Дорога в ад

      Ромен поставил поднос на столик у стены и постучал в дверь. Ему долго не отвечали, видимо, надеялись, что он уйдёт. Но он постучал снова, и наконец прозвучал тихий, сдавленный голос:       — Войдите…       Старый солдат отворил дверь, взял поднос и вошёл в комнату. Пенелопа Брейтуэйт сидела в кресле у окна. Постель её была смята: девушка долго лежала на ней и плакала в подушку, но принимать гостей лёжа ей не позволяло воспитание. Ромен поставил поднос перед ней и посмотрел на девушку с сочувствием. Она же ещё совсем ребёнок! Ему хотелось погладить её белокурые растрёпанные волосы, как он раньше гладил маленького Шарля, когда тот плакал от тоски в далёкой, чужой Франции.       — Попейте-ка чаю, мадемуазель. И пышки попробуйте, я сам стряпал. Приберёг от этих бандитских рож.       Пенелопа не смотрела на него:       — Я не голодна.       — Да кому будет лучше, если вы будете голодать? Или что, по мальчишке тоскуете? Не переживайте: никто его пальцем не тронет. Молодой хозяин иногда бывает крут, но сердце у него золотое.       — Неужели? — милое лицо Пенелопы перекосило от злости. Ромен покивал:       — Да-да. Вот взять хоть меня, калеку. Я его, верите ли, как своего сынишку воспитал, когда его родителей убили. И он меня не бросил, не отправил в какую богадельню, а при себе держит.       — Вы его верный прихвостень, я рада за вас.       — Ну-ну, мадемуазель. Я вам не враг. Чем я вас так обидел?       — Просто оставьте меня.       — Я лишь помочь хочу. Послушайте старика. Шарль хороший. Просто несчастный. Ему жена нужна… семья… он к вам со всей душой. Ну зачем вам этот Грей? Трусливый он мальчик, да и кровь, между нами, дурная…       Пенелопа истерически расхохоталась, потом разрыдалась. Смахнула поднос со стола. Чай и сахарная пудра испачкали дорогой ковёр.       — Я сказала, оставьте меня! Убирайтесь!..       Ромен тяжко вздохнул и ушёл. За окном уже вечерело. Датч со своими бандитами уехал, и Ромен был этому рад: присутствие Артура и Хавьера ему не нравилось, слишком хорошо он помнил, как они угрожали ему смертью из-за проклятого дикаря. Бандиты Шарля напились, но не настолько, чтоб уснуть: он всегда следил за тем, чтоб лагерь не оставался без защиты. Ромену захотелось проведать Шарля и поговорить с ним, искренне, по душам, как в старые времена. Но тут со стороны аллеи, что вела к главному фасаду усадьбы, донеслись возмущённые крики. Женские крики.       — Я сказала, что мне надо к месье Реведору! Не смейте меня трогать!       — Вот свезло-то Реведору! — ответил хриплый голос Лэдлоу. — Ему не надо ездить к шлюхам, они сами являются к нему!       — Я не шлюха!       Ромен, хромая, поскорее вышел на крыльцо и увидел, как Лэдлоу хватает за руку чернокожую девушку. Двое его головорезов, которых Шарль так опрометчиво принял к себе, стояли рядом и скалились от смеха. Девушка попыталась вырваться, но Лэдлоу схватил её за длинную блестящую косу:       — Не дёргайся, девка. Ребятам ты понравилась, но для меня старовата, я люблю совсем молоденьких. Но отвести тебя к Реведору, так и быть отведу…       — Что здесь происходит? Ромен обернулся и увидел Шарля. Тот неторопливо ехал через лужайку на Тоннэре. Конь выглядел довольным и весь блестел от пота, очевидно, Шарль устроил ему хорошую тренировку. Сам Шарль выглядел, как всегда, безупречно: на белой рубашке ни пятнышка, воротник расстёгнут только на одну пуговицу, дыхание не сбилось, лицо чистое, лишь корни золотых волос потемнели от испарины. Он увидел Лэдлоу и девушку, и его глаза потемнели от гнева, но голос остался ледяным и спокойным:       — Лэдлоу, ты разве не знаешь, что я делаю с теми, кто без моего разрешения хватает женщин?       — Да я…       — Если не хочешь это узнать на своей шкуре, отпусти её. Немедленно.       В единственном глазу Лэдлоу мелькнула трусливая злоба, но он послушался. Потирая руку, девушка поспешила к Реведору. Тот кивнул:       — Здравствуй, Фала. Тебе есть что мне рассказать?       Всё ещё тяжело дыша, девушка кивнула. Реведор отдал Ромену поводья Тоннэра и пошёл вместе с Фалой в дом. Едва они оказались в кабинете, который когда-то принадлежал Кэтрин, Фала выпалила:       — Они схватили женщину. Те два агента. Сказали что-то про Датча. Утащили на допрос.       — Ты уверена? — голос Реведора прозвучал спокойно, почти ласково.       — Я видела своими глазами. Они назвали её мисс о'Ши. Высокая, стройная, рыжеволосая, очень красивая.       — Куда повели?       — К шерифу. Я не могла подслушать. Его помощник меня прогнал, и я сразу помчалась к вам…       — Помощник? — Реведор не удержался и повысил голос. Неужели Каннинг предал? Он же чётко сказал ему, что Фала — тоже его человек. — Молодой Каннинг? Такой блондинистый, с усиками?       — Нет. Черноволосый, очень толстый, без двух зубов.       “Хм, выходит, он нанял себе новых людей… конечно, ведь с Датчем он больше не работает… — подумал Реведор. Вслух он сказал:       — Очень хорошо, Фала. Ты оправдала моё доверие.       Девушка почти неслышно выдохнула. Никто из белых никогда не разговаривал с ней так ласково. Да и никто из чёрных тоже.       — Иди к Ромену, тому старому господину, что видела со мной во дворе. Передай, что я велел накормить тебя. А потом пусть он проводит тебя к мисс Пенелопе. Передашь ей, что ты её новая служанка. Всё лучше, чем в борделе, где ты была раньше, правда? Мадам Джастину я оповещу сам. Ты можешь к ней больше не возвращаться.       Фала опустила глаза, тронутая до слёз.       — Да, господин. Спасибо, господин.       Она ушла. Реведор встал у окна, глядя на аллею, ведущую к воротам, обдумывая, что он услышал. Он помнил эту рыжеволосую девицу. Помнил, как она вешалась на Датча, подобно развратной французской горничной. Помнит ли она его? Что она расскажет Пинкертонам? Что она уже рассказала? Злость требовала ехать в Роудс прямо сейчас, но он умел держать свои эмоции в узде. Сначала надо всё обдумать.       И тут он увидел в конце аллеи какое-то движение. В тени дубов двигался всадник. Двое охранников тут же вскинули винтовки. Реведор на секунду сжал кулаки. Потом повернулся к зеркалу, пригладил и без того безупречную причёску, одёрнул жилет и манжеты. И вышел на крыльцо.              Двое рейдеров держали за локти того самого седоусого старого наёмника, которого Реведор несколько часов назад отпустил обратно к Греям. Один из охранников вырвал у старика из руки конверт и посмотрел на Реведора:       — Сэр, этот пёс припёрся от Греев. С письмом.       — Молодец, Дюваль. Дай это мне.       Реведор взял конверт двумя пальцами, как что-то мерзкое, вскрыл.       «Мистер Реведор. Мы знаем о вашей дружбе с мистером Ван дер Линде. Верните нам Бо Грея — и он получит назад свою женщину. Один день на размышление. Тэвиш Грей».       На лице его не дрогнул ни один мускул, но внутри всё закипело. Видеть слова, написанные рукой мучителя и убийцы его родителей, было всё равно что видеть самого Тэвиша перед собой. Ему казалось, он видит самодовольную усмешку на морщинистом лице старого Грея. Проклятая семейка вырожденцев перехватила инициативу. Раньше они лишь защищались — злобно, храбро, нанося порой Реведору ущерб, но лишь защищались. Сейчас они нападали. Это было неприятно. Это было оскорбительно. Он прикрыл глаза, его мысль работала с лихорадочной силой.       “Они поняли, что Датч в этом замешан. Но они поехали не к нему, а ко мне. Значит, они не знают, где его база… но это пока. Женщина заговорит. Они заставят. Как они поняли? Элементарно. Наёмник видел Датча. Он рассказал. Этого стоило ожидать. Я прочитался. Любовь сделала меня неосторожным. Чёртов полукровка. Ничего, всё ещё можно исправить. Главное, действовать быстро. Греи могут и не напасть на Датча, им главное вернуть Бо. А Пинкертоны… их нельзя допускать в Клементс-Пойнт. Никто его у меня не отнимет”.       Он сложил письмо и сунул во внутренний карман.       — Скачи домой, старик, — сказал он равнодушно. — Скажи своим хозяевам, что если женщине будет причинён хоть малейший вред, Реведор заставит об этом пожалеть. Коня!       Ему привели не усталого Тоннэра, а одного из дорогих жеребцов, принадлежащих семье Брейтуэйт. Конь заартачился под незнакомым седоком, но Реведор усмирил его парой точных ударов хлыста. Раздав указания Лукасу и Клоду, он поскакал в Клементс-Пойнт. Вслед ему не отрываясь, смотрели встревоженный взгляд Ромена и злой, завистливый — Робби Лэдлоу.       В Клементс-Пойнт он прибыл, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая озеро в багрянец. В душном воздухе не было ни ветерка, сырой запах озера мешался с запахом дыма от костра и чадом дрянной еды. На страже стоял чернокожий юнец Саммерс. Увидев Реведора, он поприветствовал его довольно дружелюбно — помнил о том, как он спас Тилли — и пропустил. Реведор едва обратил на него внимание. Чем ближе он был к Клементс-Пойнт, тем сильнее волновался. Его колени ослабли, в голове клубился сладкий дурман. “Я увижу его. Сейчас. Не видел всего сутки, а соскучился сильнее, чем когда мы разлучились на неделю. Боже, если это наказание за всех женщин, которые страдали из-за меня, я это заслужил. Но как же сладко это наказание…”       Чарльз стоял у коновязи, седлая свою пятнистую кобылу. Он проверил подпруги, прицепил к седлу лук. — и всё это делал с таким сосредоточенным достоинством, что у Реведора перехватило дыхание. Он позволил себе задержать взгляд дольше, чем следовало. Чарльз почувствовал это — поднял голову, встретился с ним взглядом, и его тёмные глаза сузились, брови сдвинулись. “Господи, — подумал Реведор, спешиваясь. — Ты даже не знаешь, как красив, когда так сосредоточен на чём-то. Когда хмуришься, и эта складка между бровей становится глубже. Когда твои чёрные волосы падают на лицо, и ты смахиваешь их этим небрежным жестом”.       