Унесенные фанфиком

      По стеклу барабанил крупный дождь, хотя прогнозы погоды обещали обратное, да и жара с утра стояла невероятная. Но даже этот дождь не смоет весь тот стыд и опустошение, что Маринетт сейчас ощущала.       Она сидела на своей кровати, обхватив своего длинного плюшевого кота-дакимакуру.       Она все испортила.       Она думала, что играет в игру, что отвечает образом распутной Ледибаг из фанфика на его гениальную шахматную партию, но оказалось, что они оба играли в Чапаева с помощью хоккейных клюшек, стоя на одной ноге на огромных резиновых мячах и распевая песню про ежика.       Да, он находился в заблуждении, он думал, что она знает его тайну. Там, на диване, он открыл душу той, кто написала этот омерзительный фанфик, полный бессмысленной похоти и разврата, просто потому что считал, что это было ее посланием.       И в последний момент он показал ей не образ Кота-извращенца из фанфика, а обычного, испуганного Адриана. Впервые, без какой-либо маски Кота или образа мальчика-модели.       Но теперь он наверняка считает себя сумасшедшим маньяком и будет бояться даже показаться ей на глаза в коллеже после всего, что он сделал, как он думал, добиваясь ее, следуя инструкции, которую она даже не писала.       И все из-за нее.       Маринетт прижала декоративную подушку к себе так крепко, что будь та живой — она сломала бы ей хребет.       С ее опухших покрасневших век спустилась еще пара капель соленых слез.       В тишине темной комнаты вновь раздался тихий всхлип.       Тикки сперва пыталась образумить свою подругу, но вся глубина человеческих эмоций была недоступна древним духам, поэтому квами с сожалением отступила, чтобы дать своей хозяйке время. Когда-нибудь это закончится.       И тогда им придется принять решение.       Маринетт медленно, словно срубленная яблоня, завалилась на бок.       Если бы она только знала, что он не знает о ее второй личности. Она бы как-нибудь справилась. Она бы нашла способ остаться с ним, даже зная, что он и есть тот самый Кот Нуар, что сражался с ней бок о бок все это время.       Да, он делал нелепые признания, пытался дарить цветы, безуспешно устраивал романтические вечера на крышах вечернего Парижа, чтобы впечатлить ее.       Но он всегда был верным напарником.       На мгновение она закрыла глаза и ощутила ощущение свободного падения.       Память сразу же напомнила ей о сегодняшнем случае в библиотеке, сопроводив воспоминание треском ее рвущихся штанов, что зацепились о халтурно вкрученный в лестницу саморез.       И даже тогда он не стал стоять и смотреть, а выбежал к ней, попытался трансформироваться, даже не зная точно, знает ли она его тайну.       Пока она стояла и считала ворон в своих фантазиях о том, что он загнал ее в ловушку, словно лис-прохиндей молодую крольчиху, он отбросил все протоколы и поспешил спасти ее.       Возвращая учебник в библиотеку, она заметила на наружной стенке крайнего шкафа, откуда он выскочил, глубокие вмятины от его ногтей.       Он не сомневался. Он хотел спасти, даже ценой своего секрета.       Маринетт прижала свои колени еще плотнее к груди, уткнувшись в мокрую ткань кота-подушки.       Как ей теперь быть Ледибаг? Этот образ теперь навсегда очернен ее собственным невежеством и той травмой, что она причинила тому, кого любила все это время.       Пытаясь отвечать на его «игру», она так сильно вжилась в роль вымышленной обольстительницы в красно-пятнистом латексе, что наверняка в его глазах теперь выглядит, как чокнутая нимфоманка.       Особенно после того, что было в библиотеке, где она, получается, совершенно случайно оказалась сидящей на его лице.       Воспоминание ее тогдашних ощущений болезненно кольнуло.       А затем в классе. И в автобусе.       Память вновь и вновь подкидывала ей то теплое и приятное ощущение, что она испытала, когда он был к ней так близко, как не был никогда.       Но сейчас она чувствовала лишь невероятный стыд.       И источником этого стыда была не сама ситуация, а ее собственные мысли в те моменты.       Ей это… нравилось.       В первый раз, когда это произошло в библиотеке, она вскрикнула тогда.       Нет, не «вскрикнула». Это был ее собственный, искренний стон.       «Ах ты, глупый, мерзкий, наглый… Адриан…» — она была готова рвать на себе волосы от негодования, вспоминая, что почувствовала тогда.       И что она сделала? Поступила, как «Маринетт» — испугалась, сделала что-то необдуманное, рефлекторное и позорно сбежала.       Но в классе у нее начал просыпаться этот внутренний азарт. Она приняла его жест языком за атаку и ее темная часть, скрытая в глубине ее разума под масками «Маринетт» и «Ледибаг», не просто оскорбилась — она атаковала в ответ.       А в автобусе у нее просто не оставалось выбора. Словно котлету, окружающий мир прижал ее к Адриану, как к раскаленной сковороде, пока вся ее привычная неуклюжесть не испарилась в агонии страсти, в которую она погрузилась, позабыв о внешнем мире на мгновение.       Она помнила, как ее дыхание перехватило, когда он прижался к ней всем телом в попытке помочь достать коробку с вершины завала в лифте.       Она попыталась вновь убежать, сменить тему, отвлечь внимание, потому что оставшаяся крохотная часть ее старой личности все еще боялась.       Но стоило Маринетт увидеть тот диван, даже если он просто стоял там в ожидании разборки и погрузки, как ее совсем переклинило.       