Дорога в ад

      Хозею похоронили на рассвете. Короткая летняя ночь растаяла серым туманом, а когда туман рассеялся, солнце заблестело на каплях росы и каплях слез, которые не могли сдержать даже самые суровые бандиты Датча.       Люди стояли вокруг свежей могилы, опустив головы. Сьюзан обнимала плачущую Тилли и сама укладкой вытирала слёзы. Хавьер мрачно смотрел в землю, его изящные плечи напряглись под жилетом. Артур и Джон стояли далеко друг от друга, но на их лицах была написана одинаковая скорбь. Они потеряли своего названого отца. Человека, который был для них не только наставником, но и другом. Датч обучал их, шлифовал их навыки боя и стрельбы, внушал им свои идеи. А Хозея давал такую нужную эмоциональную поддержку, принимал их такими, как есть, но в то же время мягко, с умом и юмором, учил их быть лучше. Только сейчас эти суровые мужчины поняли, как сильно им была нужна эта тихая отеческая нежность, и как трудно будет без неё.       Датч стоял к могиле ближе всех. Когда все было кончено, он заговорил, сначала тихо, а потом всё повышая голос:       — Мой друг. Мой брат. Моя родственная душа. Мы провели вместе двадцать пять лет. Каждый день был неповторимым. Но теперь кажется, что эти годы пролетели, как мгновение. Что с нами стало, Хозея? Я стар. Ты мёртв. Но наша мечта! Наша свобода! Наше непокорство! Всё это никогда не состарится, никогда не умрёт! Я смотрю на вас, мои друзья, — он обвёл горящими глазами банду, — и вижу силу, которую ничто не остановит. Мы знаем, кто виновен в наших бедах. Корнуолл, из-за которого мы вынуждены бежать сюда! Пинкертоны, которые выслеживают нас! И семья Грей, которые отняли у нас друга, брата, отца! И мы не простим. Клянусь, что мы не простим!       Юные Шон и Ленни слушали это с горящими от горя и гнева глазами, и молча кивали. Билл и Хавьер, готовые выполнять любой приказ Датча, воинственно выпрямились. Сэди, которая сама мечтала о мести, зловеще улыбнулась. Артур замер. Он знал, что месть — это роскошь, которую они не могут себе позволить, особенно сейчас. Он считал, что лучше всего покинуть этот проклятый штат и спасти жизни близких. Но он промолчал. Сказать что-то сейчас было бы неуважением и к Хозее, и к Датчу.       А Реведор и его люди стояли поодаль. Шарль смотрел на бандитов Датча и внутренне упивался своей победой и безнаказанностью. “Слушайте его. Слушайте. Бредите за ним покорно, как овцы на заклание. Какой же самонадеянный глупец! Я обращу это себе на пользу. Они завоюют для меня Форт Блан. Их жизни купят мне любовь жителей Лемойна. Их кровь смоет грязь с имени моего рода, и сам губернатор штата будет благодарить меня за избавление от опасной банды”.       Его взгляд остановился на Чарльзе, который стоял неподалёку с лопатой на плече. В его позе чувствовалось усталость, но плечи были гордо развёрнуты. Реведор улыбнулся, вспоминая их короткий обмен взглядами. “Ты умный, Чарльз. Ты понимаешь, что что-то не так. Мы с тобой похожи. Ты словно высечен из той же породы, что и я, но не рукой цивилизации, а дикой рукой природы. В тебе есть достоинство. Не навязанное воспитанием, а врожденное. И именно поэтому тебе не место среди них. Ты должен принадлежать мне”.       — Я не смею вас больше задерживать, мой друг, — сказал Датч, подойдя к Реведору, и тот внутренне улыбнулся, довольный таким новым обращением. — Сообщите мне, когда вам понадобится наша помощь с крепостью.       — Непременно, — пообещал Реведор. Его взгляд, с виду печальный и усталый, но на самом деле цепкий, выхватил из толпы тонкое бледное лицо. Рыжеволосая молодая женщина поспешила за Датчем, взяла его под руку, преданно заглянула в лицо. Тот прикрыл глаза и мотнул головой:       — Не сейчас, Молли.       — Датч, если тебе хочется поговорить…       — Как мне помогут разговоры?! — сквозь зубы огрызнулся Датч. — Мне сейчас не до женских глупостей, оставь меня! Прошу меня извинить, Реведор. Я сейчас не готов к светским беседам.       — Понимаю, — почти ласково ответил Шарль. — Не смею больше вам мешать, партнёр.       Датч внимательно посмотрел на него, медленно кивнул:       — Партнёр.       Отъехав от лагеря, Реведор остановился и велел своим людям:       — Поезжайте дальше одни, а мне надо заглянуть в Роудс.       Клод, Лукас и Тобиас послушались и ускакали, а Реведор поехал не в Роудс, а обратно в Клементс-Пойнт. Точнее, в лес рядом.       Тем временем бандиты, измученные всем пережитым, поплелись в лагерь. Хавьер и Шон отправились сторожить периметр, а остальные — отдыхать. Эбигейл, Джон и Джек все вместе уснули в палатке Джона. Тилли успокоилась и задремала в объятиях Ленни. Забылся некрепким сном Киран, которому Штраус дал настойку от боли в сломанной руке.       Артур всё ещё оставался на могиле. Теперь, без Хозеи, он стал вторым лицом в банде, и должен был быть сильным, надёжным и уверенным. Только сейчас, совсем один, он мог дать волю своему горю, побыть не грозным мистером Морганом, а мальчиком Артуром, потерявшим приёмного отца. Сев на траву, он опустил голову на руки и погрузился в воспоминания. Чарльз тоже не вернулся в лагерь: он спустился к озеру, чтоб помыть лопату и вымыть руки. Проходя мимо могилы, он заметил Артура и хотел тихо пройти дальше, не мешать. Но Артур поймал его руку в свою шершавую тёплую ладонь и хрипло прошептал:       — Останься.       Чарльз сел с ним рядом и молча обнял. Артур прижался головой к его груди и заплакал. Сквозь слёзы он сбивчиво рассказывал о том, каким Хозея был раньше. Как увлекательно он рассказывал о звездах и учил Артура определять время и расстояние по ночному небу. Как брал Артура с собой на охоту и рыбалку. Как утешал его после того, как с Артуром разорвала отношения Мэри. Чарльз не перебивал. Он только ласково обнимал друга и дарил ему тихую поддержку.       — Я ненавижу того, кто это сделал, — прошептал Артур. — И если встречу — убью. Но мстить всем Греям? Сеять хаос в штате, когда нас и так разыскивают? Безумие. Я должен поговорить с Датчем… но сомневаюсь, что он меня поддержит.       — Я тебя поддержу, Артур, — горячо прошептал Чарльз, прижимаясь губами к его русым волосам. — Ты можешь рассчитывать на меня. Всегда.       — И чем я заслужил такую преданность? — усмехнулся Артур, грубовато гладя его по спине. — Хороший ты, Чарльз. Слишком хороший для меня.       — Ты тоже хороший. Просто не знаешь об этом.       Артур шмыгнул носом. Ему стало легче, когда выговорился. Раньше, если случалось изливать душу, ему потом становилось стыдно, неловко. А сейчас он чувствовал себя лучше. Горе никуда не делось, но теперь появилась и надежда. И робкая радость от того, что он не один.       — Ты прости меня, что накричал там… в гостинице. Просто ты мне… дорог. Очень дорог. Боюсь тебя потерять.       — Я не сержусь, Артур. Ты прав, — ласково говорил Чарльз, убирая его волосы со лба. — Я действительно должен разобраться с этим сам, и разберусь.       Реведор видел их. Он оставил коня на краю леса и пробрался к могиле тайком. Спрятавшись за деревом, он видел, как эти двое шепчутся, обнимаются, держатся за руки. Как Артур благодарно целует Чарльза в губы, а тот с безграничной нежностью берёт лицо Артура в ладони и целует его щёки, лоб, мокрые от слёз глаза. Сердце Шарля разрывалось от боли и ревности. Уставшие после бессонной ночи, полные тоски и отчаянной любви, мужчины были поглощены друг другом и не видели, что за ними следят.       