It's a Playtime

12 месяцев назад.

      Смеркалось. За окном проносились деревья, дома, дорожные знаки, объятые растушёванной синевой, будто дорогостоящим фильтром новомодного триллера.       Уэнсдей перевела взгляд на самого желанного в мире водителя.       — Нет нужды в смене фамилии. Ты остаёшься Галпиным, я остаюсь Аддамс. Все по-честному. Наши индивидуальности сохранены.       Тайлер поднял брови в удивлении.       — Но я правда этого хочу. Я хочу стать частью твоей семьи.       — Ты можешь быть Аддамсом, оставаясь Галпиным. Нет нужды жертвовать своей индивидуальностью.       Он посмотрел на неё с пониманием, но вежливо не согласился:       — Это моя индивидуальность. Почти всю свою жизнь, будучи несерьёзным нормисом Галпиным, я не знал, куда себя деть, чем заняться. Я жил с огромной дырой внутри — отчасти из-за тоски по матери, которую не знал, преимущественно из-за непонимания, кто я. Я был законченным неудачником, — эти слова повергли Уэнсдей в выразительный ужас. — Моя жизнь была пустой и бессмысленной.       Тело Уэнсдей охватила невидимая дрожь.       — Законченный неудачник Галпин сумел украсть мой поцелуй, — она запротестовала, воинственно поджав губы.       Он посмотрел на неё потрясённо, словно она стала источником какого-то внезапного и неведомого ему ранее озарения. В плавной спешке свернул на тротуар, за которым как раз начинались грандиозные владения её семьи, отстегнул ремень безопасности и потянулся к ней за поцелуем. Закрыв глаза, Уэнсдей позволила умыть себя ярким сливочно-кофейным ароматом.       Омовение длилось недолго. Вскоре он отстранился и сказал:       — Я знаю, что для тебя отказ от своей фамилии — это потеря. Но для меня — обретение.       Она вышла вслед за ним из машины в осеннюю сырость. Один вид внушительного родительского поместья вселил в неё осознанно-острую тревогу. Онемело сжимая пальцы, она бросила на Тайлера цепкий затаённо-сумрачный взгляд.       — Ты же помнишь о вчерашнем обещании?       — Конечно, — он успокаивающе улыбнулся и приобнял её за талию.       Покорять эту гигантскую крепость с характером они отправились вдвоём, идя шаг в шаг.

Вчера.

