To Woo a Witch / Как обольстить ведьму

Гермиона никогда бы не подумала, что наступит день, когда она будет проводить каникулы в поместье Малфоев — да ещё и на удивление их просторной, уютной кухне. Равно как и не ожидала увидеть Драко Малфоя, нарезающего овощи с такой точностью, что позавидовал бы любой мастер зелий. Он относился к своей задаче с почти ритуальной серьёзностью. Картофель был очищен до совершенства, лук — нарезан настолько мелко, что через него можно было смотреть, как сквозь стекло, а теперь он занимался морковью, нарезая её с предельной аккуратностью. Гермиона была уверена: взвесь она кусочки — различий в весе практически бы не оказалось. Зрелище было настолько забавным, что она едва не забыла добавить грибы к приготовленному биф Веллингтону. Быстро вернув мясо на противень, она потянулась за каштаново-грибной смесью и щедро намазала её поверх выложенного пармского окорока. И всё же краем глаза Гермиона продолжала поглядывать на Малфоя, который хмурился, разглядывая аккуратную горку нарезанной моркови, затем удовлетворённо кивнул и добавил её в миску с пастернаком и золотой свёклой. Три длинных ломтика он, впрочем, отложил отдельно — в маленькую миску, где уже лежали крупно нарезанные корнеплоды. Эти овощи предназначались для Скорпа: их нужно было лишь отварить. Они решили подготовить все блюда к запеканию или варке и приготовить позже, когда Скорп уже будет спать. Гермиона обожала детей, правда, но она точно не из тех, кто садится ужинать в половине шестого. К счастью, Малфой — тоже. Она снова посмотрела на него, прикусив губу, когда её взгляд задержался на его обнажённых предплечьях. Малфой закатал рукава своего неприлично уютного свитера, и это было, по её мнению, совершенно нечестно. Гермиона всегда имела слабость к красивым рукам. Или к чёткой линии подбородка. Или — к мужчинам, которые умеют быть нежными отцами. А именно таким Малфой и был. Те пару раз, когда она видела его с сыном, уже позволили ей понять, что он за человек, но сегодня… сегодня Гермиона осознала, что играет в опасную игру. Каждый раз, глядя, как Малфой держит Скорпа, она ловила себя на мысли: именно такого партнёра она всегда хотела. Именно так всё должно было быть когда-то с Роном. Пока они не поняли, что этого не случится. Ни скоро, ни возможно, никогда. Малфой относился к сыну так, будто тот — центр его вселенной. Будто наблюдать, как Скорп просто дышит — уже чудо. Будто каждое его действие — достижение. Даже чих, громкий настолько, что спугнул всех фей. И Гермионе это казалось почти таким же очаровательным, как и сам Скорпиус. Как светился Малфой, когда заметил первые признаки того, что у сына режутся зубы… Сердце у Гермионы предательски дрогнуло, и она поспешила закончить с Веллингтоном — аккуратно свернула тесто, плотно прижала края и убрала блюдо в кладовую. В волшебных домах не было привычных холодильников: вместо этого на полки накладывали охлаждающие и защитные чары — магический аналог магловской техники. Когда она вернулась, Малфой уже закончил с овощами и опускал нож с разделочной доской в раковину, где зачарованная щётка немедленно взялась за дело. — Что дальше? — Спросил он, вытирая руки о полотенце. — Пока всё, — ответила она, мысленно проверяя, не забыла ли чего. — Это оказалось быстрее, чем я думал. Можно было бы… — начал Малфой, но его прервала палочка: на кончике зажёгся яркий, пульсирующий свет. — Это Скорп. Как раз вовремя. Я сейчас. — Не торопись, я найду, чем заняться, — уверила его Гермиона и занялась уборкой столешниц с помощью палочки. Готовить и печь она любила по-настоящему, без магии, но вот убирать последствия предпочитала чарами. Быстрый темпус показал, что сейчас чуть позже трёх. Значит, у них