Артур взял его руку и поцеловал ладонь:       — Мозоли. Ты слишком неосторожно копал.       — Просто земля тут тяжёлая, много глины и камней.       — Тебе бы отдохнуть.       — Тебе тоже. Артур, что я могу для тебя сделать? Хочешь, принесу тебе ягод из леса? Чернику. В прошлый раз тебе понравилось.       — Нет, нет… не нужно. Не уходи. Знаешь, что… сыграй мне? Я люблю твою музыку. И Хозее тоже нравилось тебя слушать.       Чарльз улыбнулся, достал из кармана маленькую губную гармонику. Артур лёг рядом на траву. Чарльз закрыл глаза и поднёс гармонику к губам. Он не был виртуозом, но музыка всегда приходила к нему естественно, как дыхание. Интуитивно чувствуя, что нужно Артуру, он сыграл несколько старых песен, популярных в те дни, когда Артур был подростком, а Чарльз маленьким ребёнком. Для Артура эти песни были напоминанием о тех днях, когда он попал в банду и под опеку Хозеи. На его глазах снова выступили слёзы, но уже не горькие, а светлые. На губах появилась улыбка. Потом Чарльз, увлекшись, начал играть что-то другое. Простую, безыскусную, но искреннюю мелодию. Музыка была полна меланхолии и боли, но при этом превращала эту боль во что-то хрупкое и чистое, даруя утешение и надежду.       Реведор был ошеломлен. Слух у него был абсолютный, вкус безупречный, отточенный в парижских театрах. Но это… этот простой, примитивный инструмент, популярный у черных и белых бедняков, в руках Чарльза звучал как откровение. Не было виртуозных пассажей, только чистая, глубокая эмоция, высказанная с такой искренней простотой, от которой у Реведора, к его собственному ужасу, сжалось горло. Он слышал в этой музыке все: и скорбь, и стойкость, и ту самую дикую, неукротимую красоту души, которую он безуспешно пытался определить словами.       «Гранд-Опера... Мулен Руж... все эти вычурные сопрано и напыщенные теноры... — думал он, чувствуя, как его мир с треском переворачивается. — Это... это настоящее. Это душа, не скованная условностями. Это свобода. Любовь».       Одержимость, тлевшая в нем, вспыхнула ярким, всепоглощающим пламенем. Это был знак. Последний и самый бесспорный. Этот человек был не просто воином или пленником. Он был художником. Его душа была глубже, богаче, чем у любого аристократа по обе стороны океана. И она должна была принадлежать ему. Теперь он знал это наверняка. Или ему, или никому. Мысль о том, что эта глубина, эта красота может быть уничтожена в грядущем хаосе или, что хуже, остаться верной этим убогим бандитам, была невыносима.       Артур вздохнул, перевернулся на бок и уснул. Чарльз медленно убрал гармонику в карман. С нежностью посмотрел на любимого. А потом замер и медленно обернулся к деревьям, за которыми прятался Шарль.       Что его выдало? Случайное движение, шелест листьев? Реведор не знал, но понял, что прятаться больше нельзя. Он вышел из-за кустов. Чарльз поднялся ему навстречу, напряжённый, настороженный. Шагнул вперёд, загораживая собой спящего Артура. Его кулаки сжались. Он и подобия смотрел на Реведора, на лице которого не было привычной маски — лишь странная, завороженная открытость, которую Чарльз не мог расшифровать.       — Что тебе нужно?       Взяв себя в руки, Реведор снова напустил на себя спокойный вид. Качнул головой:       — Поговорим? Только не здесь. Твой друг утомился, пусть поспит.       Он развернулся и пошёл вглубь леса. Он не слышал шагов охотника, но знал, что тот идёт за ним. Как хотелось оглянуться! Он вспомнил миф об Орфее. Как он теперь понимал античного героя!       