      Ключ в замочной скважине послушно повернулся, извлекая отличительно звонкий звук — оповещение об успешном открытии двери без причинения вреда.       Уэнсдей, стараясь не делать лишнего шума, осторожно проникла в дом и прислушалась: идеальную тишину разрезал лишь размеренный гул холодильника.       Он должен быть наверху, — заключила она и, минуя большой круглый стол в темноте, направилась к лестнице.       В доме всё ещё было много вещей, напоминающих о Доноване Галпине. Потёртый диван, на котором он любил напиваться в хлам под раздражающий шум телевизора. Фотографии на полках, повёрнутые к стене. Целая нетронутая спальня, в которую Тайлер затащил его особо действующие на нервы предметы. Собирающая пыль бритва в углу ванной комнаты, выбросить которую по какой-то причине у Тайлера не поднималась рука.       Взгляд Уэнсдей случайно зацепился за фотографию толстого карпа, обрамлённую деревянной рамкой, — трофей, принесённый Галпиным с рыбалки в его лучшие годы.       Дверь в комнату Тайлера была открыта нараспашку. Внутри тоскливо горела настольная лампа, освещая захлопнутый ноутбук. Уже несколько месяцев Тайлер использовал его для ведения видео-дневника о прогрессе интеграции Хайда в свою личность. Для психиатрической больницы теперь он был одновременно пациентом и специалистом по особо сложным поведенческим расстройствам хайдов и оборотней.       Уэнсдей с подозрением покосилась на дверь ванной комнаты. Она тихо подалась вперёд, вслушиваясь в застывший воздух.       — Интересно, что он там делает, — раздался нарочито заинтригованный голос справа от неё.       Уэнсдей не подала виду, что неожиданное появление Тайлера сколько-нибудь её напугало. Гордо повернулась к нему лицом и как ни в чём не бывало спросила:       — Как твой прогресс?       — Живой и даже в трезвом уме. Почти одержал контроль над превращениями. Ты знаешь, то, как ты тайком прочёсываешь мой дом, просто восхитительно. Отдать тебе дубликат ключей было стоящей идеей.       Уэнсдей замерла, пристально всматриваясь в его лицо. Бушующая смесь игривого поддразнивания и искреннего восхищения. Похоже, его дела в отношении неё совсем плохи.       — Пришла насладиться твоим одержанным контролем, — переняв правила игры, ответила она с явным вызовом.       Его лицо приобрело задумчивое выражение.       — Ты знаешь, меня всегда интересовал один момент, — он опустился на край кровати, не глядя на неё. — В ту ночь, когда ты приготовила для меня западню и планировала вколоть в меня сыворотку ментального подчинения… Что ты чувствовала? Что тобой двигало?       Он вдруг поднял на неё пронзающе-ищущий взгляд, жаждущий правды.       Её щеки зарделись. Рассеянный полумрак удачно маскировал её положение, но, тем не менее, не спасал. Эта пытка была похуже электрического стула. Она почувствовала себя жертвой маньяка, выворачивающего её внутренности наизнанку. Это была запретная тема. Во всяком случае, она договорилась с собой её не ворошить. А он теперь хочет ответа.       Она отошла к окну. Хлёсткие воспоминания парализовали её. Она вдруг ощутила то же самое, как будто никогда не покидала класс профессора Орлоффа. Пронзительный коктейль, в основе которого — бескомпромиссные долженствования, а вдобавок — взрывоопасная горсть неисследованных, а потому практически неподконтрольных чувств. Паническая жажда взять под контроль ситуацию, грозящую вылиться в непоправимую катастрофу чудовищных масштабов, и сладкий, зудяще-щекочущий соблазн познать, что это такое — иметь власть над Хайдом, а если быть точнее — конкретно над этим Хайдом.       — Я хотела предотвратить почти гарантированные убийства. Меня преследовало видение, согласно которому Энид погибает по моей вине. Ты передал мне цветы с прямой угрозой навредить ей…       — Я хотел привлечь твоё внимание, — прозвучал его надтреснутый голос.       Уэнсдей в удивлении обернулась к нему, ощущая внутри себя несмелый трепет зарождающегося ликования. Тайлер виновато улыбнулся и бессильно развёл руками.       — Как есть…       — Я хотела стать твоей Хозяйкой, — спесиво заявила Уэнсдей в ответ, гордо сложив руки.       — Что? — его глаза беспокойно забегали по комнате. — Зачем?       Вероятно, он боялся повторения до боли знакомого сценария, и тот всегда в таких случаях первым приходил ему в голову.       — Я хотела вернуть тебя прежнего, — прямо призналась она и отошла к письменному столу, отвлечённо разглядывая старую кипу бумаг.       Тайлер поднялся на ноги и сделал несколько шагов к ней навстречу.       — Так значит, ты собиралась подчинить меня себе, чтобы я продолжил водить тебя на свидания?       Уэнсдей отшатнулась от стола, к которому до этого имитировала глубокий интерес, и уставилась на Тайлера широкими глазами.       — Всё нормально, — поспешил он её успокоить. — Пока я был заперт в психушке, не раз прокручивал в голове сценарий, где моей Хозяйкой была ты. Как бы тогда всё было по-другому. Более чем уверен, что никаких бы проблем не возникло. Но… Тебе необязательно вкалывать в меня эту дрянь, если ты хочешь провести время вместе. Я с удовольствием это сделаю по собственной воле.       Уэнсдей резко отвела взгляд в сторону, надеясь, что он не заметит её волнения.       — Я знаю, как это сложно, — понимающе промолвил он как будто в пустоту. — Если бы не Хайд, — он многозначительно подчеркнул последнее слово, — я бы никогда не зашёл так далеко.       Она медленно повернулась к нему, в напряжении ожидая следующих слов.       — Я просто хочу, чтобы ты знала: все, что происходит между нами, останется только между нами.       Она молча приблизилась к нему, не разрывая настойчивого зрительного контакта. Он осторожно, боясь спугнуть, дотронулся до её лица, как в первый раз.       — Если кто-то узнает одну тысячную того, что происходит между нами, я тебя убью, — зловеще процедила она, подкрепляя серьёзность своего заявления суровым видом.       Его пальцы дразняще скользнули вниз по её шее; он медленно припал губами к её уху и с наигранной покорностью проурчал: «Да, моя госпожа».

12 месяцев назад, особняк Аддамсов.