есть ещё два часа, прежде чем нужно будет закончить ужин для Скорпиуса. Раз на кухне всё было готово, Гермиона вышла в коридор и направилась обратно к гостиной, по пути заглянув в уборную, чтобы обновить чары на помаде. Когда она вошла в гостиную, феи всё ещё порхали вокруг ёлки. Среди тяжёлых ветвей Гермиона заметила начало гнезда — пушистое, сотканное из цветков хлопка и пуха, которые Малфой подготовил для них. Феи тихо щебетали между собой, слишком занятые строительством, чтобы обращать внимание на Гермиону. Та, впрочем, держалась на почтительном расстоянии: не хотелось рисковать ни одной прядью волос. Феями лучше любоваться… издалека. Она решила осмотреть комнату. Взгляд привлёк книжный шкаф у стены — на первый взгляд скромный, но манящий. Гермиона знала, что в поместье Малфоев есть библиотека, от которой она, вероятно, потеряла бы голову… или наоборот, приросла бы к полу и отказалась уходить. Но просить Малфоя показать её — было бы слишком самонадеянно. Свою собственную коллекцию книг она никому не позволяла трогать — ни Гарри, ни Джинни. О Роне с его вечно липкими руками и говорить нечего. Она решительно отогнала мысли о бывшем, не собираясь портить себе настроение. Но невольно всё же задумалась — как бы прошёл её Йоль, сложись всё иначе? Наверное, сейчас она была бы в Норе, в самом вихре рождественской суеты: спасала посуду от летающих кастрюль, следила, чтобы Джордж не превратил её в жертву очередного взрывоопасного эксперимента. Была бы миссис Уизли — с кольцом на пальце… И, может быть, уже была бы… — …правда, малыш? Да, именно так, — донёсся негромкий голос. Гермиона обернулась как раз в тот момент, когда Малфой вошёл в комнату со Скорпом на руках — внутри всё растаяло. Скорпиус всегда был милым, но сейчас… растрёпанные волосы, след от подушки на щеке, пустышка во рту, и он, зевающий и сонно моргающий, прижавшись к отцу… Гермиона готова была отдать за него всё. Мир можно было покорить одним этим умилительным зевком. Хотя Скорп выглядел ещё слишком сонным, чтобы взойти на трон, взгляд его был удивительно цепким — и направлен прямо на неё. И тогда он протянул к ней руку и издал тихий звук — и Гермиона почувствовала, что сердце просто не выдержит. Это было самое сладкое из всех возможных мучений, и она не знала, как пережить его, не проведя следующие дни в крике, проклиная Беллатрису за то, что та у неё отняла. — Да, это Гермиона. Узнал её? Молодец, Скорп, — похвалил Малфой, произнося её имя так, словно они всегда звали друг друга по именам. Малыш пробормотал что-то за пустышкой, в чём можно было различить звуки м, и и н, а потом раздражённо фыркнул — будто сердился на собственную неспособность говорить. Он повернулся к отцу и забормотал снова, и Драко кивнул с серьёзным видом, будто понял каждое слово. Малфой. Не Драко. — Привет, Скорп. Хорошо поспал? — спросила Гермиона. В ответ получила лишь сонное моргание. — Похоже, что да. — Похоже, — усмехнулся Малфой и поцеловал сына в макушку, зарывшись носом в мягкие светлые волосы. — Спал, будто отработал двенадцатичасовую смену. Избалованный маленький лентяй. Можно было бы предположить, что это я заслуживаю хорошего сна после того, как целый день вкалывал на кухне до изнеможения. Гермиона рассмеялась. — Ты резал овощи, Малфой. — Ты когда-нибудь видела овощи, нарезанные так идеально? — самодовольно заметил он, улыбнувшись своей лёгкой, опасной улыбкой, от которой у неё всё переворачивалось внутри. — Ладно, признаю, в этом что-то есть, — сдалась она, прежде чем он продолжил бы на неё так смотреть. Она не собиралась влюбляться в Малфоя. А сразу после праздников обязательно пойдёт на свидание, чтобы раз и навсегда забыть о светловолосых мужчинах с очаровательными малышами.

