Дорога в ад

      Солнце стояло высоко, но в лагере не чувствовалось тепла. Воздух был тяжелым, пропитанным сыростью и тоской. Люди двигались медленно, точно заторможенные, и почти не разговаривали. Они и прежде теряли людей. Но без Хозеи банда словно лишилась сердца. Его спокойствие, мягкий юмор, тихая стойкость всегда давали людям веру и поддержку. А сейчас горе висело над ними, как ядовитое облако, проникая в легкие, отравляя каждое мгновение.       Чарльз сидел у палатки, которую делил с Хавьером и Биллом, и перебирал перья птиц, которые насобирал в лесу. Руки двигались механически. Перед глазами всё ещё стояло тонкое, зловеще прекрасное лицо, выражение которого он не мог разгадать. В ушах ещё звучал тихий голос, полный обиды и холода. В голове пульсировала тупая боль, мысли путались, но лицо оставалось спокойным. Каменным. Обычным.       — Привет, дядя Чарльз.       Чарльз поднял голову и увидел Джека. Тот выглядел усталым и печальным. Чарльз вспомнил, что на пути сюда видел, как Эбигейл заботится о раненом Джоне. Видимо, и все остальные слишком заняты, никому нет дела до мальчика. Он подвинулся:       — Привет, Джек. Хочешь помочь мне? Надо выбрать самые прямые и прочные перья для стрел.       Джек обрадовался возможности поиграть с перьями, сел рядом.       — А можно мне взять несколько себе?       — Конечно. Самые маленькие и мягкие можешь забрать. Сделаешь ожерелье для мамы. Смотри, это перо совы.       — Ой, а я слышал, как сова ухала ночью! Это она потеряла пёрышко?       — Наверное. Я его оставлю себе. А ты возьми вот это.       — Какое красивое! Синенькое!       — Да, его обронила голубая сойка, — Чарльз замолчал, глядя на то, как Джек роется в перьях. Ему стало чуть теплее на душе.       — Да что ж такое! — рявкнул Билл где-то позади, и его голос прозвучал неестественно громко в тяжелой тишине. — Пирсон, жрать охота!       — Потерпите немного, — раздражённо отозвался Пирсон. — Не шумите так, мистер Уильямсон, голова трещит.       — Голова трещит? Да ты пьян, старик!       — Вы оба пьяны, — одёрнула их Сьюзан. — Мистер Уильямсон, помогите мистеру Пирсону чистить картошку!       — Это не мужская работа! И не мужская еда! Мы уже третий день на одной картошке, ни кусочка мяса! А этот... этот…       Чарльз догадался, что речь о нём, и в груди заклокотал едкий гнев. К счастью, Билл был не настолько пьян, чтоб лезть в драку, и только плюнул. Сэди, чистившая карабин неподалеку, подняла голову. Ее глаза, красные после бессонной ночи, сузились.       — Не ори, Уильямсон. Сам знаешь, он не восстановился после ранения. Почему бы тебе самому не съездить на охоту?       — А почему бы это не сделать тебе, дамочка? Ты же хвасталась напропалую, что у себя в горах ходила на охоту, пока твой муженёк бельё стирал!       — Ещё хоть слово про моего мужа, и это ружьё окажется у тебя в…       — Перестаньте! — разозлилась Сьюзан. — Мистер Пирсон, неужели нет даже консерв?       — Точно, Пирсон! — Билл обернулся к нему. — Мы для чего скидываемся? Я лично принёс на той неделе десять долларов в общак! Давай, в город съезди, купи продуктов.       — На чем? — Пирсон ткнул пальцем куда-то в сторону. — На этой развалюхе? У телеги ступица лопнула! Пока не починят — никуда не поедем! Мистер Марстон обещал починить…       — Джону надо отдохнуть! — крикнула Эбигейл от костра, не оборачиваясь. В ее голосе звучали истерические нотки. — Пока рука не выздоровеет, ему надо лежать! Дядюшка? — Эбигейл резко обернулась, ища глазами вечно ленивого толстяка. Тот, почуяв опасность, попытался незаметно слинять за повозку. — Дядюшка! А ну иди сюда!       — Я? — Дядюшка выставил вперед пухлые ладони. — Деточка, я в колесах понимаю, как свинья в апельсинах. Мне бы полежать... спину прихватила...       — У тебя всегда спину прихватило, когда работать надо! — рявкнул Джон, пытаясь встать, но тут же поморщился от боли и сел обратно.       — Хавьер! — позвал Пирсон в отчаянии. — Ты ж вроде рукастый...       Хавьер, сидевший у костра с чашкой кофе, виновато пожал плечами.       — Я оружие чиню, amigos. А колеса... это не ко мне.       — Бесполезный мексикашка, — пробурчал Билл. Хавьер побледнел и медленно поднялся на ноги. Тилли взяла его за руку, сердито глянула на Билла:       — Билл, не смей его ругать!       — А ты не указывай, девчонка!       На несколько секунд воцарилась тишина, которую нарушали только усталые вздохи волн, накатывающихся на берег, и крики чаек. Атмосфера накалилась до предела. Казалось, еще одно слово — и все переругаются всерьез, надолго, может быть, навсегда.       Датч сидел на своём складном стуле у палатки и наблюдал. Он не вмешивался. Сигара дымилась в пальцах, лицо было отстраненным, почти скучающим. Он смотрел на эту сцену как на театральное представление — с легким, брезгливым любопытством. Словно все эти люди, их проблемы, их ссоры — не имели к нему никакого отношения. Это молчаливое отстранение было хуже любого крика. Оно говорило громче слов: «Вы мне надоели. Вы сами по себе. Разбирайтесь как хотите».       И когда напряжение достигло пика, когда разгневанный Хавьер уже шагнул вперёд, Билл сжал кулаки, а Сьюзан открыла рот, чтобы выдать новую порцию ругани, Датч вдруг заговорил. Негромко. Спокойно. Но так, что все замерли.       — Найдите Артура. Пусть починит колесо.       Что-то ледяное звучало в его голосе — презрение? Усталость? Желание, чтобы все просто заткнулись и не мешали? Пирсон открыл и закрыл рот. Джон отвел глаза. Даже Дядюшка перестал притворяться, что умирает.       Чарльз медленно поднялся.       — Артур отдыхает, — сказал он ровно. — Я починю.       Сьюзан медленно выдохнула, взмахнула руками:       — Спасибо, мистер Смит! Мистер Уильямсон, помогите ему.       — Думаю, я справлюсь сам, — с нажимом сказал Чарльз и зашагал к телеге с инструментами. Он опустился на колени перед телегой, осматривая повреждение. Ступица действительно лопнула — старая, рассохшаяся, не выдержала тряски по ухабам. Хорошо, что ось цела. Можно заменить.       Он работал молча, сосредоточенно. Руки знали, что делать, даже когда голова была занята другим. Снять колесо. Выбить остатки ступицы. Подогнать новую — в ящике с инструментами нашлась подходящая, старая, но крепкая. Надо бы вырезать новую, но на это нужно время. Он займётся этим вечером, когда Пирсон вернётся с покупками. Каждое движение требовало усилия, но это было хорошее усилие — физическое, понятное. Не то, что внутри.       — Чарльз?       Он поднял голову. Мэри-Бет стояла рядом, прижимая к груди потрепанную книгу. Ее лицо было бледным, глаза покрасневшими — она тоже плакала по Хозее, хоть и старалась не показывать.       — Можно я тут посижу? — спросила она тихо. — Я не буду мешать. Просто... одной как-то тяжело.       Чарльз кивнул. Сказать он ничего не успел — Мэри-Бет уже устроилась на перевернутом ящике, раскрыла книгу и начала читать вслух.       Голос у нее был тихий, мелодичный. Она читала какие-то стихи — про любовь, про разлуку, про надежду. Слова текли рекой, омывая тяжелую тишину лагеря, делая ее чуть менее гнетущей.       Чарльз слушал вполуха, продолжая работать. Но внутри что-то отогревалось. Крошечный, почти незаметный огонек. Мэри-Бет не ждала благодарности. Она просто была рядом. Просто читала. Просто пыталась помочь единственным способом, которым умела.       — Слушай, Чарльз! Тебе понравится:

