Холод его мерзких губ

В тот момент, когда я произнес эти слова, – «Я твой» – я почувствовал, как что-то сломалось внутри меня. Это была не просто надежда. Это было что-то более важное, что-то, что держало меня на плаву все эти дни. Это была моя воля. Я отдал её ему. Добровольно. Теперь я был просто оболочкой, марионеткой в руках Минхо. Я знал, что это неправильно, что я должен бороться, что я должен сбежать. Но я не мог. Я был слишком слаб. И теперь, когда я произнес эти слова, он, казалось, стал еще более уверенным в своей власти надо мной. Его прикосновения стали более требовательными, более властными. Он начал осыпать меня поцелуями, не давая мне возможности перевести дух. Он целовал мои губы, мои щеки, мою шею, оставляя на моей коже мокрые следы. Его руки скользили по моему телу, касаясь каждого уголка, каждого изгиба. Он облизывал меня, как животное, метя свою территорию. Он вторгался в моё личное пространство, забирая то, что ему не принадлежало. И я ничего не мог сделать. Я был парализован. Я просто лежал на диване, позволяя ему делать все, что он пожелает. Минхо делал со мной все, что хотел. Он трогал меня, целовал, облизывал, зажимал, ласкал. Он шептал мне на ухо слова любви и одержимости, перемежая их с угрозами и мольбами. Он играл со мной. И я был мышкой, обреченной на гибель. Он думал, что сломал меня. Но он ошибался. Он просто убил ту часть меня, которая сопротивлялась. Теперь осталась только та часть, которая любила его. Та часть, которая была готова отдать ему все. Даже свою жизнь. Минхо утонул в нахлынувшей нежности. Он водил губами по телу Джисона, не пропуская ни единого участка кожи. Он шептал ему слова любви, обещая никогда больше не причинять боли. В его движениях теперь не было и следа грубости или насилия, лишь трепетное обожание. Он целовал кончики пальцев Джисона, его колени, его лодыжки. Он пытался искупить свою вину, вымолить прощение за все, что причинил ему. Он гладил его волосы, перебирал их своими пальцами, словно это было самое драгоценное сокровище на свете. Он смотрел на Джисона с таким восхищением, будто тот был не человеком, а ангелом, сошедшим с небес. Он делал все, что пожелает, и Джисон не сопротивлялся. В то время, как в глуши, в старом дачном домике разворачивалась эта мрачная, искаженная сцена, в колл-центре стоял дикий кипиш. Эмили и её коллеги работали на износ, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, которая привела бы их к Джисону. Вертолеты, поднятые в воздух, прочесывали местность вокруг шоссе имени Генерала Ли, следуя за прерывистым следом краски. Но след внезапно оборвался. Полицейские патрули рыскали по окрестным дорогам, осматривая каждую машину, сверяясь с приметами, названными свидетельницей. Но черная Hyundai Sonata растворилась в воздухе. Звонки в центр не прекращались. Обеспокоенные граждане сообщали о подозрительных машинах, о странных людях, о чем угодно, что могло бы хоть как-то помочь в поисках. Но все эти сообщения оказывались ложными. Эмили чувствовала, как отчаяние нарастает с каждой минутой. Она винила себя за то, что не смогла удержать свидетельницу от преследования. Она винила себя за то, что не смогла отследить звонок Джисона вовремя. Она винила себя во всем. Шло время, а Джисон оставался в руках своего похитителя. След был потерян. Надежда таяла с каждым днём. Сеул, огромный и безразличный, продолжал жить своей жизнью, не подозревая о той трагедии, которая разворачивалась в его тени. Поиски продолжались, но с каждым часом надежда угасала, оставляя лишь горькое осознание того, что Джисон, возможно, уже никогда не вернется домой. Ночь опустилась на дачный домик, окутывая его зловещей тишиной. Минхо перенес Джисона в