*

Её клятва забылась уже через полчаса. А ещё через час Гермиона и вовсе перестала помнить, что на свете существуют какие-то другие мужчины. Малфой и Скорп полностью захватили всё её внимание. Потребовалось не меньше десяти минут, прежде чем последние следы сна исчезли из глаз Скорпа — и как только это произошло, его будто подбросило приливом энергии. Он превратился в крошечный, но весьма деятельный вихрь. Хотя ползать он ещё не умел, подвижности ему было не занимать: изо всех сил он извивался и перекатывался по толстому ковру, на который было наложено согревающее заклинание, чтобы не замёрзнуть. Не раз Малфою или ей приходилось перехватывать малыша, пока тот не успел подползти слишком близко к феям или не стукнулся о ножку стола. К счастью, они всегда были рядом — оба сидели на полу, не сводя с него глаз и развлекая как могли. Между хлопками в ладоши и бесконечными раундами в ку-ку, от которых Скорп так заливался смехом, что у него началась икота, они помогали ему вставать, переворачиваться и пытаться ползти. Заливистый смех Скорпа, когда Малфой подбросил его высоко в воздух, согрел Гермионе сердце. Лицо уже болело от улыбок, когда она наколдовала крошечных движущихся зверушек — вроде оленя на рождественской вечеринке Гарри и Джинни. Следом появились единороги и гиппогрифы — к явному неудовольствию Малфоя, — феникс и дракон, низли и краппы, все из золотой пыли, и меняющие форму, стоило к ним прикоснуться. Скорп был заворожён. В его широко раскрытых серебристых глазах сияло восторженное удивление, когда он тянулся к существам и радостно смеялся каждый раз, как появлялся новый зверь. Малфой стойко перенёс появление льва, а Гермиона фыркнула, когда он, скопировав её заклинание, создал змею — и потом расхохоталась, когда та зашипела, напугав Скорпа настолько, что тот с протестующим звуком перекатился к ней на колени. Малфой выглядел совершенно удручённым и пробормотал что-то о необходимости «поработать над восприятием змей до Хогвартса», пока Гермиона тихо успокаивала малыша. Смирившись, Малфой превратил змею в морского змея, который нырял и выплывал из ковра, вызывая у Скорпа не страх, а неподдельное восхищение. Фигуры Малфоя были серебряными, в отличие от её золотых, — и Гермиона сомневалась, что это было нарочно: в этих чарах заклинатель не мог контролировать цвет. Всё же Скорп больше не захотел слезать с её коленей. Он уютно устроился, прижавшись к её груди, сжав ладошкой мягкую ткань свитера — будто маленький низль, наблюдая за волшебными созданиями, что кружили вокруг. Мягкий перезвон старинных часов в углу заставил Малфоя пошевелиться. Он стоял, облокотившись на диван, и смотрел на них таким тёплым, довольным выражением, что у Гермионы вспыхнули щёки. — Я пойду доделаю ужин для Скорпа, если ты не против за ним присмотреть, — сказал он, поднимаясь, как будто оставлял сына на её попечение уже сотни раз. Сердце Гермионы гулко бухнуло: в этом лёгком жесте доверия было нечто особенное. Она знала, чего стоит для родителя отпустить ребёнка — замечала это не раз за Гарри и Джинни. — Конечно, не против. Мы чудесно проведём время, правда, Скорп? — улыбнулась она малышу. — В этом я не сомневаюсь, — усмехнулся Малфой. — Веди себя хорошо, Скорп. Я скоро вернусь. Но, похоже, Скорпу уход отца был безразличен. Он уже повернулся к Гермионе и забормотал что-то сквозь пустышку. — Ты ведь всегда хороший, да? — мягко сказала она, проводя ладонью по его шелковистым волосам. — Кажется, ты даже не умеешь быть плохим. Скорпиус посмотрел на неё широко раскрытыми глазами, ещё пару секунд пососал пустышку — и тут же выплюнул её. До рождения Джеймса Гермиона, возможно, поморщилась бы при виде слюнявого предмета, но теперь прекрасно знала, как обращаться с детьми — и знала десятки заклинаний, выводящих любые пятна с любой ткани. С помощью беспалочковой магии влага исчезла со свитера, а пустышка очистилась и мягко перелетела на журнальный столик, подальше от ворса с ковра. — Значит, от пустышки отказываемся, — заметила она, улыбаясь, наблюдая, как Скорп играет с мягкой тканью её свитера, тянет за неё, пытаясь управлять своими пухлыми