Дорога в ад

      Пока Датч и его люди разрывались от гнева и страха, пока они оплакивали Хозею и разыскивали Мику, Шарль Реведор наслаждался первыми плодами, которые дали посеянные им горькие семена. Он сидел на складном стуле в тени магнолии, точно на троне, его золотистые волосы сверкали, как корона, но ещё ярче сверкали торжествующие глаза.       — Я проследил за ними весь путь до Калига-Холл, — докладывал Лукас, довольно улыбаясь, пока его длинные обезьяньи пальцы, заросшие белесыми волосками, с хрустом ломали панцири варёных креветок. — Они спрятали телегу в сарае. Охранники ничего не заподозрили, дурачьё. Я дождался ночи, поджёг сарайчик и поднял шум в зарослях, чтоб старик услышал.       — И он послал одного из молодых проверить?       — Точно так, босс. Парня со шрамами. Всё прошло как по маслу. Как только я заманил его в заросли, полыхнуло… и знатно полыхнуло, чёрт возьми! Старик, правда, чудом сумел выбраться, но я даже издали видел, что он больше не жилец. Я оказал ему последнюю услугу, — злобно усмехнулся Лукас и оторвал голову креветке, прежде чем отправить мясо в рот и жадно облизать пальцы. Реведор тонко улыбнулся уголком рта и тоже взял креветку, начал чистить аккуратными движениями, точно находился на изысканном приёме.       — Отлично поработал, Лукас. А ты, Клод? Вижу, тебе тоже есть чем меня порадовать.       — Всё прошло в лучшем виде, босс, — Клод широко улыбался, его красные щёки блестели, как яблоки. — Тупица де Мильмон заглотил наживку. Я провёл их к тому месту, где мы были ночью… и они сунулись по этой тропе с черепами, как идиоты, средь бела дня, паля без разбору. Добежали до крепости и начали швырять в бойницы динамит. А в ответ — тишина. Я даже подумал грешным делом: ну как сработало? А как только они все скрылись в крепости, оттуда такой ор поднялся — даже на бойне никогда такого не слышал… побежали они оттуда, дураки, да разве от тех дикарей убежишь… всех порешили. Но кое-кого я с собой увёл. Велел затаиться пока что.       — Наши предатели?       — Не, босс. Рыба покрупнее. Сам Лэдлоу. Наших-то всех поубивали. А у него десять морд остались. Правда, побитые и покоцанные, как и он сам. Теперь им некуда идти, кроме как к вам на поклон. Но я пока что сказал, что сам разведаю ваше настроение… они ж думают, я от вас тоже сбежал, что вы злы на меня… так что меня не жалко, вроде как. Мне только белой тряпки не хватает, а так парламентёр хоть куда, — рассмеялся Клод, хватая со стола бутылку виски и делая глоток. Реведор улыбнулся шире, смакуя услышанное. Он представлял себе, как гибнут страшной смертью те, кто посмел усомниться в нём, кто предпочёл ему этих пустозвонов Лэдлоу и де Мильмона… этих стариков, которые не понимали, что их время ушло…       — Значит, Лэдлоу побоялся прийти сам.       — Побоялся, босс. Как я про вас упомянул, так он аж вздрогнул. Говорит: мол, иди первый, разведай. Вот я и… разведываю.       — Предавший единожды предаст дважды. При других обстоятельствах я бы побрезговал даже пнуть эту сволочь, не то что руку подать. Но сейчас, как ни печально, нам нужен Лэдлоу и все его люди. Но это ненадолго… Ты молодец, Клод. Тобиас, что у тебя?       Юноша, до того робко стоявший поодаль, подошёл ближе.       — Я выяснил, что агенты Пинкертоны живут прямо в комнатах салуна Роудс Парлоу. Но Каннинг видел, как они поздно вечером уезжают из города с шерифом.       — Возможно, он пригласил их к себе. Важные гости!       