спальню, уложив на скрипучую, старую кровать. Он достал из ящика тумбочки веревки и без объяснений принялся привязывать Джи к спинкам кровати. Джисон молча наблюдал за его действиями, не сопротивляясь. Он чувствовал, как его рассудок медленно покидает его, оставляя лишь пустоту и какое-то странное, болезненное смирение. Закончив с веревками, Минхо запер дверь спальни на ключ изнутри, боясь, что кто-то попытается их разлучить. Затем он лег рядом с Джисоном, на бок, подперев голову рукой. В полумраке комнаты, освещенной лишь тусклым светом луны, пробивавшимся сквозь неплотно задернутые шторы, Минхо долго и внимательно рассматривал лицо Джисона. Он пытался запомнить каждую черточку, каждую линию, каждую родинку. В его взгляде не было ни похоти, ни страсти, лишь болезненная нежность и обожание. Он нежно провел пальцем по щеке Джисона, стирая слезинку, скатившуюся по его лицу. – Ты такой красивый, – прошептал Минхо. – Ты самое прекрасное, что когда-либо было в моей жизни. Затем он слегка сжал запястье Джисона, удерживаемое веревкой, и это не было нежно. Это был намек на то, кто здесь главный. Джисон не знал, что чувствует. Он находился в вакууме, где не было ни времени, ни пространства, ни прошлого, ни будущего. Он был просто здесь, в этой комнате, на этой кровати, привязанный к этому человеку, который держал в своих руках его жизнь. Страх, отвращение, жалость, сочувствие, симпатия, одержимость… Все эти чувства перемешались в его голове, образуя какой-то странный коктейль. Но, несмотря на все это, в глубине его сердца росло что-то еще. Что-то темное, опасное, но притягательное. Что-то, очень похожее на… любовь. Любовь, искаженная, больная, ненормальная. Но любовь. Дни слились в один бесконечный, тягучий кошмар. За окном сменялись времена года, но для Джисона время остановилось. Он был заперт в этом старом дачном домике, в этом искаженном мире, где реальность переплелась с бредом. Минхо был то нежным и заботливым, то жестоким и требовательным. Он боролся сам с собой, разрываясь между любовью и безумием. Джисон стал его тенью, его отражением, его одержимостью. Он был его пленником, его рабом, его любовником. В то время, как они жили в своем собственном, извращенном мире, снаружи продолжались поиски. Эмили и ее коллеги не сдавались. Они прочесывали каждый уголок Сеула, проверяли каждый дом, каждую машину. Но след Джисона растворился в воздухе. Средства массовой информации пестрели заголовками о пропавшем парне. Фотография Джисона, улыбающегося и беззаботного, смотрела с экранов телевизоров и страниц газет, напоминая о той жизни, которую он потерял. Но с каждым днем надежда таяла, и дело Хан Джисона постепенно превращалось в нераскрытое преступление. А внутри этого тихого, заброшенного домика время текло по своим законам. Джисон научился жить в обезумевшем мире, научился находить утешение в объятиях своего похитителя, научился любить его, несмотря на все то зло, которое он ему причинил. Он превратился в тень самого себя, в пустую форму, наполненную лишь любовью к Минхо. Он потерял себя, растворился в нем, стал его частью. И вот, однажды утром, Джисон проснулся совсем не в кровати. Но это был не обычный сон. Он лежал на чем-то жестком и холодном. Он открыл глаза и увидел, что находится в ярко освещенной комнате. Он был привязан к медицинскому креслу. Яркий свет резал глаза, и Джисон не сразу смог сфокусировать зрение. Комната казалась стерильной, пустой, как операционная. Холод металла пронизывал все его тело. И тут он увидел его. Минхо. Он наклонился над ним, заслоняя собой свет круглой лампы, и на его губах играла легкая, почти незаметная улыбка. На нем были тонкие хирургические перчатки и круглые очки, делавшие его