Реведор улыбнулся уголком губ. Чарльз шевельнул губами, точно собираясь что-то спросить, но тут раздался громкий голос Датча.       — Я спрашиваю, как это могло случиться?! — кричал он на Сьюзан Гримшоу. — Женщина из моего лагеря уходит одна, и никто не замечает?!       Усталая Сьюзан, скрестив руки на груди, смотрела на него с каменным спокойствием.       — Молли никогда меня не слушала, Датч. Ты сам знаешь. Я ей не мать и не тюремщица.       — А ты, Шон?! — Датч перевёл пылающий взгляд на ирландца, который нервно переминался с ноги на ногу. Юнец растерянно поднял руки:       — Чой-та?              — Твою лошадь она угнала! Твою, чёрт возьми!       Шон попытался улыбнуться — вышло кисло.       — Ну, Эннис, он такой, знаете ли… он всех подпускает. И Молли она, бедняжка, просто хотела прокатиться…       — Заткнись! — рявкнул Датч. — Лошадь вернулась без седока. Это значит, что Молли пытается привлечь к себе внимание. Мало ей скандалов, хочет, чтоб все с ней носились и беспокоились о ней, когда у нас и так дел по горло!       Он перевёл взгляд на Чарльза, который отвернулся к своей лошади и гладил её, не обращая внимания на перепалку.       — А мистер Смит у нас нервный в последнее время, — ядовито заметил Датч. — Собирается куда-то, даже не спросив командира. Вы все, кажется, забыли, кто здесь главный!       Чарльз замер. Его плечи напряглись — Реведор видел, как под рубашкой перекатились мышцы. Реведор спешился и подошёл поближе к костру.       — Ну, ну, мистер ван дер Линде. Не стоит недооценивать вашего человека.       Все обернулись. Датч сузил глаза.       — Что ты сказал?       — Чарльз беспокоится не зря, — Реведор спокойно выдержал взгляд Датча, затем достал из кармана письмо. — Потому что мисс о’Ши попала в беду. Агенты Пинкертона поймали её и увезли в поместье Греев.       Он протянул письмо.       В лагере воцарилась тишина — та самая, которая бывает перед бурей. Датч взял бумагу, развернул. Читал долго — слишком долго для короткого послания. Реведор видел, как менялось его лицо: сначала гнев, потом холодный расчёт, потом — что-то похожее на… облегчение?       Датч сложил письмо, сунул за пазуху.       — Пойдём, Реведор. — И, не глядя ни на кого, направился к своему шатру.       Реведор бросил быстрый взгляд на Чарльза — тот снова смотрел ему в глаза. Взгляд Чарльза был одновременно растерянным и решительным. Реведор мысленно погладил его по щеке, а потом вошёл в шатёр следом за Датчем. Полог опустился, отсекая вечерний свет и тревожные взгляды. Было слышно, как за пределами шатра люди взволнованно ропчут.       — Она станет болтать, — сразу сказал Датч, не садясь. Он ходил по ковру, как зверь в клетке. — Молли много знает. Слишком много. Если они применят силу…       Реведор уловил интонацию. Не страх. Не гнев. Досаду. Как если бы у тебя из кармана вытащили старые, уже ненужные часы — не жалко самой вещи, а неприятен факт кражи.       — Она могла быть осторожнее, — добавил Датч, и в голосе мелькнуло раздражение. — Глупая девчонка. От неё уже давно одна головная боль. Ревность, сцены, слёзы. Только и ждала, чтобы вляпаться во что-то.       Реведор кивнул, изображая на лице понимание. Внутри же он сделал заметку. Датч не просто равнодушен к Молли — он устал от неё. Это можно использовать. Сначала Молли, потом Чарльз. Если Датч начнёт подозревать своих, если потеряет доверие к своим людям…       — Женщины, — вздохнул Реведор, качая головой. — Il y a mille inventions pour faire parler les femmes, mais pas une seule pour les faire taire.       — Что это значит?       — Есть тысячи способов заставить женщину говорить, но ни одного, чтоб заставить ее молчать.       Датч хмыкнул — не то чтобы согласно, но устало.       — Вы ещё и философ, Реведор.       — Никто так не знает женщин, как французы, — улыбнулся тот. — Датч, признаю, это и мой просчёт тоже. Я не должен был отпускать того наёмника, когда он уже увидел вас. Я навлёк на вас беду — я её и исправлю.       