Они остановились под раскидистым деревом. В траве покачивались фиолетовые головки шалфея, от них в тёплый воздух поднимался странный аромат, одновременно свежий и тяжёлый, похожий на воздух перед грозой. Шарль прислонился к дереву, сложив руки на груди. Чарльз встал перед ним. Реведор улыбнулся невесёлой улыбкой.       — Я хотел поговорить с тобой, Чарльз, — сказал он просто, и это прозвучало неожиданно искренне. — Услышал твою музыку. И забыл, что хотел сказать.       Он сделал паузу, его синие глаза изучали Чарльза с почти болезненной интенсивностью.       — Ты удивительный. Каждый раз я открываю в тебе что-то новое. Силу. Стойкость. А теперь... это.       — Ты видел, — сказал Чарльз. Это не было вопросом. Он шагнул вперёд, точно собираясь прижать Реведора к дереву. — Мне всё равно, что ты думаешь. Но если Артур пострадает, я тебя убью. Не вызову на дуэль. Просто убью. Может, застрелю издалека, может, сломаю тебе шею. Грязно, подло, как ты и заслуживаешь.       Реведор усмехнулся.       — Сколько чувства. Не боишься, что Датч накажет тебя? Я ваш ценный союзник.       — Я тебе не верю. Ты обманул нас всех, но не меня. Я это чувствую.       — Чувствуешь… — Реведор протянул руку и спокойно, легко, почти равнодушно смахнул с волос Чарльза сухой листик. — Мне интересно... что еще ты можешь чувствовать. Кроме ненависти и подозрения.       Этот намек, произнесенный тихим, интимным тоном, повис в воздухе. Чарльз почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил жестокое презрение в подпольном баре, когда он сам поцеловал своего врага. А теперь эта странную, тягучую мягкость. Он понимал, что с ним играют. Не понимал лишь цели этой игры.       Реведор вздохнул, и в этом вздохе вдруг прозвучала естественная, живая обида. Он отвел взгляд, будто собираясь с мыслями, тёмно-золотая прядь упала на его лицо.       — Ты ненавидишь меня. За плен. За удары ремнем. Я это понимаю. — Он снова посмотрел на Чарльза, и в его глазах загорелся новый огонь — не холодный, а горячий, почти страстный. — Но представь себя на моем месте. Представь, что у тебя есть цель, и тебе мешают её добиться. Представь, что твоих людей убивают. Уж это-то ты можешь представить — теперь? — он мотнул головой в сторону опушки, где лежал в земле Хозея. — Скажи, если бы он оказался в твоих руках — тот, кто убил твоего друга, тот, кто встал у тебя на пути, тот, кто знает ответ... разве ты не дал бы волю своему гневу? Своему страданию? Разве не попытался бы выбить правду, наказать?       Он шагнул ближе, и его голос стал жестче, убедительнее.       — Я считал вас врагами. Я считал тебя врагом. Я ошибался. Но разве того, что я вернул мальчика и девушку, недостаточно? Что ещё я должен сделать, чтобы ты перестал смотреть на меня, как на исчадие ада?       Удар пришелся точно в цель.       Слова Реведора, отточенные и логичные, вонзились в самое уязвимое место Чарльза — в его чувство справедливости и преданности. Внезапно его собственная, жгучая, личная ненависть — за боль, за унижение, за тот вымученный поцелуй — показалась ему эгоистичной. В памяти всплыло лицо Эбигейл, прижимающей Джека, рыдающей от счастья. Вспомнилось облегчение Джона. Они были счастливы. Они были благодарны. А он? Он затаил личную обиду и мелочно лелеял ее, ставя выше спасения ребенка и шаткого мира для банды.       Чарльз не ответил. Он не мог отрицать логику Реведора. Если бы в его руках оказался убийца Хозеи... Да, он не стал бы пытать, но ярость его была бы безгранична. А Реведор... он имел право злиться. И он исправил свою ошибку. Вернул Тилли. Спас Джека. Убил их общего врага.       