Реведор нахмурился. Шериф поселил агентов буквально напротив своего офиса, ездит с ними везде. Нечего и думать убивать Ли Грея, когда рядом с ним находятся эти двое. Ему нужен контроль над штатом, а не конфликт с федеральными властями. Но тут Тобиас, заметив недовольство босса, сообщил приятную новость:       — Они были в доме мадам Джастины.       Глаза Реведора сверкнули голубым пламенем. Он хлопнул в ладоши:       — Отлично! Сегодня вечером я тоже нанесу визит мадам Джастине.       — Чего там делать? — проворчал старик Ромен, без аппетита ковыряя жареного сома. Лукас заржал, хлопая его по плечу:       — Чего-чего… много чего! Не притворяйся, дружище, ты не настолько стар, чтоб забыть, с какой стороны подходить к девке!       Тобиас покраснел, как будто шутили над ним. Лукас подмигнул ему:       — А ты всё не можешь забыть ту, с сиськами? Дааа, — он причмокнул губами, — девка знатная, я тоже её запомнил… ничего, никуда она не денется, а ты пока потренируешься на других!       — Да я лучше останусь, — пробормотал Тобиас, опуская багровое лицо. Реведор кивнул:       — Правильно, Тобиас. Наш штаб не должен остаться без охраны, дело прежде всего. Тем более что сегодня будет кого охранять ещё.       Тобиас и Ромен заметно насторожились, а Лукас и Клод удивлённо посмотрели на босса. Реведор улыбнулся, готовый похвастаться тем, что сам времени не терял. Но тут со стороны леса, обступившего поместье, раздался звон сбруи и топот копыт.       Реведор решительно зашагал туда, сделав Лукасу и Клоду знак идти за ним. Они не успели пройти и нескольких шагов, как из-за деревьев на поляну выехали два всадника, богато одетые, на дорогих лошадях, с высокомерными усмешками на лицах. Это были Бартоломью и Гарет, сыновья Кэтрин Брейтуэйт. В седле перед Гаретом сидел мальчишка лет пяти, а на крупе лошади Бартоломью застыла привязанная к седлу женщина. Остановив лошадей, всадники огляделись по сторонам.       — Давненько я не бывал в Белль-Фонтено! Кажется, Шарль, твоему дому нужна женская рука, — рассмеялся Бартоломью издевательски. Он спешился и стащил с лошади связанную женщину, толкнул её вперёд. Она покачнулась, но устояла. Реведор узнал её: одна из нарядных шлюшек из лагеря Датча. Правда, сейчас её жёлтое платье было изрядно порвано и заляпано грязью, а на тёмной коже лица запеклась кровь. Кусая тряпку, которой ей завязали рот, девка смотрела на Реведора одновременно напуганно и дерзко. Тот ответил ей равнодушным взглядом, хотя внутри у него закипела ярость. Чёрт бы побрал этих бестолочей! Разве мамаша не объяснила им, что похитить нужно только мальчишку?!       — Матушка велела передать, чтоб ты держал мальчишку в целости, пока эти мерзавцы не заплатят, — сказал Гарет. Он схватил мальчика за шиворот и спустил его с лошади. Девица ринулась было к нему, но Бартоломью огрел её хлыстом, и она скорчилась от боли, взвизгнула сквозь кляп: Ребёнок тут же закричал:       — Не трогай Тилли!       — Цыц, сопляк, пока самого не стукнули, — Бартоломью кончиком хлыста приподнял лицо Тилли. — Горячая и злобная сучка, укусила меня, пытаясь защитить мальца. Это мой подарок для твоих парней, Шарль.       Тилли молчала, глаза её были полны страха. Мальчик прижался к коленям девушки. Его светлые глаза были широко открыты, но на лице не было следов слёз, он не хныкал, не кричал.       — Хорошо, джентльмены, — сказал Реведор спокойным, вежливым голосом. — Я надеюсь, вы достаточно ясно дали понять этим ублюдкам, что они связались не с теми людьми?       — Уж в этом будь уверен, — хвастливо ответил Гарет. — Очень скоро они покинут своё гнездо, тогда-то мы их всех и схватил!       — Прекрасно, — улыбнулся Реведор. Затем он молниеносно выхватил револьвер. Сквозь гомон птиц протрещали два громких выстрела, и братья Брейтуэйт одновременно упали с сёдел в густые заросли шпороцветника, и листья, исчерченные кровавыми прожилками, обагрила настоящая кровь.       Тилли зажмурилась. Мальчик прижался к ней, сжал в кулаках её грязную юбку, но не заплакал. Пока Лукас и Клод хватали под уздцы напуганных лошадей, Реведор шагнул к пленнице, перерезал верёвку на её руках и брезгливо, двумя пальцами вытащил тряпку изо рта. Тяжело дыша, девка схватила мальчишку за руку и отступила назад:       — Не… не трогайте нас!       Реведор холодно усмехнулся:       — Ничего, я привык к неблагодарности.       — Вы… заодно с ними!       — Это только кажется. Успокойся. Ты пугаешь лошадей. А вот мальчика, кажется, не так просто напугать? — Реведор изобразил на лице добродушие, присел на корточки, чтоб быть вровень с мальчиком: — Как тебя зовут?       — Джек, — храбро сказал мальчик, глядя ему в глаза. Одной рукой он продолжал цепляться за юбку Тилли, другой прижимал к груди игрушку, деревянную лошадку. Реведор кивнул на неё:       — У каждого ковбоя должен быть конь, правда? Дашь посмотреть?       — Нет, — Джек прижал лошадку крепче. — Это Киран сделал. А они ему руку сломали.       — Кто, эти плохие люди? — Реведор даже не оглянулся на тела братьев Брейтуэйт, которых Лукас и Клод как раз тащили за ноги в болото. — Они больше никого не обидят.       — Хватит, — дрогнувшим голосом сказала девица. — Мы уходим, немедленно.       Реведор улыбнулся и изящно повёл рукой в воздухе:       — Пожалуйста. Идите. Чтобы выбраться на дорогу, сперва нужно пройти по тропе через трясину. Там легко отступиться и утонуть, а на саму тропинку иногда выползают змеи и аллигаторы. И если вам повезёт выйти невредимыми на большую дорогу, то первый встречный захочет узнать, что в такой глуши делает черномазая девка с белым мальчиком. Уверена, что твои друзья спасут тебя от тюрьмы или петли?       Тилли молчала, упрямо выставив подбородок, но её глаза потухли. Она тихо спросила:       — Что вы с нами сделаете?       — Я верну вас домой, — спокойно, почти мягко ответил Реведор. — Только не сейчас. Днём слишком рискованно. Между нами и Клементс-Пойнт поместье Брейтуэйтов. Мы дождёмся вечера.       — Если вы нас не вернёте, Датч придёт за нами!       — О, я не сомневаюсь, что Датч за вами придёт, — усмехнулся Реведор. — Ромен! Тобиас! Накормите наших гостей и следите, чтоб они были в полной безопасности. А я скоро вернусь.       Он взял под уздцы Тоннэра и пошёл к выезду с территории поместья. Навстречу ему шли Клод и Лукас. Реведор тихо приказал им:       — Не спускайте с девчонки и ребенка глаз, но не трогайте и пальцем. Отвезёте их в Клементс-Пойнт ночью. Не вечером — ночью.       Когда на Роудс опустились сумерки, когда Артур снимал с виселицы тело своего наставника, учителя и друга, когда скорбь любимого цепенящим холодом передавалась в сердце Чарльза, Реведор открыто, не таясь, вошёл в ярко освещённый дом на отшибе Роудса, где играла музыка и танцевали полуголые красавицы. Прекрасней всех, как всегда, выглядела мадам Джастина — рыжеволосая, черноглазая, в расцвете лет.       — Шарль! — воскликнула она, улыбаясь широко и искренне. В своё время Реведор помог ей, отвадив от её заведения бандитов, подосланных Ли Греем, и теперь был самым желанным гостем. — Вот радость! А то вечер уже становился скучным!       