ручками и крошечными пальцами. Этот возраст был по-настоящему очаровательным. И хотя Альбус и Джеймс по-своему тоже были прелестны… но не настолько, как Скорп, который... — Па! Звук был таким тихим, что Гермиона даже не сразу поняла, действительно ли его услышала. Она расширила глаза и уставилась на мальчика у себя на коленях, задержав дыхание — вдруг показалось? Прошло несколько секунд; Скорпиус спокойно встретил её взгляд и вновь открыл рот: — Па, — произнёс он тихо. — Ты пытаешься сказать «папа»? — прошептала она, боясь даже вдохнуть. Скорп весело засмеялся. — Папа, — повторил он. — Папа. Папапа. — О нет, нет, нет, — пробормотала Гермиона и тут же прижала губы, будто боялась выдать себя. Ей не стоило произносить это слово. Пусть Скорп ещё слишком мал, чтобы осознавать значение звуков, которые он издаёт, но Гермиона прекрасно помнила, как однажды в субботу Гарри влетел к ней с Роном через камин, когда она просто заваривала чай. Он испугал её так, что она выронила молоко, а потом обнял, сияя и пытаясь что-то рассказать. Оказалось, когда он вернулся домой после дежурства, Джеймс впервые пробормотал «папа». Гермиона знала: дело не в том, что ребёнок понимает смысл слова — просто в том, что для родителя это особенный момент. И этот момент должен был принадлежать Малфою, ведь он был замечательным отцом и заслуживал видеть каждый такой момент. — Ап, — пробормотал мальчик, отвлекаясь на золотое существо, созданное её чарами, — и потянулся к нему, складывая бессмысленные звуки в цепочки. Его пухлая ладошка прошла сквозь золотую пыль, и фигура единорога рассыпалась, чтобы через миг собраться вновь — уже в образе крылатого коня, взмывшего вверх. Скорп радостно засмеялся, и Гермиона облегчённо выдохнула, когда он продолжил бормотать что-то себе под нос, больше не произнося «папа». Она не собиралась рассказывать Малфою. Точно так же, как когда-то не рассказала Джинни и Гарри, что Джеймс сделал свой первый шаг именно с ней, — и потом изобразила удивление, когда через три дня они с гордостью поведали, что сын начал ходить. Это было то редкое, безобидное тайное знание, за которое не мучает совесть. И какое же это было облегчение — по сравнению с теми тайнами, что ей приходилось хранить в юности. А ещё это были лучшие секреты — она уже предвкушала, как Малфой сам расскажет ей, что Скорп сказал «папа» в его присутствии. Зная Малфоя, он наверняка задействует все свои связи в министерстве, чтобы объявить этот день национальным праздником во всей волшебной Британии. И Гермиона не могла бы его за это упрекнуть. Если бы у неё был ребёнок, она вела бы себя точно так же. Когда у неё будет ребёнок. Не если. Никогда — если. Всегда — когда.

*

Несмотря на уверения Малфоя, что Скорп ни разу не жаловался на его кулинарные способности, Гермиона всё же была слегка поражена тем рвением, с которым малыш ел. Джеймс был неплохим едоком — пробовал всё, что ему предлагали, хоть и с осторожностью. А вот Альбус оказался ужасным привередой. Гермиона его понимала — в этом они с ним были похожи. Скорпиус же явно был искателем приключений. По словам Малфоя, он уже знал вкус моркови и пастернака, а вот свёкла была для него в новинку. Но стоило лишь понюхать и с сомнением осмотреть кусочек, как Скорп решительно взялся за дело и попробовал. Гермиона едва удержалась, чтобы не выдать восторженное «ой», глядя, как малыш грыз длинную полоску свёклы — мягкую ровно настолько, чтобы её можно было есть без зубов. От этой картины у неё буквально свело пальцы на ногах от переизбытка умиления. Ну и, конечно, от его отца тоже. Потому что Малфой был самым преданным болельщиком и фанатом своего сына. До смешного трогательно было смотреть, как он не умолкая разговаривает со Скорпиусом, подбадривает его, хвалит и с гордостью рассказывает Гермионе, какие, по его мнению, овощи и фрукты самые любимые у Скорпа. Свёкла явно соперничала с морковью за первое место в списке фаворитов — Скорп ел с таким аппетитом, что измазал не только своё лицо, но и свитер Малфоя, когда тот попытался поправить тарелку, упрямо скользившую по столу, несмотря на закрепляющие чары. Одно