. Она тоже предпочла другого. Артур не хотел снова пережить эту боль.       Именно в этот момент из леса раздался оклик Ленни:       — Кто идёт?       — Наверное, вернулись Хозея с остальными, давно пора, — заметила Сэди. Датч, кажется, подумал то же самое, потому что вышел из своего шатра и посмотрел в сторону леса.       Но из леса не донеслось звона сбруи и довольных голосов. Было тихо. Не полностью тихо — гомонили птицы, шелестела листва. Но отсутствие голосов сделало эти мирные летние звуки зловещими, и все замерли, забыв о своих делах и напряжённо взглядываясь в лес.       Из-за деревьев, словно призрак, возникла фигура. Шаркающая, спотыкающаяся. Это был Джон. Но не тот дерзкий, вечно саркастичный Джон, которого все знали. Его рубаха была изорвана и покрыта темными пятнами — грязью, сажей, а возможно, и чем-то хуже. Лицо казалось бледным и потрясённым. Он шел, не разбирая дороги, и все в лагере замерли, ощутив ледяное дуновение беды.       — Марстон? — хрипло окликнул Артур, первым сорвавшись с места.       Джон остановился посреди лагеря, его взгляд скользнул по лицам, но ни на ком не задержался. Он смотрел сквозь них.       — Хозея… — выдохнул он, и это имя повисло в воздухе тяжелым, невыносимым грузом. — Он… его больше нет.       Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Потом раздался резкий, сдавленный вскрик Сьюзан — не крик, а скорее стон раненого зверя. Она уронила ведро с картошкой, и та с глухим стуком покатилась по земле. Датч замер на месте, его лицо сначала выразило лишь недоумение, а затем, по мере того как слова Джона обретали ужасный смысл, стало каменеть.       Джон рухнул на стул возле костра. Эбигейл кинулась к нему, начала судорожно разматывать окровавленную тряпку, обмотанную вокруг руки. Артур стоял рядом, сжимая кулаки, его взгляд не отрывался от лица Джона. Датч решительно подошёл ближе и приказал:       — Рассказывай, сынок.       Джон не запинался, не путался. От горя его голос звучал сдавленно, но историю он изложил чётко: Кэтрин Брейтуэйт получила им троим поджечь табачную плантацию семьи Грей, предоставила для этого целую телегу горючего самогона, и обещала щедрую плату. Поначалу всё шло хорошо: Хозея, обаятельный и обходительный, как всегда, сбил с толку охранника поместья, и тот пропустил телегу на территорию, думая, что это припасы, что заказали хозяева. Как только телегу загнали в сарай, Джон оглушил недотёпу-охранника; Мика предлагал убить, но Хозея велел просто связать и заткнуть бедолагу, убеждая, что лишние убийства не нужны. В оставшиеся до темноты часы Джон и Мика тихо варганили из самогона зажигательную смесь. Ближе к ночи началась гроза, и они забеспокоились, что табак намокнет и не будет гореть, даже если его пропитать горючим. Но дождь прошёл стороной, над усадьбой семьи Грей лишь сверкнуло несколько молний.       — Я услышал какой-то шум. Хозея велел проверить, — с болью проговорил Джон. — Я тихо вышел наружу, увидел какую-то тень в кустах табака. Решил, что нас засекли, побежал следом, пока тревогу не подняли… и тут за спиной раздался взрыв.       Эбигейл, сжимающая его заново перебинтованную руку, тихо рыдала.       — Половина сарая — в щепки. Остальное занялось, как бумага. Я видел, что Хозея выскочил. На нём горела одежда. Я бежал к нему так быстро, как мог. Вокруг уже кричали, охрана начала стрелять. Я слышал, как Мика кричит, но не мог разобрать, что. Я схватил Хозею за руку… потащил к бочке, опрокинул её на него… огонь погас, но я видел, что одежда на нем уже частично сгорела вместе с кожей.       Сьюзан сдавленно застонала. Артур стиснул кулаки до скрипа.       — Я хотел увести его за собой по полям, но тут ему выстрелили в спину. Он умер на моих руках.       Джон замолчал. В полной тишине слышались только всхлипывания Эбигейл, а потом внезапный громкий детский плач — Джек осознал, что его любимого старого дяди уже нет. Женщина и ребёнок прижались к Джону с двух сторон, он неловко обнял Эбигейл раненой рукой, положил другую руку на русую головку Джека. Остальные стояли вокруг, ошеломлённые, раздавленные горем.       Наконец заговорил Датч. Его голос был низким, опасным, как гул надвигающейся грозы.       — Ты видел, кто стрелял, сынок?       — Было темно. Стреляли из зарослей. А может, из дома, — шок у Джона проходил и парня начало трясти от боли и пережитого страха. Артур поднял руку, чтоб коснуться его плеча, но тут Датч сам схватил Джона за плечо и встряхнул:       — Где его тело?       — Не знаю. Я не смог его унести без лошади, а наших лошадей тоже застрелили.       — Где Мика?       — Не знаю.       — Он тоже погиб?       — Не знаю.       — А хоть что-то ты знаешь, Джон?! Ты оставил его? Оставил одного среди врагов?!       Голос Датча стал злым и резким. Маленький Джек перестал плакать, испуганно прижался к папе. Артур, не думая, встал перед Датчем, его собственная ярость и боль нашли выход в защите младшего.       — Да перестань ты, Датч! — рявкнул он, широко расставив руки. — Видишь, в каком он состоянии? Он сам чудом ушел!       Джон, казалось, очнулся от этого нападения. Пустота в его глазах сменилась вспышкой дикой, отчаянной злости. Он отстранил Эбигейл, и та отошла, держа Джека за ручку. Затем Джон встал и посмотрел на Датча с болью и злостью:       — Я говорил тебе! Раз уж мы связались с шерифом и его семейкой, не надо было совать нос еще и к их врагам-плантаторам! Мы полезли в чужую войну и потеряли Хозею! Самого умного из нас! Мы даже похоронить его не можем по-человечески!       Эти слова ранили глубже любых обвинений. Горе, гнев и чувство вины витали в воздухе, густые и удушающие. Казалось, лагерь вот-вот разорвет на части от внутреннего давления. Некоторые плакали. Другие молчали, не в силах даже плакать. И тогда заговорил Чарльз. Его голос, обычно такой тихий, прозвучал на удивление громко и четко, перекрывая хаос.       — Джон.       Все взгляды устремились на него, но Чарльз смотрел только на изможденного Марстона, и в его темных глазах не было осуждения, только тяжелая, ясная решимость.       — Я знаю, где поместье Греев. Я туда поеду. Я найду следы Мики. Живого или мертвого, я его найду.       Он сделал паузу, дав словам проникнуть в сознание каждого.       — И если от… от Хозеи осталось хоть что-то — я верну его. Мы проводим его как воина. Как отца. Как положено.       Его взгляд скользнул по Сьюзан, по Датчу, по Артуру. В лагере воцарилась тишина. Не та гнетущая тишина отчаяния, что была до этого, а сосредоточенная тишина перед действием. Чарльз не предлагал плана мести, не искал виноватых. Его слова не утешали, но они давали точку опоры посреди хаоса.       Артур смотрел на Чарльза, и все его вчерашние обиды, вся ревность и дурные подозрения рассыпались в прах. Его сердце, уже давно принадлежавшее Чарльзу, сжалось от боли и гордости. И Артур понял, что готов последовать за этим человеком куда угодно. Даже в ад. Особенно в ад.       — Я пойду с тобой, — тихо, но твердо сказал Артур, делая шаг вперед. Их взгляды встретились. В глазах Чарльза мелькнуло что-то — признание, благодарность, может быть, та самая связь, которую не смогли разорвать ни ссоры, ни опасности.       Датч стоял неподвижно.       Внешне — лишь бледность на высоких скулах, да нервно напряжённые челюсти. Но внутри бушевал ураган, по сравнению с которым гнев на Джона был лишь искрой.       Он смотрел на Чарльза Смита, и его пронзило острое, жгучее осознание. Два дня назад банда смотрела на этого дикаря с подозрением и непониманием, а сейчас все замерли. Эбигейл перестала рыдать, в глаза Джона вернулась решимость, даже дуралей Дядюшка в кои-то веки серьёзно кого-то слушал, не пытаясь вставить глупую шутку. Даже Артур — его Артур, его правая рука, его верный сын, его самое грозное оружие — смотрел на Чарльза не просто с согласием, а с тем уважением, которое Датч считал своей исключительной привилегией.       «Так вот как высоко ты его ценишь, — пронеслось в голове Датча с ядовитой горечью. — За одну речь. В то время как я годами вкладывал в тебя душу».       И тут же, как прилив грязи, поднялась вторая волна гнева, направленная лично на Чарльза. Он осмелился. Осмелился взять на себя командование в момент Датчевой слабости, его горя. Осмелился предложить план, когда Датч был парализован яростью и обидой. Это был вызов. Не громкий, не прямой, но оттого еще более нестерпимый. Этот упрямый осёл, который даже не смог выполнить простое приказ, выведать планы аристократишки Реведора, теперь строит из себя героя!       — Едем. Сейчас, — снова заговорил Артур. Он не спросил разрешения. Он заявил. И заявил, глядя на Чарльза, а не на своего лидера.       Датч справился с собой. Он медленно, с ледяным достоинством, кивнул. Один раз. Жест, полный двусмысленности: и согласие, и отпускание, и — для тех, кто знал его достаточно хорошо — смертельная обида. Его пальцы, спрятанные за спиной, сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Вкус крови на языке, где он прикусил щеку, был солёным и жгучим.       «Хорошо, — думал он, глядя на профиль Чарльза, твердый, как вырезанный из камня. — Очень хорошо, друг мой. Ты хочешь быть совестью? Героем? Сначала мы похороним Хозею. Потом найдем Мику. А потом… потом, мистер Смит, мы займемся тобой. Я поставлю тебя на место».       — Я тоже поеду, — Джон поднялся на ноги, но покачнулся. Сьюзан с неожиданной для неё материнской нежностью приобняла его сбоку:       — Нет, Джон (она, такая чопорная и строгая, не называла Джона по имени с тех пор, как он был подростком). Ты слишком устал. Твоя рана лёгкая, но если не побережёшь себя, начнётся лихорадка.       — Тогда еду я! — вырвалась вперёд Сэди. Артур кивнул, с одобрением глядя на девушку. Датч снова стиснул кулаки, а потом опять кивнул, на сей раз придав своему лицу растроганное выражение:       — Весьма храбро, миссис Адлер. Я, разумеется, еду с вами. Мисс Гримшоу, пока нас не будет, вы остаётесь за главную. Выставьте дозорных на все подступы к лагерю. Никто не должен покидать Клементс-Пойнт, пока мы не вернёмся!       В недобром, ледяном молчании они выехали из лагеря. Датч ехал впереди, напряжённо выпрямившись в седле. Артур, бледный и осунувшийся, смотрел прямо перед собой, внутри у него бушевали боль и гнев. Чарльз и Сэди пока что держались позади. Выехав на дорогу, Артур свернул было направо, но Датч покачал головой:       — Поедем по окраине Роудса. Так быстрее.       Когда впереди показались крыши Роудса, до них донесся гул голосов — не обычный утренний гомон, а что-то возбужденное, зловещее. Они переглянулись. Датч кивнул, и группа свернула с дороги, приближаясь к городку с опушки, скрываясь за строениями.       То, что они увидели, выглянув из-за старой церкви, выбило из них остатки воздуха.       В стороне от домов, под большим раскидистым платаном, была сколочена виселица. На ней качалось тело. Обгоревшее, в клочьях обугленной одежды, с нетронутым огнём, но перекошенным смертной мукой лицом. Хозея. К его шее была привязана дощечка, на которой углем было выведено одно слово: «ПОДЖИГАТЕЛЬ».       У Артура похолодели пальцы. Мир сузился до точки — до этого тела, до дощечки, до фигуры шерифа Ли Грея, который стоял рядом и орал на собравшихся горожан абсолютно трезвым голосом:       — ...и пусть это будет уроком для каждого! Я, шериф Ли Грей, не потерплю на своей земле воров и поджигателей! Этот человек посягнул на мою собственность, на труд честного человека! Такова его участь! Такова будет участь любого, кто придет сюда с дурными намерениями!       Гнев Артура был таким сильным, что стал физически ощутим, он услышал звон в ушах, в глазах потемнело. Рука сама потянулась к револьверу. Он сделал шаг вперед.       Сильная рука схватила его за плечо. Чарльз. Его пальцы впились в мышцу, не давая двинуться. Он не смотрел на Артура. Его лицо было пепельным, глаза огромными от шока и горя, но в них горел холодный, ясный огонь предупреждения. Он молча покачал головой, едва заметно. Нет. Слишком много народу. Слишком близко к лагерю.       Датч стоял недвижимо. Его лицо превратилось в маску из чистого, нечеловеческого бешенства. Казалось, еще мгновение — и его рассудок лопнет, как перетянутая струна. Он смотрел не на Грея. Он смотрел на тело своего друга, своего брата, выставленное напоказ, как трофей. Это было хуже, чем смерть. Это было осквернение.       — Он... он посмел... — прошипел Артур, и в его голосе дрожали слезы ярости.       — Молчи. Все. Молчите и слушайте, — сквозь зубы выдавил Датч. Его голос звучал так, будто его горло резали битым стеклом.       Они слушали, как Грей продолжал свою речь:       — Нашему штату угрожает опасность. На нашей земле орудует враг, опасный и коварный! Но мы справимся. Это говорю вам я, Ли Грей!       — Кто это? — тихо спросила вдруг Сэди, показывая на двух мужчин, что неторопливо поднимались на виселицу и вставали рядом с шерифом. Оба были в чистых городских костюмах и шляпах-котелках, издали нельзя было полностью рассмотреть их лица, но Артур вдруг вздрогнул:       — Датч, я их знаю. Я рассказывал тебе. Они гнались за нами в соседнем штате.       — Мистер Милтон и мистер Росс из агентства Пинкертона, дамы и господа! — крикнул Ли Грей. — Они здесь для нашей общей безопасности. Оказывайте им всяческое содействие и гостеприимство. И помните — закон суров, но это закон! Мы защитим достойных граждан!       Горожане одобрительно гудели. Чарльз наклонился к Датчу, его губы почти касались уха предводителя.       —Тело... Мы должны забрать его. Только не сейчас. Сейчас — самоубийство.       Датч медленно, будто против воли, кивнул. Его взгляд наконец оторвался от виселицы и метнулся к Чарльзу. В нем бушевало море ненависти: к Грею, к миру, к собственной беспомощности... и к тому, кто в этот миг говорил голосом разума, а не мести.       — Миссис Адлер, — выдохнул он, не глядя на нее. — Останьтесь здесь. Узнайте, что можно. Где живут эти Пинкертоны. Сколько у них людей. Всё. Но осторожно. Никто не должен заметить.       Сэди кивнула,ее лицо было искажено холодной, безмолвной яростью. Она исчезла в переулке, как тень. Остальные поскорее поехали к усадьбе Греев.       Плантация охранялась по всему периметру, близко было не подобраться. Мужчины оставили лошадей в лесу и подкрались насколько можно близко, скрываясь под деревьями. Артур тихо выругался, глядя на обугленные руины сарая, где произошёл взрыв. Датч молчал, сжал рукоять револьвера до побеления костяшек. Чарльз взглянул из-за дерева. Рядом с сараем в зарослях табака мелькнула тень, чуть дальше у стены застыл часовой. Чарльз не любил убивать. Но сейчас не было выхода. Он должен найти Мику, и к тому же кто-то из этих людей наверняка убил Хозею, ну или стрелял в Джона. Движимый необходимостью и местью за боль Джона и Артура, Чарльз подобрался поближе и тихо вскинул лук.       Стрела вонзилась часовому в шею, и он сполз по стене, не издав ни звука. Чарльз быстро, бесшумно пробежал открытое место и углубился в заросли табака. Вскоре на землю упало ещё одно тело, и никто из охранников усадьбы этого не заметил.       Вся земля вокруг сарая была выжжена и вытоптана, но несколько следов Чарльз всё-таки нашёл. У Мики были дорогие, подбитые медными подковками сапоги, и Чарльз вскоре заметил один-единственный отпечаток на самом краю поля. Судя по всему, Мика не пытался бежать через поля, он направлялся к границе имения, где протекала река. Чарльз поскорее вернулся к Артуру и Датчу, пока его не заметили. Забрав лошадей, они тихо пошли по кромке берега, сквозь заросли. Тут было опасно, два раза они чуть не нарвались на ядовитых змей. Но тут им улыбнулась удача: на участке грязи отпечаталась чёткая дорожка следов. Мика прошёл здесь.       Реку быстро пересекли по мосту. Совсем рядом дорога поворачивала к Сен-Дени. Но, судя по следам, Мика ехал не туда. Чарльз посмотрел в грязь, затем кивнул в сторону густого леса на краю болота Байю-Нва.       — Мика был здесь. Мелкий, быстрый шаг... Бег. За ним гнались, и он побежал на болотах.       Надежда,острая и болезненная, пронзила всех. Они углубились в лес, а затем и в зловонные топи. Чарльз шел впереди, его глаза читали историю на земле и траве, невидимую для других. «Здесь он споткнулся... Здесь присел отдышаться... Здесь свернул к воде, пытаясь запутать след...»       Но болото не прощает. Следы становились все менее четкими, пока не растворились в черной, пузырящейся жиже у старого, полузатопленного кипариса. Они остановились. Потеряв терпение, Датч громко позвал Мику. Никакого ответа. Только вздох аллигатора, показавшийся им изощрённой насмешкой над их страхом.       — Да не мог он уйти прямо в топь! Слишком тупо даже для него, — не выдержал Артур. — Датч, а что, если это всё обман? Он мне никогда не нравился, ты знаешь. От него одни проблемы. Что если он сам связался с Греями?       — Перестань, Артур, — сквозь зубы сказал Датч. — Ищем дальше. Чарльз, посмотри, может, рядом есть ещё следы.       Чарльз молча кивнул и пошёл вдоль кромки топи, внимательно глядя под ноги. Вскоре он тихо сказал:       — Ещё следы. Много. Но… это не Мика.       Он поднял голову. Они уже ушли очень далеко. Даже гул заводов Сен-Дени был уже совсем не слышен. Вообще ничего не было слышно. Ни кваканья лягушек, ни криков болотных птиц. Чарльзу стало тревожно. Он вдруг понял, где они. Он здесь уже был. Совсем недавно.       Артур прошёл мимо него, оглядывая высокие замшелые дубы с револьвером наготове, и тут прозвучал тихий щелчок. Чарльз не раздумывая бросился вперёд, схватил Артура и повалил на землю. Над их головами просвистело что-то огромное. Артур вжался спиной в болотную грязь, крепко прижал к себе Чарльза, онемев от ужаса смотрел на то, как над ними пролетает бревно, подвешенное на верёвки и утыканное острыми кольями. Не найдя цели, бревно постепенно замедлилось, ещё немного покачалось и повисла неподвижно.       — Датч! — только сейчас хрипло выдохнул Артур. Из-за дерева раздался раздражённый голос:       — Всё нормально. Встаньте!       Артур погладил Чарльза по растрёпанным, тёплым от летнего солнца волосам, тот на миг сжал его руку, потом они поднялись. Обоих слегка трясло.       — Ловушка, — просипел Чарльз. — Мы на земле Ночного Народа.       Они медленно оглянулись, цепенея от отвращения и ужаса. На ветвях деревьев висели обрывки одежды, тряпки, амулеты из костей… и люди. Точнее то, что было когда-то людьми. Изуродованные, истерзанные и расчленённые. Ещё истекающие липкой кровью, которую с жадностью сосали полчища мух.       Артур первым увидел лицо. Искаженное ужасом, окровавленное но все еще узнаваемое. Камилль де Мильмон, некогда предводитель Рейдеров, теперь был просто истерзанным куском плоти, пригвожденным к гнилому пню заточенными кольями.       — Боже правый… — У Артура не было причин жалеть де Мильмона. Тот стрелял в Джона. Но такая страшная смерть вызвала у него омерзение. — Неужели Мика бежал сюда? В логово этих… тварей?       —Уходим. Сейчас, — скомандовал Датч, и в его голосе впервые за весь день прозвучала не ярость, а отвращение, граничащее со страхом.       …Только через несколько часов, измученные и перемазанные грязью, они выбрались из болота. Отдохнув немного в лесу, они под покровом ночи приехалиив Роудс. Сэди ждала в условленном месте. Она была мрачнее тучи.       — У шерифа новые помощники. По виду вчерашние бандиты. Рожи ещё хуже, чем у вас с Биллом, — она криво усмехнулась, но Артур не оценил шутку, и Сэди продолжила: — Милтон и Росс живут прямо в номерах салуна “Роудс Парлоу”. А сам салун теперь охраняется серьёзнее, чем раньше.       — Грей больше не наш приятель, — сквозь зубы сказал Артур. — Купил себе новую охрану и теперь чувствует себя хозяином положения. Он должен был предать нас рано или поздно, Датч. Даже Марстон это быстро понял.       — Молчи. Мне сейчас хватает бед помимо Джона и его сомнений, — ядовито ответил Датч. — К виселице.       Кража тела прошла с леденящей душу тишиной и эффективностью. К ночи толпа разбрелась, охранники тоже коротали время в каком-то другом месте. Чарльз и Артур тихо, как призраки, сняли тело с веревки, пока Сэди и Датч стояли на стрёме. Прикосновение к холодной коже Хозеи, снятие с петли его окоченевшего, тяжёлого как колода тела, было самым трудным делом в жизни Артура.       Когда они уже уезжали, увозя тело, Сэди рассказала ещё кое-что:       — Слышала, как один из новых головорезов Грея бухтел. Говорил, что «патрон» доволен, что «старикашка повешен на виду». И что «второго ищут, но, похоже, болото уже сожрало».       Всю обратную дорогу в лагере царила гнетущая тишина. Горе смешалось с леденящим душу осознанием: они не просто потерпели поражение. Они оказались в капкане, тиски которого сжимались со всех сторон. Грей предал и унизил их. Пинкертоны где-то рядом, невидимые и смертоносные. Мика, скорее всего, погиб самой ужасной смертью. А их собственный лагерь стоял в самом сердце враждебной территории, где у них не осталось ни друзей, ни покровителей, ни даже иллюзии безопасности. Оставалось только горе, гнев и нависшая над ними тень полного, беспросветного конца.