Он сделал паузу, проверяя, как Датч отреагирует на слово «беда». Датч дёрнул щекой — не от боли, от раздражения — и жёстко сказал:       — Её нужно вернуть. Не потому что я… — Он запнулся. — А потому что она знает слишком много. Наши стоянки, имена, планы. Если её расколют…       — Тогда конец нашему общему делу, — закончил Реведор серьёзно. — Я понимаю.       Он подошёл к карте на столе, провёл пальцем по дороге к поместью Греев.       — Я предлагаю тихую операцию. Без шума. Без крови. Мы обменяем мальчишку Бо на вашу женщину.       — Обмен? — Датч скривился. — Вы предлагаете отдать им выкуп, который мы могли бы получить?       — Я предлагаю не терять голову, — спокойно ответил Реведор. — Если мы пойдём на штурм, Греи убьют Молли сразу. Вероятно, схватят нас. Пинкертоны знают, что вы здесь. Это не то же самое, что штурм дома Брейтуэйтов. Наш враг предупреждён и вооружён.       Датч замер, размышляя. Реведор видел, как борются в нём алчность и страх разоблачения. Страх побеждал.       — Хорошо. Но кто поедет?       В этот момент полог шатра откинулся. Вошёл Артур — хмурый, массивный, с револьверами на поясе. Он перевёл взгляд с Датча на Реведора, в его глазах горела уже знакомая Реведору холодная ярость.       — Чего мы ждём, Датч? Нужно ехать за Молли. Немедленно.       — Нет, — Реведор покачал головой. — Греи знают тебя в лицо, Морган. Как только они увидят тебя — Молли умрёт.       Артур сжал зубы. Реведор знал, о чём он думает. Билл, Хавьер, Сэди — все они засветились в дневной перестрелке. Для тихой операции не годятся. Реведор сделал вид, что задумался.       — Мне нужен кто-то незаметный. Кого Греи не знают в лицо. Я думаю, это будет Чарльз Смит. Он тихий, осторожный. И он уже однажды проявил себя. К тому же, как я заметил, он как раз куда-то собирался.       В глазах Артура мелькнул гнев.       — Нет. Он не поедет. Поеду я. Я умею быть незаметным.       — Артур! — Датч повысил голос. — Ты что, не слышал? Ты не можешь. Хавьер, Сэди, Билл — не могут. Джон ранен. Остаётся Смит. И ещё… — Он выглянул из шатра. — Шон! Шон, иди сюда!       Шон всё это время не отходил далеко, и сейчас прибежал. Он всё ещё улыбался, но в его глазах появилась тревога. Как глупый, но уже побитый пёс, подумал Реведор, и сдержал презрительную усмешку.       — Едешь с мистером Реведором и Чарльзом. Греи тебя пока что не знают. Будешь делать, что тебе скажут. Без глупостей. Исправь свою ошибку.       — Да, босс, — кивнул Шон. Реведор почувствовал раздражение. Шон — лишний. Он будет мешать. Но это лучше, чем если бы вместо Чарльза послали кого-то ещё. По крайней мере, Чарльз будет рядом. Несколько часов рядом.       Они уже вышли из шатра, когда навстречу шагнула Карен. Её глаза были красными и злыми, лицо опухшим. Она посмотрела на Датча:       — Я… это моя вина, Датч. Я её обижала, выводила из себя. Может, если бы не я… Разреши мне поехать, помочь парням. Я могла бы отвлечь Греев…       — Молчать! — рявкнул Датч так, что Карен отшатнулась. — В этом деле и так уже замешана женщина. А где больше одной женщины, там слишком много шума. Сиди в лагере и не отсвечивай.       Карен обиженно закусила губу, но смолчала. Реведор отошёл к лошадям, позволяя себе лёгкую, едва заметную улыбку. Датч только что накричал на Сьюзан, Шона, Чарльза, Артура и Карен за пять минут. Его люди злились на него. И чем больше они злились, тем сильнее Датч полагался на единственного, кто всегда был спокоен и понимающ — на Реведора.       Он обернулся. Чарльз уже сидел в седле — прямой, молчаливый, прекрасный в своей неприступности. Их взгляды встретились снова. Чарльз отвернулся первым.       “С каждым днём я всё ближе к цели, — подумал Реведор. — И всё ближе к тебе, моя любовь, моё проклятье”.       Реведор влез в седло и тронул поводья.       — В путь, господа. Ночь будет долгой.       Они выехали из лагеря в сумерках, и Реведор нарочно держался чуть позади, чтобы смотреть на спину Чарльза — на то, как играют мышцы под рубашкой, как ветер треплет его чёрные волосы.       “Даже этот Шон не испортит мне вечера, — подумал он.       Впереди была опасность и неизвестность. Но главное — впереди были несколько часов, когда Чарльз будет с ним.       Через лес, по пыльной дороге, кружным путём мимо опасного Роудса — весь этот путь они ехали молча. Но когда Роудс остался позади, Шон не вытерпел:       — Так чой-та вы предлагаете, месье лягушатник? Как будем девчонку выручать?       — Очень просто, мистер Магуайр. Вы с мистером Смитом заберёте мисс о’Ши, пока мои люди будут отвлекать Греев. А вот и они, — он остановил коня, и остальные сделали то же самое. Через луг, окутанный вечерним туманом, к ним скакал всадник. Шон присвистнул:       — Гляньте-ка! Мистер Каннинг собственной персоной! Эй, привет, Арни! Не узнал меня?       — Добрый вечер, мистер Магуайр, — сквозь зубы ответил запыхавшийся Арни Каннинг. На Чарльза он даже не взглянул и сразу же повернулся к Реведору, но тот приподнял бровь, и Каннинг замолчал, забыв, что хотел сказать.       — Познакомьтесь, мистер Каннинг. Это Чарльз Смит. Он чрезвычайно важен для нашего сегодняшнего дела. Ему уже доводилось спасать заложников, не так ли, мистер Смит? Пожмите друг другу руки.       Чарльз, с непроницаемым выражением, протянул руку. Каннинг на секунду сжал её и отдёрнул, будто боясь запачкаться. Весело улыбаясь, Шон тут же тоже поймал его руку и затряс:       — Добрейший вечерочек!       — Я так понимаю, Каннинг, Лукас ввёл тебя в курс дела. Что у тебя?       — Женщину допрашивали Пинкертоны, шериф не вмешивался. — Он помолчал и добавил почти с гордостью: — Она молчала, кстати. Всю дорогу молчала, и на допросе тоже. Сейчас её держат в лодочном сарае.       — Отлично. Спеши назад и скажи, что видел меня, Датча и ещё двадцать стрелков со стороны Болджер-Глэйд.       — Болджер Глэйд? — Каннинг округлил глаза. — Но это же совсем в другой стороне…       — Именно. — Реведор усмехнулся в темноте. — Греи бросятся туда, а мы в это время заберём девушку. Лукас и Клод предупредили тебя, что привезут Бо? Ты уговоришь Ли Грея оставить тебя на страже. Как увидишь Лукаса и Клода, устрой шум. Открывай стрельбу. В воздух. Кричи, что мы уходим, что нас много. Сделай вид, что гонишься за нами, но не слишком усердно. Ты меня понял?       Каннинг сглотнул.       — А если кто-то спросит, почему не догнал?       — Скажешь, что было темно и ты потерял след. Или что у тебя кончились патроны. Ты умный парень, Арни. Придумаешь что-нибудь.       Каннинг кивнул. Его верность и есть давно уступила место зависти к должности шерифа и страху перед золотоволосым дьяволом. Он ускакал в вечернюю дымку, а Шарль махнул рукой, приказывая спутникам ехать за ним. Они свернули с дороги к реке — туда, где в зарослях ивняка была спрятана лодка.       — Я велел моим людям спрятать её здесь заранее. Тут рукой подать до Белль-Фонтено, — пояснил Реведор, изящно спешившись и привязывая коня к дереву. — Чарльз, подтолкнёшь? Рана не беспокоит?       Не ответив, Чарльз ловко стаскивает лодку к воде.       — Садись на вёсла, — бросил Реведор, хотя мог бы отдать приказ Шону. Ему хотелось видеть, как Чарльз работает руками, как напрягаются мышцы спины под рубашкой.       Чарльз молча сел в лодку, взялся за вёсла, и лодка бесшумно отчалила. Реведор устроился на корме, Шон на носу. Он посерьёзнел, нахохлился и нервно крутил в пальцах монетку.       Ночь была тёмной, безлунной. Вода казалась чёрной, как чернила, и только редкие звёзды отражались в ней тусклыми пятнами. Чарльз грёб ровно, без плеска — вёсла входили в воду почти бесшумно.       — Ты хорош в этом, — тихо сказал Реведор.       Чарльз не оглянулся и не ответил. Потом всё же заговорил:       — Меня научил дедушка.       — Он был индейцем?       — Да. Отец моей матери. От него мне достался томагавк.       — Так это дедуля тебя научил дрова рубить? — фыркнул Шон, пытаясь за глупой шуткой скрыть напряжение.       — Он умел всё. И дрова рубить, и головы. Он был великий акичита.       — Чой-та?       — Акичита значит… воин. Но не простой. Когда нет войны, акичита следит за порядком в племени. Смотрит, чтоб люди друг друга не обижали. Чтоб не напивались, не дрались.       — Хочешь сказать, твой дед был законник? — засмеялся Шон. Чарльз тоже коротко засмеялся, и это был такой тёплый, нежный звук, что у Реведора затрепетало сердце.       — Можно и так сказать.       Они проплыли ещё минут двадцать. Вскоре впереди показалась тёмная громада лодочного сарая — покосившаяся деревянная постройка на сваях, наполовину вросшая в воду. У причала покачивалась пустая плоскодонка.       — Стоянка, — тихо сказал Реведор. — Суши вёсла.       Лодка мягко ткнулась в скользкие сваи. Реведор не спешил вылезать на дощатый настил. Он только приподнялся, вглядываясь в темноту.       Возле сарая, у двери, на перевёрнутой бочке сидел человек с винтовкой — небритый, в мятой шляпе. Он клевал носом, но при звуке шагов встрепенулся.       — Эй, кто тут?..       Чарльз и Шон молчали, согнувшись так, что их не было видно с берега. При этом Чарльз был так близко к Шарлю, что тот чувствовал его запах — солоноватый, дурманящий запах крепкого сильного тела, гладкой кожи. Он уже хотел напроситься на часового, но из темноты вдруг донеслись голоса:       — Слышь, Боб, ты что, уснул? Отец проведает — всыплет по первое число.       