Улыбаясь, Реведор поцеловал ей руку. Равнодушным взглядом скользнул по красавицам, многих из которых он уже заполучал в свою постель. Одна из них, Элен, нравилась ему особенно сильно: она была нежной и покорной, и соглашалась в постели на всё. Но сегодня её бледные, упругие груди в вырезе розового платья, и томный взгляд серых глаз не вызвал в нём возбуждения. Реведор откинулся на спинку кресла, ожидая, пока ему принесут вина.       — Позвольте, сэр. Он протянул руку и взял бокал, но тут что-то заставило его посмотреть на служанку. Эта девушка была новенькой, он её раньше не видел здесь. Негритянка с необычным, медно-золотым оттенком кожи, от вида которого сладко заныло сердце. А когда она отвернулась, чтоб уйти, он увидел её волосы. Не плотные мелкие кудряшки, а длинная коса, гладкая, иссиня-чёрная, тяжёлая.       — Джастина, — сказал он деланно равнодушным тоном и отпил вина, — сегодня я хочу чего-то особенного. Прикажи этой черномазой пойти в номер.       Джастина в изумлении приоткрыла свой соблазнительный рот:       — Она?.. Шарль, но она прислуга… всего лишь неотёсанная девка…       Реведор не стал спорить. Только слегка повёл бровью. И Джастина тут же всё поняла:       — Конечно, дорогой. Она будет в комнате через пять минут.       Войдя в маленькую спальню, освещённую розовой лампой, Реведор и в самом деле увидел там девушку. Она стояла у стены, заложив руки за спину. В вырезе блузки были видны её хрупкие ключицы и маленькие, деликатные холмики грудей. Небольшие глаза, удлинённые, как у косули, смотрели на мужчину беззащитно и обречённо. Он медленно подошёл, не отрывая от неё глаз, в голове бушевала буря:       “Эти глаза… эти волосы… этот дивный золотой отблеск кожи… о, Чарльз, она могла бы сойти за твою потерянную сестру, если бы не была такой хрупкой и напуганной. Ты — Геркулес, а она всего лишь трепетная Дафна… Сколько ей лет? Наверняка не больше двадцати… прекрасна и необычна… но её красота для меня сродни красоте цветка или птицы. Она не разжигает мою кровь. Ни одна женщина больше не желанна мне, и всё из-за тебя, проклятый полукровка. О, как я надеюсь, что сейчас ты горюешь и страдаешь. И как хочу прижать тебя к себе, выпить твои слёзы, заставить тебя стонать не от боли, а от наслаждения. Ты свёл меня с ума…”       — Как тебя зовут?       — Фала, господин, — сказала девушка, глядя застывшим взглядом сквозь него.       — Необычное имя. Ты индеанка, верно?       Девушка быстро взглянула на него. Страх в её глазах смешался с непониманием.       — Да… отец был из народа чокто.       Реведор сел в кресло и достал сигару.       — Куришь?       — Нет.       — Молодец. Зажги мне сигару. И не бойся. Я не трону тебя. Я хочу лишь поговорить.       Девушка заторможенно кивнула. Её глаза всё ещё были полны затаённого страха, но когда она зажигала ему сигару, её пальцы не дрожали. Закуривая, Реведор смотрел, как она снова прислоняется к стене, теперь уже чуть менее напряжённо.       — Как ты оказалась здесь?       — Я здесь родилась. Лемойн — мой дом.       — Как и мой… но я имел в виду, как ты оказалась в борделе?       Худенькие плечи напряглись. Глаза остекленели. Реведор был готов услышать слезливую историю о коварном соблазнителе, или, что хуже, о жестоких насильниках, но Фала рассказала совсем другое:       — Отец сражался за Юг. Был ранен. Оказался здесь. Встретил мою мать. Поженились. Здесь жила родня мамы, потому отец и не увёз её с собой на Запад… а лучше б увёз. Наших родных унесла эпидемия оспы, отец умер тоже. Нас с братом воспитывала мама, но и её больше нет на свете.       — У тебя есть брат? Как же он допустил, что ты попала сюда?       — Нет, сэр. Брата у меня нет. Больше нет… В деревне украли лошадь. Люди решили, что это сделал мой брат. Он ведь был наполовину индеец… все знают, что индейцы угоняют лошадей. Его били… крепко били… он не поправился. Меня выгнали. Дом сожгли.       Она замолчала. Из её прекрасных глаз лани скатились по щекам две слезы. Реведор напрягся. Его пальцы стиснули сигару.       — Сын ветерана убит без вины, без суда и без следствия! — пепел просыпался ему на ладонь, и боль отрезвила его. Уже спокойнее, холоднее он произнёс: — Мне жаль, Фала. Многие белые чрезмерно жестоки к вам, но поверь, это лишь следствие невежества…       Девушка вытерла слёзы и посмотрела Реведору в глаза:       — Белые? О нет, сэр. Это были негры.       Реведор вздрогнул:       — Но ведь ты и твой брат тоже…       — Мы для них чужие. Мы для всех чужие. Быть такими, как мы, это как… как быть листом, что сорвался с ветки. Он больше не принадлежит дереву, но не принадлежит и воздуху. Ветер поиграет с ним… унесёт… и неизбежно уронит.       Она замолчала. Стало так тихо, что Реведор слышал, как осыпается пепел с его сигары. Он затянулся, не чувствуя вкуса, чувствуя лишь пепел. Он знал, о чём она говорит. Он сам временами чувствовал это. Он взял себя в руки.       — Ты хочешь, чтоб те, кто убили твоего брата, были наказаны?       Девушка отвела взгляд. Выражение её лица было непроницаемо. Но голос звучал жёстко.       — Я бедная служанка, сэр. У меня нет желаний. Нет прав. Я ничего не хочу, и не должна хотеть.       — Но ты, кажется, тоже человек? — проговорил Реведор. Ещё пару недель назад ему бы и в голову не пришло спорить с тем, что цветные не должны иметь желаний и жаждать справедливости. Но сейчас от слов Фалы что-то дрогнуло в его холодном сердце. Глупо… он же врач, он вскрыл скальпелем десятки мёртвых сердец в анатомичках, и знает, что там нет никаких чувств. Он встал и подошёл вплотную к девушке, нависая над ней.       — Ты этого хочешь. Ты хочешь мести. Расплаты, — Он наклонился и прошептал: — Я тоже этого хочу, Фала. Я помогу тебе. Но взамен… услуга за услугу.       — Я должна вам отдаться? — еле слышно спросила девушка. Реведор улыбнулся почти с сожалением. В другой раз он бы без колебаний сделал её своей. О, он бы легко превратил эту скромную наяду в распутную вакханку. Он представил, как сжимает пальцами эту нежную маленькую грудь, как покручивает тёмные соски, заставляя их затвердеть, как всаживает член в покорное лоно. Как владеет ей умело и равнодушно, как владел десятками других, не теряя голову от страсти, не пьянея от счастья. Это одноразовое, быстрое наслаждение больше не прельщало его.       — Нет. Я хочу, чтоб ты рассказала мне всё о агентах Пинкертона, что приходили к вам. А когда они придут снова… а они придут… ты будешь следить за ними. И если мне понравится, как ты работаешь, то я не только накажу убийц твоего брата, но и найду тебе новое место. Более подходящее.       Спустя ещё час, когда стало совсем темно, от заведения мадам Джастины ускакал в ночь Шарль Реведор. Кровь его кипела от неудовлетворённой страсти, на губах играла торжествующая улыбка. Он мчался к югу от Роудса, сквозь ночную тьму и спящий лес, мчался к поместью Брейтуэйт, где Реведор тоже посеял семена, и где уже расцветал самый грозный, самый огненный, самый кровавый цветок.