“С тетивы пустил стрелу я, и взвилась высоко

Та стрела, потом упала на землю далёко,

В высь лазури полетела с дивной быстротой,

Так что глаз не мог угнаться за стрелою той.

Песню спел я; звуки песни весело неслись.

А потом, упав на землю, больше не нашлись.

А и можно ль было видеть, видеть, как летели,

Как неслись и исчезали заливные трели?

      — Да, красиво, — улыбнулся Чарльз.       — Это мистер Генри Лонгфелло. Здорово, правда? Вот, послушай ещё…       — Мэри-Бет.       Голос Датча прозвучал неожиданно мягко, почти вкрадчиво. Он стоял в двух шагах, прислонившись к дереву, и смотрел на девушку с выражением, которого Чарльз раньше у него не видел.       Мэри-Бет вздрогнула, подняла глаза. Книга в ее руках дрогнула.       — Датч? Я... я просто читала...       — Читай, читай, — он улыбнулся — той самой улыбкой, которой умел обезоруживать женщин. — Я не сержусь. Просто заслушался. У тебя красивый голос. И книгу ты выбрала хорошую.       Он сделал шаг ближе. Еще один. Теперь он стоял почти вплотную к Мэри-Бет, нависая над ней, но сохраняя видимость непринужденности.       — Знаешь, я всегда знал, что ты особенная девушка, — Он чуть наклонил голову, глядя ей прямо в глаза. — Ты стала настоящей леди… прекрасной леди.       Девушка вспыхнула. Ее щеки залились румянцем, дыхание сбилось. Она явно не знала, куда деваться от этого внимания — такого неожиданного, такого смущающего.       — Я... Спасибо, Датч.       Со стороны растущего неподалёку дерева донесся сдавленный звук. Молли стояла там, стиснув край платья так, что костяшки побелели. Ее лицо было мертвенно-бледным, в глазах плескалась такая боль, такая ревность, что Чарльзу стало физически плохо.       Датч не обернулся. Он вообще не обратил на Молли никакого внимания — будто ее не существовало. Будто она была пустым местом.       Чарльз смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри закипает гнев. Глухой, тяжелый гнев, который он не имел права проявлять. Кто он такой, чтобы осуждать Датча? Кто он такой, чтобы лезть в чужие отношения?       Но гнев был. И отвращение. И страх — за Молли, за Мэри-Бет, за всех женщин, которые оказывались рядом с этим человеком и его неотразимой, смертоносной харизмой, которые попали в этот опасный штат из-за его гениальных планов.       Датч, словно почувствовав этот взгляд, медленно обернулся. Его глаза встретились с глазами Чарльза. На секунду — всего на секунду — в них мелькнуло что-то холодное, оценивающее. Вызов? Предупреждение? Чарльз не понял.       А потом Датч ушел. Просто развернулся и направился к своей палатке, оставив после себя тяжелое, гнетущее молчание. Мэри-Бет сидела, не в силах пошевелиться. Книга выпала из ее рук. Молли отвернулась, сгорбившись, и Чарльз видел, как дрожат ее плечи. Он ничего не сказал. Просто продолжил работать. Потому что больше ничего не оставалось.       Вскоре колесо было починено. Чарльз встал, вытер руки ветошью, проверил крепление. Держится. Пирсон и Сэди загрузились в телегу, перебрасываясь короткими, деловыми фразами. Скоро они уедут в город, привезут продукты, и жизнь продолжится. Чарльз отошел в сторону, к воде. Ему нужно было побыть одному. Хотя бы минуту.       — Эй.       Голос Датча прозвучал за спиной так неожиданно, что Чарльз вздрогнул. Датч стоял в двух шагах. Сигара догорела, он раздавил ее каблуком. Лицо было непроницаемым, но в глазах горел тот самый холодный огонь, который Чарльз уже видел.       — Датч.       — Ты на меня так смотрел, — сказал Датч без предисловий. Голос ровный, но в нем чувствовалось напряжение. — Когда я с Мэри-Бет разговаривал. Смотрел, как на... на кого? На врага? На грешника? Кто ты такой, чтобы меня осуждать?       Чарльз молчал. Внутри все кипело — гнев, обида, желание ответить резко и зло. Но он заставил себя дышать ровно. Заставил себя вспомнить.       «Когда погибла моя мать, отец тоже срывался на меня. Тоже был несправедлив, жесток, холоден. Ему было больно. Он не знал, куда деть эту боль. Датчу тоже больно. Хозея был ему как брат. Он не справляется. Я должен быть спокойным. Я должен быть твёрдым. Не грубить».       — Я не осуждаю, Датч, — сказал он наконец. Голос прозвучал ровно, даже слишком ровно. — Просто иногда мне трудно тебя понять.       Датч прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление? Раздражение? Недоверие?       — Трудно понять? — переспросил он. — Ты вообще многого не понимаешь, Чарльз. Многого. — Он сделал шаг ближе, и Чарльз почувствовал исходящую от него опасность — не физическую, а какую-то другую, более тонкую и страшную. — А я вот смотрю на тебя и не понимаю: что в тебе нашел мой сын?       Чарльз застыл, не в силах пошевелиться. Внутри все оборвалось. Он знал, что это случится. Знал, что Датч рано или поздно заметит, догадается, начнет задавать вопросы. Но одно дело — знать, и совсем другое — стоять вот так, под прицелом этого тяжелого, оценивающего взгляда, и чувствовать, как почва уходит из-под ног.       — Датч!       Голос Артура прозвучал неожиданно громко и уверенно.Он вышел из-за деревьев — широкоплечий, спокойный, с тем особенным выражением лица, которое появлялось у него, когда он брал на себя ответственность. Глаза еще красные, но взгляд ясный, собранный. Артур Морган, правая рука, старший брат для одних, защитник для других — сегодня принял решение: хватит тонуть в горе, пора держать банду на плаву.       — Чарльз, — кивнул он коротко, мельком, но в этом быстром взгляде Чарльз успел прочитать тепло и беспокойство. — Датч. Я тебя искал.       Он встал между ними — естественно, непринужденно, словно так и надо. Чарльз почувствовал, как напряжение чуть отпускает. Артур здесь. Артур прикрывает.       Датч перевел взгляд с Чарльза на Артура. На его лице мелькнуло что-то — разочарование? Досада? — но быстро исчезло под маской отеческой заботы.       — Артур, сынок. Выспался?       — Выспался, — Артур усмехнулся уголком рта. — Настолько, насколько это вообще возможно в нашем положении. Нам надо решить, что делать дальше.       — Я уже решил, — забота исчезла из голоса и глаз Датча, он весь напрягся, взгляд стал стальным. — Мы должны показать Грею, что наших людей нельзя трогать.       — Я скорблю не меньше тебя, — ровно сказал Артур. — Но это опасно. Ты подумал о женщинах? О Джеке?       Датч прерывисто вздохнул, отворачиваясь:       — Ты говоришь, как… Хозея… я скучаю… — он прикрыл глаза, потом медленно кивнул: — Я буду думать, Артур. Мне нужно время. Время! — он резко открыл глаза, посмотрел на Артура, потом на Чарльза. — И мне нужно знать, что меня никто не предаст.       Он развернулся и пошел к своему шатру. Артур долго смотрел ему вслед, потом повернулся к Чарльзу и улыбнулся ему своей особой, сдержанной улыбкой:       — Поговорим?       Не дожидаясь ответа, он пошёл в заросли, Чарльз следовал за ним, не думая ни о чём. Он знал, что на них смотрят, видел сердитый взгляд Билла, подозрительный — Хавьера, насмешливый — Карен. Знал, что если Датч подозревает, то и они наверняка тоже. Но сейчас, рядом с Артуром, ему было… всё равно.       Как только они отошли чуть подальше от лагеря, Артур обернулся. Солнце просвечивало сквозь листву, и его сине-зелёные глаза сияли, как драгоценные камни. Чарльз не мог оторвать от них взгляда.       — Что он тебе сказал? — тихо спросил Артур.       Чарльз помолчал. Потом ответил так же тихо:       — Спросил, что во мне нашел его сын.       Артур замер. Потом выдохнул — не то смешок, не то вздох облегчения.       — Ничего он не знает. Просто запомнил, как я послушался твоего совета вчера. Вот и ревнует.       — Ты уверен?       — Если бы знал — говорил бы по-другому. Не спрашивал бы, а требовал. Не намекал бы, а угрожал, — Артур шагнул к нему, и в его глазах была такая уверенность, что Чарльз почти поверил. — Я знаю его, Чарльз. Лучше, чем кого-либо. Он пока не знает. Только подозревает.       Чарльз кивнул, но ничего не сказал. Он снова вспомнил про Реведора. Вспомнил, как Датч намеренно подливал ему вина, прежде чем оставить наедине с аристократом. Как досадовал, что Реведор не повёлся. Всё это было странно, ненормально и унизительно. Он чувствовал себя не на своём месте. Такие истории не случаются с людьми вроде него. В такие истории попадают красивые девушки вроде Мэри-Бет или Молли. Но не грубые парни, не умеющие связать двух слов и не знающие, как любить.       — Эй, — Артур тронул его за подбородок, заставляя поднять глаза. Солнечные искры отражались в его невероятных глазах. Волосы падали на лоб, касались широких бровей и морщинок у глаз. Чарльз вдруг понял, что любит каждую его морщинку, каждую веснушку, каждый шрам. Он любит этого мужчину. Грубого, сурового, старше его на десять лет — неважно. Любит больше жизни. Ему захотелось сказать это прямо сейчас, но тут Артур тихо усмехнулся:       — Жаль…       — Что? — спросил Чарльз, внутренне похолодев.       — Жаль, я не могу просто взять и пойти с тобой куда-то. Как на настоящее свидание. Понимаешь? В театр, или в цирк, или на движущиеся картинки... потом в какое-нибудь шикарное заведение с вином и нормальной едой, ну, что там влюблённые делают? Чтоб просто мы. И все.       Чарльз моргнул. А потом рассмеялся. Тихо, сдавленно, пряча лицо в ладонь, но рассмеялся. Смех вырвался наружу, как воздух из проколотого воздушного шара — неудержимо и освобождающе.       — Артур... Артур, ты... — он помотал головой, все еще смеясь. — Да, было бы проще, если бы ты был девушкой. Правда.       Артур возмущенно фыркнул, толкая его в плечо.       — Чего?! Я даже если бы был девушкой, все равно бы тебя заборол!       — Правда? — Чарльз приподнял бровь, и в его глазах впервые за долгое время мелькнул знакомый озорной огонек. — А вот давай проверим!       Он отступил на шаг, слегка наклонившись. Артур снова усмехнулся, но в его глазах заблестел азарт. Они кружили друг вокруг друга, как два зверя — огромные, сильные, грациозные в своей опасной красоте. Артур был шире в плечах, мощнее, но Чарльз — быстрее, гибче, и в его движениях чувствовалась та особая текучесть, которая делала его таким смертоносным в бою.       Первым бросился Артур — попытался захватить Чарльза поперек туловища, но тот ускользнул, развернулся и толкнул Артура в спину, заставляя сделать шаг вперед для равновесия.       Артур развернулся и снова пошел в атаку, на этот хитрее — сделал ложный выпад влево, а сам метнулся вправо, пытаясь подсечь ноги Чарльза. Но Чарльз словно читал его мысли — подпрыгнул, увернулся и уже через секунду оказался у Артура за спиной, обхватив его руками поперек груди.       — Попался, — прошептал он ему на ухо.       Артур хрипло засмеялся, пытаясь высвободиться, но хватка Чарльза была железной. Тогда он резко дернулся назад, наваливаясь всем весом, и они оба рухнули в мягкую траву — Артур сверху, Чарльз снизу, все еще сжимая его в объятиях. Артур попытался вырваться, но Чарльз тут же перевернулся, наваливаясь на него сверху и коротко смеясь.       — Ничья? — спросил Чарльз, глядя на него сверху вниз. Артур лежал под ним, его русые волосы переплелись с травой, и он выглядел так чертовски хорошо, что у Чарльза перехватило дыхание. Он вдруг смутился, ослабил хватку, и Артур тут же перехватил инициативу, перевернул их обоих, и теперь уже он нависал над Чарльзом, прижимая его запястья к земле.       — Теперь точно ничья, — усмехнулся он.       Они замерли так — тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Между ними было всего несколько дюймов, и этот воздух искрил от напряжения. Артур медленно наклонился, коснулся губами его лба, потом переносицы, потом — уголка губ.       — Ты хороший, — шептал он. — Хороший. И весь мой.       — Твой, — выдохнул Чарльз. — Твой навсегда.       Артур сдавил ему запястья крепко, до боли. Слегка укусил кожу под челюстью и сказал тихо, почти рыча:       — Тебя я не потеряю, Чарльз. Из самого ада вытащу, если придётся. Мы выберемся из этого дерьма вместе.       Чарльз смотрел на Артура — на его обветренное лицо, на шрамы, на глаза, которые смотрели на него с такой любовью, что у самого сердце сжималось. И вдруг, словно молния, его пронзила мысль:       «Артур сильный. А девушки… Мэри-Бет… Тилли... Эбигейл... Если на лагерь нападут — а нападут, это лишь вопрос времени — они не смогут защититься. Они не умеют. А я могу научить. Я должен научить».