Она прошла к дивану, села на него и была готова ко всему, лишь бы досмотреть этот фильм до конца.       Но теперь этого не будет, возможно, никогда.       Теперь ей нужно будет сменить коллеж, город, страну. Изменить имя на какую-нибудь «Бриджет» и до конца ее дней жить со своими сожалениями.       Сожалениями, что она позволила себе открыть свой дурацкий рот в настолько теплый и откровенный для него момент.       В первую очередь она подумала не о нем, а своей «работе».       Моргнувшая за окном вспышка молнии заставила ее вздрогнуть от испуга.       А затем стекла задребезжали от тягучего, пробирающего до косточек грома.       И сразу за них ее телефон пискнул звуком уведомления.       С мыслью «Ну кто там еще» он дотянулась до телефона и тут же отпихнула от себя подушку, стремительно перейдя в сидячее положение.              «Когда ты прочитала?»       Маринетт смотрела на сообщение, пытаясь понять, что это могло бы значить.       «Он хочет узнать, когда я прочитала «его» фанфик?»       Она вжала голову в плечи, пытаясь понять смысл его вопроса.       Он не стал извиняться, не написал километровую стену оправданий, о том как он был не прав, ведя себя как идиот или что-то в подобном роде, как сделал бы Кот.       Он ищет спасательный круг, будучи тоже утопающим в океане отчаяния, как и она.       Значит, ему не все равно?..       Маринетт улыбнулась своими опухшими губами и впервые за вечер в ее груди отдало чем-то теплым.       «Какой же он, все-таки, замечательный…» — девушка утерла подтекающий нос и занесла свои пальцы над экраном телефона.       «Я должна сказать правду» — подумала она. — «Какой смысл скрывать это, если пути назад больше нет, хуже точно уже не станет»       Она принялась набирать сообщение.       Дойдя до четвертого абзаца, где она вылила ему всю свою боль, переживания за его состояние, за его оскорбленные чувства, за то, какой она была нерешительной дурой все это время, как боялась подойти к нему и сказать о своих чувствах, как обычный человек, Маринетт вдруг остановилась.       Еще раз посмотрев на свою стена текста, она мысленно хлопнула себя по лбу. Он, должно быть, сейчас и сам тонет в пучине самобичевания, а она только сбросит ему на голову грузовой контейнер, набитый ее признаниями, который утащит его на дно.       На мгновение в ее памяти вспыхнул образ Кота Нуара в белом костюме.       Она судорожно стерла свое полотно и оставила только «Вчера вечером».       Она с трудом нажала кнопку «Отправить» и отложила телефон, вновь упав на бок.       Она сделала все, что могла. Но какой теперь в этом смысл?       Можно выкинуть все ее планы, что она составила на их совместную жизнь, все подарки, что она сшила ему на каждую их годовщину.       Как он теперь воспринимает ее? Как заблудившуюся дурочку, что начиталась чужих фантазий и решила, что она — гениальная соблазнительница?       Маринетт закрыла лицо руками. Ей хотелось провалиться.       Мало того, что она вела себя столь распутно, погрузившись в свои заблуждения, что теперь при входе в церковь она, как минимум, загорится на месте, так еще и считала, что эту пошлятину написал он.       Как теперь посмотреть ему в глаза? Как объяснить мастеру Фу, что теперь она не сможет быть Ледибаг?       Маринетт сжалась в комочек и замерла на кровати, иногда подрагивая от тихих всхлипов.       Так продолжалось еще некоторое время, пока Маринетт не была вырвана из своих переживаний оглушительно-тихим стуком в люк, что ведет вниз, из ее комнаты.       Спустя некоторое время люк немного приоткрылся и голос ее мамы, Сабины Дюпен-Чен, не нарушил густую тишину.       — Маринетт, доченька, — взволнованно позвала она. — Ты… ты в порядке?       Сабина очень переживала за свою дочку. Она видела, в каком состоянии та вернулась с учебы.       Еще никогда она не замечала, чтобы она была столь разбита и подавлена.       Она пыталась поговорить с ней, узнать, что случилось, но та лишь молча прошла в свою комнату и осталась там в полной темноте и тишине.       Маринетт хотела было что-то ответить, но боялась выдать свое состояние сбивчивым голосом.       — К тебе тут… гость пришел… — добавила мама.       Но Маринетт не двинулась, продолжая лежать на кровати, обхватив колени руками.       Ну и что, что кто-то пришел. Там на улице ужасный ливень, кто вообще в здравом уме пойдет в гости? Ну точно не Алья или кто-то из девочек.       Но мама не собиралась уходить без ответа. Он продолжала держать дверь-люк в ожидании ответа.       — С… скажи, что я… заболела, — попыталась ответить Маринетт.       Сабина уже поняла, в чем была проблема. Она, все-таки, тоже женщина.       — Мне так и ответить ему? — спросила она, выделив интонацией последнее слово.       Маринетт вздрогнула.       «Ему?»       Она вскочила с кровати, мгновенно оказавшись внизу, вытерла залитые слезами красные щеки и, минуя свою маму, спустилась из своей комнаты в коридор.       Когда она в спешке преодолела лестницу внизу, она увидела в прихожей, что располагалась сразу после пекарни на первом этаже, нечто, что заставило ее сердце сжаться, а дыхание застыть.       Внизу лестницы стоял промокший до нитки, тяжело дышавший и сверливший ее взглядом, полным уверенности, Адриан Агрест.       — М… Маринетт… — сбившимся от одышки голосом произнес он. — Я… Я пришел договориться.