очищающее заклинание — и от пятна не осталось и следа. Исчезли и все следы овощного пиршества: с рук и лица Скорпа, с его одежды, со стола, с пола… и с Тёмной метки на предплечье Малфоя, куда каким-то образом прилип кусочек размятой моркови. — Если бы Волдеморт это увидел, перевернулся бы в гробу, — сухо заметил Малфой, и Гермиона фыркнула в чашку с чаем, не в силах сдержать смешок. Зрелище было одновременно ужасно забавное и до умиления трогательное, так что Гермиона едва не расстроилась, когда Скорп решительно отказался доедать последние ложки ужина. Он отвернул голову от тарелки и издал жалобное поскуливание, от которого отец продержался не дольше пяти секунд, прежде чем сдаться. Гермиона прикрыла рот рукой, чтобы скрыть улыбку, но игриво поднятая в её сторону бровь ясно дала понять: Малфой всё заметил. Они ещё почти час играли со Скорпом, пока тот не начал клевать носом, свернувшись калачиком у Гермионы на груди и зевая так широко, будто собирался проглотить весь мир. Когда Малфой поднял сына на руки, Скорп жалобно запищал, а Гермиона прикусила губу — то ли от смеха, то ли от внезапного смущения. Это чувство не исчезло, даже когда Малфой извинился, что снова оставляет её одну, чтобы уложить сына. Гермиона не возражала, она знала, что дети требуют внимания и заботы, и ей нравилась эта тихая домашняя атмосфера, повисшая между ними. Всё происходило естественно. Пока Малфой укладывал Скорпа, Гермиона занялась ужином. К моменту, когда Малфой вернулся — уютный, чуть растрёпанный и снова с извинениями, что она осталась за хозяйку, — всё было уже готово. Гермиона успела подумать, изменится ли их динамика без присутствия Скорпа, но нет — разговор шёл легко, с шутками и смехом. Они ели на кухне, за только что убранным столом, решив не использовать парадную столовую, которую Малфой назвал «ужасно большой — там придётся кричать, чтобы услышать друг друга». Да и думать об этом было некогда — она была слишком отвлечена видом Малфоя за ужином. Казалось бы, она должна была привыкнуть, ведь не раз делила с ним трапезу на Гриммо. Но сейчас его идеальные манеры почему-то действовали на неё иначе. Почти гипнотизирующе. Малфой ел с такой неторопливой грацией, что это граничило с чувственностью, и Гермиона чуть не выронила вилку, слишком заворожённая, чтобы попасть ею себе в рот. Она едва замечала вкус еды, но, судя по похвалам Малфоя, ужин удался. Его комплименты лишь добавляли смятения — будто её сердце и без того уже не было под осадой. И когда Гермиона подумала, что опаснее для её сердца этот вечер уже не станет, Малфой встал и собрал грязные тарелки, даже не дождавшись намёка, будто это было самой естественной вещью на свете. Возможно и было... но после слишком долгого времени в отношениях с Роном, привыкшим к родительской модели, где все домашние дела ложатся на жену, — несмотря на то, что работа Гермионы была куда более напряжённой и прибыльной, — такой жест казался почти чудом. Гермиона всегда считала, что обязанности нужно делить пропорционально занятости. Эта позиция не раз становилась поводом для ссор, когда она возвращалась из министерства, а Рон встречал её вопросом, будет ли ужин и почему у него опять нет чистых рубашек. Ради Годрика, что она вообще в нём видела? Почему оставалась с ним? Наверное, боль расставания ещё не позволяла ей вспоминать хорошие моменты. Но рядом с Малфоем — заботливым, собранным, внимательным, при этом не переступающим границ — Рон терял последние крупицы достоинства в её воспоминаниях. Она продолжала размышлять о своём прошлом, пока они перемещались в гостиную. Малфой разжёг камин и погасил свечи — теперь комнату освещали только огонь и искрящиеся феи на ёлке. Они устроились на диване. Гермиона, по привычке поджала под себя ноги, принимая из его рук бокал вина — сладкого десертного, идеально подходившего к дорогим шоколадным трюфелям на столике. Устоять перед ними она не смогла. — О чём ты задумалась? Мне показалось, я тебя потерял. — тихо спросил Малфой. Гермиона поморщилась. — О прошлом. И о том, что сейчас мне намного лучше. Прости, не хотела показаться рассеянной. — Не стоит, — покачал