Из мрака вышли Скотт и Йен, сыновья Ли Грея. Пьяные — это чувствовалось по походке и по той особой, злой весёлости, которая бывает только у молодых дураков набравшихся виски. Скотт, тот, что постарше и потолще, хлопнул охранника по плечу:       — Вали отсюда, Боб. Мы сами посторожи́м. — Он противно засмеялся. — Присмотрим за птичкой, так сказать.       Охранник нехотя поднялся и ушёл в темноту, бормоча под нос. Йен, младший, уже подходил к двери сарая. Он улыбнулся, луна заблестела на длинных зубах вырожденца:       — Чистенькая бабёнка. Красивая. Сразу видно, не чета шлюхам из дома Джастины.       — Реведор грозился, что мы пожалеем, если тронем её, — Скотт швырнул со злостью в реку пустую бутылку. — Ух, попадись мне этот расфуфыренный петух, я бы и его отодрал! Давай, открывай быстрее. Вернём её к Датчу с довеском.       Йен мерзко заржал, пьяно копошась с засовом.       — Говорят, рыженькая, — протянул он. — Люблю рыженьких.       — Магуайр, — шепнул Реведор. — Твоя очередь. Отвлеки их.       Шон усмехнулся — в этой усмешке было что-то безумное, мальчишеское и страшное. Он выпрямился, одёрнул жилет и вышел на свет, покачиваясь, будто пьяный.       — О-о-о! — заорал он на весь берег. — Кто это тут любит рыженьких? А я тебе не сгожусь, симпатяга?       Братья обернулись. Скотт нахмурился, Йен вытащил нож из-за пазухи.       — Ты кто такой? — рявкнул Скотт. — Чего здесь забыл?       — Я-то? — Шон поклонился, болтая длинными руками. — Я — ик! — ослов потерял.       Чарльз тем временем бесшумно скользнул в тень вдоль стены. Реведор не спускал с него глаз — как он движется. Как бесшумен. Как сосредоточен.       — Вали отсюда, бродяга, — Йен шагнул к Шону с ножом. — А не то…       — Чой-та? — Шон отступил на шаг, но не испуганно, а дразняще. — Да не кипятись, братуха, в натуре! Я только — ик! — ослов найду! Вы их тут не видели, часом? Один такой жи-и-и-рный, воню-ю-ю-ючий, а второй тощий, зубы торчат, во!       Он приставил ко рту растопыренные пальцы и громко заикал, пародируя вопли осла. Скотт разозлился. Он бросился на Шона, но ирландец ловко ушёл в сторону, и старший брат Грей, потеряв равновесие, чуть не упал в воду. Делая вид, что протрезвел, Шон засмеялся:       — Стойте-ка, а вот же они оба!       Йен взбесился, кинулся на парня, но Шон хлопнул его по шляпе так, что та съехала на глаза.       — Ах ты, ублюдок! — Йен упал на подбежавшего Скотта, тот с руганью толкнул его и снова накинулся на Шона.       В этот момент Чарльз вышел из тени. Он двигался беззвучно, как призрак — два шага, и он уже между братьями. Реведор даже не понял, как это произошло: Чарльз схватил Скотта за волосы одной рукой, Йена за шиворот другой — и со всего размаха треснул их головами друг о друга. Сухой, мерзкий звук. Братья осели, как мешки с мукой.       — Ох, бля, — выдохнул Шон с восхищением. — Молодцом, парень.       — И ты, — коротко, но тепло ответил Чарльз. Он уже подходил к двери сарая.       И в этот момент со стороны усадьбы Греев раздались крики и выстрелы. Арни сдержал слово. Поместье всё пробудилось, залаяли собаки, замелькали фонари.       — Быстрее, — бросил Реведор, выхватывая револьвер и вставая лицом к тропе, ведущей к дому. За его спиной Чарльз вышиб дверь сарая одним ударом плеча — доски треснули, замок слетел. Внутри пахло сыростью, страхом и… перегаром.       Молли сидела в углу на куче мешков. Её рыжие волосы слиплись, платье было разорвано у ворота, на лице — засохшие дорожки слёз. Тушь и помада размазались. Она не подняла головы. Не вскрикнула. Только чуть повела головой на скрип двери, и Реведор увидел в её глазах ту страшную пустоту, которая бывает у людей, сдавшихся окончательно.       — Боже… — прошептал Шон. — Молли?       Девушка вдруг задрожала. Она громко икнула, обдав Чарльза и Шона запахом алкоголя, её глаза закатились, и она прижалась к стене.       — Нет, нет, нет… пожалуйста… не надо… Я вам уже всё сказала.       Шон замер, как вкопанный. Его лицо, ещё минуту назад весёлое, вытянулось и побелело.       — Что? — прошипел он. — Что ты сказала, сука?       Чарльз прищурился, но не остановился. Он опустился перед Молли на корточки, взял её за плечи.       — Молли. Посмотри на меня. Это Чарльз. И Шон. Мы пришли забрать тебя домой. Ты поняла?       Она подняла голову — в расширенных зрачках плескался чистый, животный ужас.       — Отпустите! — голос её был хриплым, как у старой карги. — Не надо! Не надо, нет…       — Пойдём. — Он потянул её вверх, но она вдруг согнулась пополам, и её вырвало — густой, кислой жижей на пол.       Шон отшатнулся, схватившись за револьвер. Его трясло.       — Чарльз, она… она сказала, что всё рассказала. Ты слышал?       — Она пьяна, — отрезал Чарльз, подхватывая Молли под руку. — Она сама не понимает, что несёт. Помоги мне.       Шон не двинулся с места. Он смотрел на Молли с ненавистью, которая рождается из страха.       — Датч… — прошептала Молли, вдруг зарыдав. — Почему он не приходит за мной…       — Заткнись, — сказал Шон, но в голосе его не было жалости. — Заткнись, пока я…       — Хватит, — Чарльз выволок Молли наружу. — Шон, уходим. Живо.       Они вытащили её к лодке. Реведор ждал, держа под прицелом тропу. Крики и пальба в усадьбе стихали — Каннинг отвлёк внимание, но ненадолго.       — В лодку, — скомандовал Реведор. Чарльз прыгнул первым, уложил Молли на днище и взялся за вёсла, за ним Шон, Реведор влез последним, не выпуская из руки револьвер. Они отчалили, когда в кустах за сараем уже замелькали огни — кто-то из охраны искал братьев Грей. Но лодка уже скользила по чёрной воде, унося беглецов в спасительную тьму.       Чарльз грёб молча. Теперь лодку приходилось вести против течения, и все его силы уходили на то, чтобы работать вёслами. Шон сидел, уставившись в одну точку. Молли лежала на дне лодки, всхлипывая. И только тогда, когда они отошли достаточно далеко, чтобы выстрелы с берега казались далёкими хлопками, Реведор достал из кармана плоскую флягу. Он сел рядом с Молли, приподнял её — она была почти без сознания, мокрая от рвотных масс и пота — и протянул ей фляжку:       — Выпейте, — сказал он. Молли встрепенулась, замотала головой:       — Не-е-ет… не могу больше… не на-а-адо…        — Это лекарство. Вам станет легче.       — Нет…       — Делай, что он говорит, дура, — сквозь зубы велел Шон. Чарльз не вмешался, он тяжело дышал, выгребая против течения. Молли всхлипнула, закрыла глаза и покорно глотнула из фляжки. Это был не бренди и не виски — чистый кукурузный самогон, почти спирт. Молли закашлялась, но выпила ещё. Глаза её заблестели, но пустота в них осталась.       Чарльз мельком взглянул на Реведора, но, поглощённый греблей, не заметил, что именно он дал девушке.       А Реведор убрал флягу и мысленно улыбнулся.       Ещё немного — и она сама себя погубит. Не надо даже пачкать руки.       …Лагерь встретил их тишиной. Костер горел, все столпились вокруг, но никто не пел, не смеялся и не разговаривал. Датч стоял у своего шатра, скрестив руки на груди. Рядом — Артур, Билл, Хавьер, Карен, Эбигейл. Все смотрели, как Чарльз и Шон вносят в круг света бесчувственную, грязную Молли.       — Жива? — спросил Датч без выражения.       — Жива, — ответил Чарльз, опуская её на землю у костра. — Но ей плохо.       Молли открыла глаза. Она смотрела на Датча — и в этом взгляде было столько боли и тоски, что даже Артур отвернулся.       — Датч… — прошептала она. — Датч, я так…       — Она предала нас, — вдруг сказал Шон.       Голос его дрожал. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на Молли так, будто хотел убить её на месте.       — Что? — Карен обхватила себя за плечи. — Шон, что ты несёшь?       — Я сам слышал! — воскликнул Шон.       — Ничего ты не слышал! — Чарльз повысил голос. — Её напоили, запугали! Она могла соврать…       Молли дёрнулась, открыла рот, но вместо слов вырвался только всхлип.       — Шон, она была пьяна в стельку, — Чарльз уговаривал. — В бреду. Она не понимала, что говорит.       — А если понимала? — рявкнул Шон, поворачиваясь к Чарльзу. — Ты был там! Ты слышал! Она говорила «я всё сказала»! Слово в слово! Так она говорила нам, думая, что мы — Пинкертоны.       — Она могла иметь в виду, что уже сказала, что не будет с ними сотрудничать. Ты ведь слышал, Каннинг говорил, что она молчала на допросе…       — Ну так Каннинг поехал встречать нас, забыл? Мало ли что она растрепала, пока его не было!       — Тихо! — гаркнул Датч. Наступила тишина. Такая глубокая, что стало слышно, как потрескивают угли в костре. Молли встала, шатаясь, и смотрела на Датча. В её глазах была такая боль, такая любовь, такая ненависть, что все вокруг отвели взгляд, кроме Датча, который смотрел на Молли с раздражением, и Карен, на чьём лице было написано мучительное стыдное сожаление.       — Датч… — Мисс о'Ши попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, пьяной. — Я ждала тебя. Я думала, ты придёшь… поможешь... А ты прислал… их. — Она махнула рукой в сторону Чарльза и Шона. — Ты хоть беспокоился обо мне?       Датч отмахнулся от её слов, как от приставучей мухи:       — Молли. Ты говорила с ними? Ты рассказывала про нас?       — Что… да как ты смеешь! — закричала девушка. Голос сорвался, слёзы хлынули по щекам. — Как ты смеешь так говорить со мной?!       — Молли, чёрт возьми, отвечай на вопрос!       — Я знаю, Датч! Ты уже давно меня не любишь! Ты и рад был бы, если бы они меня убили! Ты ждал, что я умру, чтобы не мешать тебе! Ты никогда меня не любил! Никогда! Я была для тебя игрушкой, забавой, пока не надоела! А теперь ты смотришь на других! На неё! — она ткнула пальцем в сторону Мэри-Бет, которая стояла у костра, бледная от испуга. — Я всё для тебя делала! Всё! А ты... ты... ты даже не приехал! Ты даже не хотел меня спасать!       Голос её сорвался на истеричный, почти нечеловеческий визг. Датч шагнул к ней.       — Не смей ко мне прикасаться! — Она отшатнулась и чуть не упала. Но Датч схватил её за плечи:       — Что ты им рассказала?       Молли разрыдалась ещё сильнее, и тут Датч её встряхнул. Грубо, резко, точно марионетку. Затем хлопнул по лицу. Молли икнула и замолчала. Медленно, не веря в случившееся, поднесла тонкую руку к щеке, на которой остался след перстня.       — Свинья… — пробормотала она. Артур резко шагнул вперёд, взял Датча за плечо:       — Она не в себе. Она пьяна. Оставь её, она проспится и…       — Да, я рассказала! — внезапно крикнула Молли, и в ее крике было отчаяние и какое-то дикое облегчение. — Я рассказала, что вы ограбили поезд Корнуолла, что вы предали шерифа! Я рассказала этим чёртовым Греям всё! Все твои планы, все твои проклятые преступления! Ты это хотел услышать?! Я продала вас за обещание свободы! За деньги! За новую жизнь! Я мерзавка, я дрянь… как и ты! Как и все вы!       Она истерически захохотала, из её глаз текли слёзы. Датч молчал. Его лицо исказилось — сначала непониманием, потом гневом, потом чем-то страшным, нечеловеческим.       — Заткнись! — рявкнула Сьюзан, шагая вперёд. — Ты, мерзкая девка! Может, ты и раньше с ними снюхалась? Может, и Хозия погиб из-за тебя?! Я убью тебя своими руками!       — Сьюзан, стой! — Артур шагнул вперед, загораживая Молли. — Она пьяна! Она не знает, что говорит!       — Я знаю, что говорю! — Молли вырвалась из рук Датча, сделала шаг назад. — Я убила его! Я убила Хозию! Я виновата! Мы все виноваты!       Датч молчал. Его глаза горели, кулаки были сжаты.       — Датч, не слушай её, — буквально взмолился Чарльз. Вина за то, что он не подумал о Молли, что не уследил за ней, грызла его. — Она сама не своя. Если бы она настучала на нас, нас бы уже нашли, ведь мы так рядом с городом…       — Не лезь, Чарльз, — сказал Датч. Голос его был чужим, металлическим.       Реведор, стоявший в тени, тоже сделал вид, что пытается урезонить Датча:       — Мистер ван дер Линде, девушка явно не в себе. Возможно, Милтон и Росс дали ей что-то похуже, чем обычный алкоголь. Не стоит принимать ее слова всерьёз...       — Я сказал — не лезьте! — рявкнул Датч.       Молли смотрела на него. В её глазах не было страха. Была только бесконечная, всепоглощающая боль.       — Ты никогда меня не любил, — повторила она. — Никогда.       И она замахнулась — и ударила его по лицу.       Пощёчина прозвучала как выстрел. Датч дёрнулся, его рука взлетела — и он толкнул её. Сильно. Очень сильно.       Молли отлетела назад и упала. Прямо на колоду для колки дров. Её шея громко, отвратительно хрустнула. Молли замерла. Глаза её открылись широко-широко — в них мелькнуло удивление, как у ребёнка, который не понимает, почему ему больно. Голова её неестественно завалилась набок, и всё тело обмякло.       Артур бросился к ней первым, перевернул на спину. Ее глаза были открыты, но смотрели в никуда. Шея была сломана. Смерть наступила мгновенно.       — Она... она мертва, — выдохнул Артур, поднимая голову.       — Господи… — прошептала Карен. — Датч…       Никто не шевелился. Артур смотрел на Молли, затем на Датча — и что-то в его лице сломалось, как ветка под тяжестью снега. Чарльз застыл с открытым ртом. Шон побелел, как полотно. Карен закрыла лицо руками. Маленький Джек, проснувшийся от криков, выглянул из палатки, и Эбигейл тут же бросилась к нему и спряталась с ним под тентом.       Датч стоял, глядя на свои руки. Потом на Молли. Потом снова на руки. В его лице не было ничего. Ни гнева, ни сожаления, ни шока. Только пустота.       Сьюзан отвернулась. Мэри-Бет заплакала. Билл сплюнул. Сэди прошипела сквозь зубы: “Сука”. Реведор, стоявший чуть поодаль, под тенистым дубом, медленно выдохнул. Глаза его были прикованы к Датчу.       — Датч... — начал Артур, поднимаясь.       — Не надо, — перебил Датч. Голос его был пустым, безжизненным. — Не надо, Артур. Я... мне нужно побыть одному.       Он повернулся и ушел в темноту, оставив всех у тела Молли. Никто не мог ничего сказать. Только ветер шумел в кронах, да где-то вдалеке плакала птица.