похожим на безумного ученого. – Ты уже проснулся, малыш? – тихо спросил Минхо, и от его голоса по спине Джисона пробежал холодок. Джи попытался дернуться, но был крепко привязан к креслу. Паника начала захлестывать его, но он заставил себя успокоиться. – Где я? – прошептал Джисон, стараясь не показывать свой страх. – Ты там, где должен быть, – ответил Минхо, не отводя от него взгляда. – Со мной. – Что ты собираешься делать? – спросил Джисон. Минхо слегка наклонил голову, словно раздумывая над ответом. – Не волнуйся, – сказал Минхо, и его голос был мягким и ласковым. – Я не причиню тебе боли. Я просто хочу сделать тебя еще прекраснее. Джисон похолодел. Он понимал, что слова Минхо несут в себе зловещий смысл. – Ты же любишь меня, Джисон, – продолжал Минхо. – Ты ведь хочешь быть со мной всегда? Джисон молчал. – Я знаю, что да, – сказал Минхо, и в его голосе прозвучала сталь. – И я собираюсь сделать так, чтобы ты никогда не смог меня покинуть. Минхо подошел к небольшому столику, стоявшему рядом с креслом, и взял в руки блестящие хирургические ножницы. – Не бойся, – прошептал Минхо, возвращаясь к Джисону. – Я сделаю все очень аккуратно. Ты даже ничего не почувствуешь. Он поднес ножницы к лицу Джисона. Джисон зажмурился, ожидая нестерпимой боли. Но вместо боли почувствовал легкое прикосновение к волосам. Он осторожно открыл глаза и увидел, что Минхо подносит к его лицу прядь волос, отстриженную ножницами. – Видишь? – прошептал Минхо, его голос был наполнен восторгом. – Я делаю тебя еще красивее. Минхо начал стричь Джисона, аккуратно подравнивая его волосы. Его движения были точными и уверенными. Он казался не безумным похитителем, а обычным парнем. По мере того, как волосы Джисона становились короче, Минхо все больше и больше улыбался. Его улыбка была искренней и счастливой. Он был поглощен процессом, наслаждаясь каждым мгновением. – Так намного лучше, – сказал Минхо, отстраняясь и оценивая свою работу. – Тебе идет эта стрижка. Джисон молчал, не понимая, что происходит. Он ждал боли, ждал увечий, ждал смерти. Но вместо этого Минхо просто подстриг ему волосы. Что это было? Новая пытка? Или проявление какой-то извращенной любви? Джисон не знал. Он просто ждал, что будет дальше. Закончив со стрижкой, Минхо отложил ножницы и подошел к тому же столику, на котором до этого лежал скальпель и шприц. Теперь же там стояла банка с обесцвечивающей краской и лежала кисть для покраски волос. – Теперь, – промурлыкал Минхо, – нужно немного изменить цвет. Он вернулся к Джисону и, открыв банку, начал аккуратно наносить краску на его волосы. Джисон чувствовал, как едкая смесь касается его кожи головы, но не смел даже дернуться. Минхо работал тщательно, прокрашивая каждую прядь. Он старался доставить Джисону удовольствие, а не причинить ему боль. Закончив с покраской, Минхо отложил кисть и посмотрел на Джисона с улыбкой. – Теперь нужно подождать, – сказал Минхо. – А пока… Он наклонился к креслу и начал развязывать веревки, удерживавшие Джисона. Сначала руки, потом ноги. Джисон был свободен. Он мог попытаться сбежать. Он мог напасть на Минхо. Но он не сделал ничего. Он просто сидел в кресле, ожидая своей участи. Он совсем потерял волю к сопротивлению. Минхо отвязал последнюю веревку и отступил на шаг. – Ну вот, – сказал Минхо. – Теперь ты можешь двигаться. Но я бы не советовал тебе бежать. Ты же знаешь, что это бесполезно. Он посмотрел на Джисона долгим, пронзительным взглядом, в котором не было ни угрозы, ни злобы. Только печаль. Джисон медленно поднялся с медицинского кресла. Ноги немного дрожали, но он устоял на ногах. Он посмотрел на Минхо, и его взгляд был пустым и безжизненным. В его глазах больше не было ни страха, ни