он головой. — Праздники... всегда трудно оставаться в настоящем. Скорп помогает — даёт, на чём сосредоточиться. Но первый год после войны... Дальше он не стал говорить. И не нужно было. Она всё понимала. Первое Рождество после войны было невыносимым. В свой восьмой год в Хогвартсе, направляясь к поезду чтобы уехать домой на праздники, она видела слишком много сирот — первокурсников, второкурсников, глядевших на старших с заплаканными лицами, потому что им некуда было возвращаться. И даже в Норе было не легче: отсутствие Фреда невозможно было не замечать. Единственным утешением были родители, но и с ними оставалась тень неловкости — они всё ещё пытались простить её за то, что она сделала, и примириться с воспоминаниями о жизни под именем Уилкинсов. Со временем стало легче. Горе не исчезло, но стало тише — уже не давило, а просто жило где-то на краю памяти. Смех звучал чаще, улыбаться стало проще, а пустой стул за праздничным столом вызывал не острую боль, а мягкую, светлую тоску. Но Гермиона никогда не задумывалась, как это было для Малфоя. Он не потерял родителей, только Беллатрису, но жизнь под властью Волдеморта не могла быть лёгкой. Совсем наоборот. — Как это было — те два года с ним? — тихо спросила она, не уточняя, кто именно «он». — Ужасающе. И сразу по нескольким причинам, — ответил Малфой так же тихо, глядя на пляшущие языки пламени в камине. — В первый год — потому что я должен был вернуться и признаться, что не выполнил задание. Что за весь учебный год так и не смог убить Дамблдора. Я знал, что единственная причина, по которой он не убил меня на месте, — в том, что я был полезен живым. И в том, что это разбило бы мою мать. — Мать? — переспросила Гермиона с удивлением. — Что ты имеешь в виду? Улыбка Малфоя стала сухой. — Он был… небезразличен к ней. Кровь отхлынула от лица Гермионы, рот сам собой приоткрылся. Он хотел сказать… — Не волнуйся, — успокоил её Малфой. — Он ничего ей не сделал. При всей своей мерзости, до этого не дошло. По крайней мере, с ней. Думаю, он был слишком ею очарован. Она ведь воплощала всё, что он считал идеалом ведьмы: сильная, умная, с чистейшей кровью и родословной длиной в столетия. Добавь сюда красоту, сдержанность, воспитание — и вот тебе Тёмный лорд, способный растрогаться её слезами. — Это… хорошо, — выдохнула Гермиона. Она мало знала миссис Малфой — лишь изредка видела на приёмах, куда звали и её, Гермиону, как героиню войны. Но ни одной женщине она не пожелала бы такого. — Впрочем, — продолжил Малфой, — это не мешало ему время от времени напоминать мне о долге парой круцио. Я вздохнул с облегчением, когда смог вернуться в Хогвартс — подальше от него. Хотя в то же время очень боялся за мать. А второй год был ещё хуже. Наша семья окончательно утратила расположение. Я больше не был полезен Волдеморту, отец вышел из Азкабана и вернулся домой — что, пожалуй, было самым опасным местом для него. Он стал расходным материалом: без влияния в министерстве, с наследником — один неверный шаг, и его бы убили. Как бы Волдеморт ни восхищался матерью, он не пощадил бы отца. Малфой усмехнулся. — В первое Рождество после войны мы не особенно стремились праздновать. Всё прошло тихо, почти траурно. Лишь через год, после полной перестройки дома, мы впервые почувствовали, что можем снова позволить себе радоваться хоть чему-то. — А теперь? — спросила она, проводя пальцем по тонкой ножке бокала. — Теперь стало лучше. Хотя в прошлом году было… напряжённо. Астория была беременна, но родители уже знали, что мы на грани развода, — не самая уютная семейная атмосфера, — сказал он спокойно. — Но теперь, со Скорпом, всё будет иначе. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде было столько тепла и искренности, что она почти забыла как дышать. — Уже иначе. Смысл этих слов она уловила без труда. — Иначе — в хорошем смысле, надеюсь, — тихо произнесла Гермиона. — Хорошо — даже не совсем подходящее слово. Я бы сказал — идеально, — прошептал он, и Гермиона сделала глоток вина, лишь бы не поддаться порыву потянуться ближе и поцеловать его. Он был так близко, и ей почти почудилось, как его взгляд скользнул к её губам. — Это… хорошо, — выдохнула она и, чтобы отвлечь себя от опасных мыслей, добавила: — И вино тоже. Эльфийское, полагаю? — Не беспокойся, Грейнджер, — усмехнулся Малфой. — Сделано свободными эльфами, к тому же их труд оплачивается щедрее, чем у большинства работников министерства. Или членов Визенгамота. — Он отпил из своего бокала. — Надеюсь, ты не против, что вино с настойкой против опьянения. Со Скорпом я не пью — на случай непредвиденного. Но если ты хочешь другое, я могу… — Малфой, всё в порядке, — перебила она, положив ладонь ему на локоть, не дав встать. — На твоём месте я бы тоже не пила. Мысль о том, чтобы быть хоть чуть-чуть под воздействием алкоголя, когда отвечаешь за кого-то такого беззащитного… — Она передёрнула плечами. Выпить она смогла бы только тогда, когда ребёнок в безопасности — у Джинни, у Гарри… или, как ни странно, у Малфоя. И то, скорее всего, остановилась бы после первого бокала, боясь, что вдруг случится что-то, требующее ясной головы. — Ты потрясающе с ним ладишь, — сказал он негромко. — Со Скорпом. И с отпрысками Поттера тоже. Ты была бы великолепной матерью. И ты будешь. Я в этом не сомневаюсь. Ни на миг. Воздух застрял у неё в горле. Малфой поднял руку и кончиками пальцев коснулся тонкого серебристого шрама на её шее — того, что изменил всё и отнял так много. — Прости. Я знаю, это ничего не исправит. Что я тогда просто… стоял и ничего не сделал. Но я действительно сожалею. То, что сделала моя тётя… — его голос затих, когда пальцы задержались на её коже. Гермиона сглотнула, подавляя всплывающие воспоминания о той проклятой гостиной, о которых она не хотела думать. Ни сейчас, ни когда-либо. Особенно не сейчас. Не сейчас, когда мягкий свет превращал его глаза в тёмное, текучее серебро, а тени ложились на лицо высокими контурами. Не сейчас, когда щебет фей и их мерцающее свечение наполняли воздух магией, от которой по коже пробегали мурашки. Не сейчас, когда он был так близко, что она ощущала исходящее от него тепло и запах — острый, чистый, с нотками одеколона, перемешанный с мягким, уютным ароматом ребёнка. — Тебе не за что извиняться, — тихо сказала она. — Это не твоя вина, а только Беллатрисы. Ты бы ничего не смог сделать. Она либо убила бы тебя, либо обездвижила — и всё равно продолжила бы. — Но это не меняет того, что я стоял там и просто смотрел, — возразил он так же тихо. — Ты не просто смотрел, — покачала она головой. — Может, я тогда и была слегка отвлечена твоей тёткой и её ножом, но я видела тебя. — Перед глазами снова всплыло его лицо — бледное, болезненное; то, как он стоял, будто сжался под грузом происходящего, в то время как её крики наполняли комнату. Как бы они ни ненавидели друг друга в Хогвартсе, Гермиона всегда знала: он не хотел, чтобы это случилось с ней. Теперь, когда они были друзьями, она не сомневалась — чувство вины его не отпускало, хотя должно было. Он уже извинился — искренне, по-настоящему, и главное — доказал, что изменился. — Ты слишком добра ко мне, Грейнджер, — прошептал Малфой, и его пальцы скользнули от её шеи к волосам, задевая длинную прядь. Сердце сжалось. — Нет, не добра, — её голос дрогнул, когда знакомые бабочки в животе, которым она пыталась не дать расправить крылья, вернулись с новой силой. — Я просто вижу тебя таким, какой ты есть, Малфой. Отличный друг Гарри и Джинни, справедливый член Визенгамота и министерства… и замечательный отец. Он долго молчал, глядя на неё. Когда заговорил, его слова прозвучали почти шёпотом: — Всё это ничтожно по сравнению с тобой, Грейнджер. С тем, какая ты. Она хотела опустить голову, спрятать пылающее лицо за локоном, но его рука уже была там — лёгкая, уверенная. Ладонь коснулась её подбородка, мягко приподняла вверх, заставляя встретить его взгляд. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Потому что он вдруг оказался совсем рядом. Так близко, что она чувствовала, как его дыхание касается её губ. А потом — и его губы. Лёгкое, почти неуверенное прикосновение, такое нежное, что сердце сжалось от боли и нежности одновременно. И Гермиона тут же забыла, о чём они вообще говорили.