      Они замерли у массивной входной двери, вслушиваясь в сдавленную пылкую мелодию, доносящуюся изнутри. Уэнсдей, слегка помрачнев, посчитала нужным предупредить Тайлера наперёд о нестерпимых пытках, с которыми ему предстояло столкнуться в этих непроницаемых стенах:       — У нас великолепное шумоподавление. Внутри всё намного хуже.       Сглотнув подступающую тошноту, она решительно толкнула дверь и ворвалась в парадную. Родной особняк встретил её необратимо выгравированной в памяти, точно на гробовой доске, атмосферой фривольной непринуждённости. Отец и мать, по своему обыкновению, предавались безудержному забвению танго, не замечая ничего вокруг. Тайлер, не имевший ранее опыта созерцания столь бурных проявлений романтических чувств, выглядел шокированным, но эксцентричное зрелище его скорее привлекало, нежели отталкивало.       — О, Мортиша, глянь, кто к нам пожаловал на ужин! — радостно воскликнул отец, прерывая танец.       Мать, не разрывая жарких объятий, обдала Уэнсдей и Тайлера изумлённо-восторженным взглядом. Сердце Уэнсдей провалилось.       — Я пришёл просить вашего разрешения на союз с Уэнсдей, — смущённо улыбаясь, проговорил Тайлер.       Прежде чем она успела как-либо среагировать, её отец добродушно захохотал и радушно ответил:       — Это разрешение нужно просить не у нас, а у неё.       Дабы немедленно прекратить эту гротескно неловкую и мучительную сцену, Уэнсдей требовательно поинтересовалась:       — Где Пагсли?       Её мать с едва выраженной досадой отстранилась от мужа.       — Он приехал час назад, моя дорогая, и не так давно пошёл проведать наших почивших родственников.       — Это… — Тайлер пробормотал в растерянности.       — Наше семейное кладбище, — лаконично ответила Уэнсдей.       — Я схожу за ним, — неожиданно вызвался он и оставил её один на один с родителями, изо всех сил — она в этом была уверена — подавляющими внутренний триумф и богомерзкое самодовольство.       — Это брак по расчёту, — холодно отчеканила она, когда Тайлер вышел наружу. — Он был очень полезен не только в спасении Энид, но и в исследовании противоречивой природы Хайдов. Мне нужно держать его рядом.       — Конечно, моя дорогая, — умиротворяюще промолвил её отец. — Мы с мамой полностью поддерживаем твою неусыпную любознательность. Мортиша, у нас такие талантливые и пытливые дети…       Её мать согласно закивала, снова глядя на него с невыразимой нежностью.       За столом Уэнсдей старалась не задерживать подолгу взгляд ни на одном из родителей. Ларч в привычной угрюмой, но энергичной манере шумел тарелками.       — Дорогая, — нарушила неуютную тишину её мать. — Нужно ли приготовить для Тайлера отдельную комнату?       — Да, но не в самом дальнем крыле, — она решительно встала из-за стола. — Тайлер тоже пропал. Пойду найду их.       Внутри неё закипал гнев. Она не собиралась сдавать свои позиции: родители никогда не добьются от неё открытой демонстрации чувств. Кричащая раскованность не её стиль. Её стиль — неуловимая скрытость. Им придётся с ним смириться, хотят они того или нет.       В сгущающейся сумрачной мгле она с трудом различила далёкие очертания двух тёмных фигур среди могильных плит. Внезапно первая, более грузная фигура дёрнулась, и за ней дёрнулась вторая. Между ними была натянута тонкая нить, словно они были соединены цепью.       Не может быть, — подумала она про себя, прикованная взглядом к престранной сцене. Он же грёбаный Альфа в мире Хайдов. Или мне хотелось в это верить…       Она пустилась в неистовый бег. Фигуры застыли на месте, приметив её.       Уэнсдей остановилась в нескольких метрах от них, сверля лидера взглядом исподлобья.       — Пагсли, что ты делаешь?! — свирепо зашипела она.       — Это не он, это я, — поспешил заступиться за того Тайлер. — Я предложил ему поквитаться. Это несправедливо, что я таскал его за поводок, как пса, а он меня — нет. Я хотел закрыть этот вопрос, Уэнсдей.       — Я просто показывал ему могилы наших предков и рассказывал забавные факты из их жизни, — пожал плечами её брат.       Недоверчивый скептицизм сменился холодным расчётом.       — Тогда я стану членом вашей шеренги, — коварно улыбнулась Уэнсдей, сложив руки на груди. — Пойдём на семейный ужин в таком виде. Мы давно не играли, Пагсли. А ты, — она заговорщически посмотрела на Тайлера, — теперь один из нас.       — А после ужина я покажу тебе нашу гильотину, — Пагсли радостно просиял.

Тем временем в гостиной.

      — Мы оба видим, что она влюблена, — сказал Гомес. — И она не хочет посвящать нас в свои переживания. Она всегда была нашей противоположностью, моя любовь. Помнишь, какие безжалостные окольные пути она избирала для решения проблем уже в пять лет? Она всегда действовала потаённо.       Мортиша, горько улыбнувшись, кивнула.       — Она переняла эту душераздирающую замкнутость у моей матери. Пагсли всегда был более словоохотлив.       — Мы должны дать ей свободу быть той, кто она есть, моя любовь. Если она не хочет выносить свои чувства напоказ, пусть не выносит. Наша любимая таинственная змейка.       Мортиша, тяжело вздохнув, снова кивнула в знак солидарности.       — Да, ты прав. Если она хочет сохранить в тайне пламя, объявшее её сердце, так тому и быть. Меня восхищает её безупречная выдержка.       Вещь, ставший случайным свидетелем их разговора, задумчиво постучал по гулкому паркету и спустя мгновение замельтешил к столу.