ненависти, ни боли. Только какая-то вселенская пустота. Он сделал несколько шагов вперед и подошел к Минхо. Он стоял перед ним, как послушная кукла, ожидая дальнейших указаний. В его глазах не было ни проблеска сознания. Лишь отражение безумной любви в глазах Минхо. Ли замер, не веря своим глазам. Он видел, как Джисон потерял связь с реальностью, как его глаза стали пустыми и безжизненными. И в этот момент в его сердце что-то оборвалось. – Джисон… – прошептал Минхо, протягивая к нему руки. – Что с тобой? Хан не ответил. Он просто стоял, глядя прямо перед собой. Минхо не выдержал. Он бросился к Джисону и крепко обнял его. – Джисон, пожалуйста, очнись, – молил Минхо, прижимаясь к его лицу. – Посмотри на меня! Это же я, Минхо! Но Джисон не реагировал. Он оставался неподвижным и безмолвным. Минхо отстранился и посмотрел на него с отчаянием. Он понимал, что своими действиями довел Джисона до точки невозврата. Он сломал его. Вдруг Минхо что-то пришло в голову. Он подхватил Джисона на руки и, приподняв его, усадил себе на колени. Он обнял его за талию, прижимая к себе как можно крепче. – Я люблю тебя, Джисон, – прошептал Минхо, целуя его в щеку. – Я люблю тебя больше жизни. Он покачивал Джисона на своих коленях, пытаясь вернуть его к жизни. Но Джисон оставался безучастным. Вдруг, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, Джисон поднял руку и коснулся лица Минхо. Его пальцы были холодными и неподвижными. Он изучал его, проводя кончиками пальцев по его щекам, губам, подбородку. Затем, неожиданно для самого Минхо, Джисон прильнул к его губам и нежно поцеловал. Это был не страстный поцелуй, полный желания, а легкое, почти невесомое прикосновение. Но для Минхо это было как глоток свежего воздуха после долгой засухи. Его сердце бешено заколотилось в груди. Он почувствовал, что Джисон возвращается к нему. – Джисон! – воскликнул Минхо, отстраняясь и глядя на него с надеждой. – Ты помнишь меня? В ответ Джисон лишь слегка улыбнулся, не произнеся ни слова. Эта улыбка заставила Минхо потерять голову. Он прижал Джисона к себе еще крепче и начал осыпать его поцелуями. – Мой малыш, – шептал Минхо, целуя его в шею. – Мой сладкий, любимый Джисон. Он начал гладить его по спине и ногам. Его руки стали более смелыми, более настойчивыми. Он перешел к ласкам, трогая Джисона в самых сокровенных местах, вызывая у него легкую дрожь. Минхо был счастлив. Он верил, что Джисон вернулся к нему. Он не понимал, что этот поцелуй, эти ласки, это молчаливое согласие – лишь иллюзия. Что в глазах Джисона по-прежнему нет жизни, лишь отражение его собственных желаний. Он не видел, что Джисон больше не принадлежит себе. Он стал лишь его куклой, послушной и безвольной, готовой исполнить любую его прихоть. Сквозь узкую щель в плотно задернутых шторах пробивался тонкий луч света, очерчивая контуры комнаты. Прошла ночь, и вместе с рассветом пришло новое, пугающее осознание реальности. Джисон лежал в кровати, свернувшись калачиком, пытаясь защититься от холода, исходящего не только от стен дома, но и от его собственной души. Он проснулся с ощущением тяжести во всем теле и странной пустоты в голове. Его взгляд скользнул по отражению в старом, треснутом зеркале, висевшем на стене. И он замер, пораженный увиденным. На него смотрел незнакомый человек. С бледной кожей, запавшими щеками и большими, кукольными глазами, лишенными всякого выражения. Но больше всего его поразили волосы. Они были темно-синими, почти черными. Он коснулся их рукой и почувствовал, как они жесткие и непослушные. Это был не его цвет. Это был не его стиль. Это был еще один штрих в той картине, которую рисовал Минхо. Это было напоминание о том, что он больше не принадлежит себе.