Смятение, горькое и жгучее, охватило Чарльза. Он чувствовал стыд. Стыд за свою «мелочность». И это смятение было написано на его лице — в легком дрожании век, в напряжении губ. Он отчаянно пытался это скрыть, сделать лицо каменным, но было уже поздно.       Реведор видел. И то, что он увидел, заставило его кровь побежать быстрее. Это была внутренняя борьба, и Чарльз её проигрывал. Он чувствовал вину перед тем, кого должен был ненавидеть. Это была тончайшая, виртуозная трещина в его броне. И наблюдать за этим, быть причиной этого было… восхитительно.       «Ты видишь меня насквозь, — ликовало что-то темное и пьянящее в душе Реведора. — Ты чуешь ложь, но твоя же честность не позволяет тебе игнорировать мои аргументы. Ты разрываешься. О, скоро ты поймешь, что твоя честь и преданность были потрачены на тех, кто не стоил тебя, и единственный, кто смог оценить тебя по достоинству... это я».       Реведор выдержал паузу, дав яду сомнений проникнуть глубже. Следующий удар был гораздо тоньше. Не рубящий, а колющий. Не грубый, а аккуратный и почти ласковый. Он посмотрел на Чарльза пристальным, взволнованным взглядом, и Чарльз, почувствовав этот взгляд, поднял голову и посмотрел в синие глаза аристократа. И впервые увидел в них нечто искреннее, человечное. Реведор больше не смотрел на него свысока. Он смотрел на него как на равного, как смотрел на Чарльза Артур.       — Я знаю, каково тебе, — сказал он мягко. — Когда я жил во Франции, я тоже это чувствовал. Ты принадлежишь к двум мирам, и одновременно принадлежишь ни одному из них. Всюду чужой. Одинокий. Словно лист, который сорвался с ветки. Он уже не принадлежит дереву, но не принадлежит и ветру. Ветер поиграет с ним, унесёт… и неизбежно уронит.       Он произносил слова, которые недавно сказала ему Фала, медленно двигался навстречу, и с каждым словом его голос становился всё тише, а расстояние между ним и Чарльзом всё меньше. Чарльз чувствовал себя, как птица, которую зачаровывает змея. Его пальцы сами собой сжались на рукояти томагавка — не чтобы ударить — на это, с ужасом понимал он, у него не хватит решимости и сил, — а чтобы прикосновение к оружию, которое когда-то принадлежало его дедушке, великому войну племени, дало ему чувство спокойствия и реальности. Он слышал слова Реведора. Они откликались с его собственными горькими мыслями. Но он чувствовал: всё это ложь. Ложь, ложь и ничего, кроме лжи.       — Да, листья падают, — сказал он спокойно и твёрдо, глядя прямо в синие глаза Шарля. — Но и деревья тоже. Как бы высоко дерево не вознесло свою крону, как бы глубоко не уходили его корни, оно упадёт. Его подкосит время. Или топор.       Реведор замер. Его загорелое, золотистое лицо на секунду стало мертвенно-бледным, а в глазах мелькнуло холодное бешенство. Он резко отшатнулся от Чарльза. Его побелевшие губы сжались, на висках выступил пот. Чарльзу казалось, что сейчас Реведор выхватит револьвер и убьёт его, и готовился дорого продать свою жизнь. Но Реведор быстро взял себя в руки.       — Ты можешь ненавидеть меня, Чарльз, — сказал он наконец, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки. — Но теперь я — единственный человек в этом штате, который может хоть как-то прикрыть вашу банду от Греев, Пинкертонов и всего остального. Не делай глупостей.       Он развернулся и растворился в пятнах солнечного света и зелёных тенях, оставив Чарльза в одиночестве и буре сомнений. Чарльз смотрел в землю и думал: он не верит Реведору… но что, если он всё-таки ошибается? Что, если он, Чарльз, из-за своей гордости и боли, ставит под угрозу единственный шанс банды на выживание?