Параллели

Утро впитывало в себя свежесть ночного дождя и теплую домашнюю уютность — тонкий запах кожи и ванили, что сохранялся на подушке после её сна. Воздух резал звук капель, норовящих разбиться об козырьки окон, а сверху тянулись плотные, хмурые тучи, тяжелые и мрачные, словно предвестники надвигающейся грозы. Сеул и правда не радовал погодой в последние дни, как будто так и намекал на то, что ничего хорошего в ближайшее время он не покажет. Сан открыл глаза самым первым из двоих в спальне. Несколько долгих мгновений он просто смотрел, как Даниэль спит — в его футболке, которую стащиал вечером, губы едва приоткрыты, словно в полусне, волосы сплелись в мягкий хаос на подушке, а её ладонь уютно покоилась на его груди, несмело чувствуя ритм его сердца. Она всегда искала его пульс своей рукой во сне, и эта привычка доневозможности умиляла. И хотя первое время сердце чуть ли не выпригывало от романтичности момента, сейчас уже это скорее воспринималось как приятная рутина, В этом спокойствии, в этой близости он находил то, что искал всю тяжесть айдольской жизни — тишину, безопасность, редкий покой. Это всё было в ней самой в этот момент. Настолько было тихо вокруг и в его душе в том числе, что он поймал себя на мысли: «Так, наверное, чувствуют себя люди, у которых наконец всё хорошо, и они просто наслаждаются собственной жизнью». Осторожно, чтобы не разбудить, он провёл большим пальцем по её брови, потом по едва заметной родинке на шее. Он знал каждую. Это была его личная карта сокровищ, которую никто не мог отнять. «Интересно, она знает, что у неё сердце бьётся в такт моего?» — подумал он, когда коснулся мизинцем ее шеи, случайно задев вену с пульсом, и это показалось ему таким глупым и пафосным, что он сам мысленно фыркнул. «Чёрт, я становлюсь героем тех самых дурацких дорам, над которыми мы с Ёсаном ржали до слёз.» Сан с улыбкой поморщился в нежной самоиронии признания собственной наивности. Осторожно соскользнув с постели, он почувствовал, как холодный пол пробегает по ступням, вызывая легкие мурашки, и, подошел к окну, оставив шторы приоткрытыми, впустил в комнату серое, шумное утро города, где уже начиналась своя, непрекращающаяся жизнь. Город за окном кипел своим ритмом — машины, крики, спешащие зонтики, запах мокрого асфальта, который просачивался около окна через уже повидавшие эту жизь защелки. Как будто этот мир не знал, что здесь, в этой комнате, происходило что-то настолько хрупкое и настоящее, что не должно быть потревожано внешним миром. Но сегодня у судьбы были свои планы. Позади парня послышался тихий вздох. — Сан-и… — её голос всё ещё хрипел от сна. Как и каждый раз, когда она крепко спала. — Почему ты встал? — Просто смотрю на город. Не верится, что ты здесь, в моей комнате. Похоже на сон, который сейчас рассеется, — он повернулся, тихо улыбаясь. — Не могу же я… так ужасно выглядеть от одной банки пива… раз ты думаешь, что ты во сне — пробормотала она, зевая, и зарылась глубже под одеяло, натягивая его на голову как капюшон. Сан слегка посмеялся. Умеет же состроить комедию на ровном месте. Из-под горы ткани донёсся её приглушённый голос: — Убери город. Он слишком громкий для моего недосыпа после всех часовых поясов. Сан продолжил тихо хихикать буквально себе под нос, подошёл и сел рядом на край кровати, оттягивая одеяло, чтобы увидеть эту слегка взъерошенную макушку. Тёплая кромка пододеяльника скользнул по его руке. — Принцесса, ты выглядишь великолепно. Как та самая гусеница из Алисы в Стране чудес, которая философствует на грибе, только без кальяна. Потому что сейчас ты звучишь как нелепый философ с важным видом, — странное сравнение пришло в голову, отчего он сам уже засмеялся на середине собственной фразы. — А у тебя есть кальян? — Тут же высунулась она, с внезапным деловым интересом, но с кривой ухмылкой, за которой сдерживался смех. — Нет. Но есть обещание, что ты не исчезнешь, как привидение, когда шоу закончится, — щелчок по высунувшемуся носу сопровождал до ужаса сладкую и романтичную фразу, которую парень сохранил в своей памяти с их последней общей поездки. Она приподнялась, села, подтянув к себе одеяло до груди, и сказала мягко: — Шоу закончилось. Но не мы. — Это звучит как-то самое обещание, так что ответ принимается, — Он кивнул, улыбаясь, и просунул свою руку позади ее спины, чтобы поближе притянуть к себе и самому подвинуться ближе, после чего поцеловав в темную макушку. — Пусть будет так, — тихо ответила она и прижалась лбом к его плечу, делая глубокий вдох, чтобы насладиться знакомым запахом и продлить момент уединения душ. Они сидели так несколько минут, пока телефон на тумбочке не завибрировал. Экран мигал сообщением от менеджера группы. Менеджер Ким, 09:47: Собрание в офисе. Срочно ты должен приехать. Руководство хочет обсудить выпуск клипа и финальные договорённости с каналом. Сан нахмурился. Сообщение было коротким, как выстрел. «Собрание. Срочно». Он почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, хотя в комнате было тепло. Его пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. «Не сейчас. Только не сейчас, чёрт возьми». Он слишком хорошо знал этот тон. Недовольно опустив телефон, Сан закрыл глаза и запрокинул голову назад, грузно выдыхая набранный воздух в легкие, после чего низким голосом негромко пробормотал: — Кажется, нас ждут новости. Даниэль подняла голову, уже выискивая глазами ответ на лице своего парня. — Что-то плохое? Он слегка пожимал плечами и избегал встречи взглядами, пытаясь скрыть тревогу, но начинал заминать собственные пальцы, выискивая щелчок, что являлось его нервной привычкой: — Не знаю. Но если собирают всех в срочном порядке в выходной — значит, не ради кофе и кексов. Она прикусила губу, уже опуская взгляд вниз, потому что саму начали пытать догадки настоящий причины такого раннего сбора. — Ты думаешь, они… видели что-то у нас вчера? «Почему вдруг так страшно?» Сан задержал взгляд на ней. В этом взгляде было что-то новое — спокойствие, граничащее с упрямством. — Даже если да — мне всё равно, что они там увидели. Я не дам нас в обиду, — он отчеканил свои слова, выделяя общее местоимение в последней фразе, намекая, что он защитит их союз любой ценой даже в битве против собственного менджмента. Он произнёс это уверенно, но внутри что-то дрогнуло. Он слишком хорошо знал, как работает индустрия: одно движение — и все уже сеют слухи, слухи превращаются в статьи, статьи — в заголовки, а заголовки — в оружие. И если пока никто не узнал — значит, это только вопрос времени. В его голове пронеслась мысль, что любое оружие может повредить даже самую крепкую любовь, если не удержаться. В памяти всплывали слова родителей, их сомнения и нравоучения, которые как назло звучали как навящивые голоса в собствненной голове… — Я поеду с тобой, — сказала она, решительно откидывая одеяло от себя и спуская ноги на пол. — Нет, — он коснулся её руки, пытаясь скрыть собственное волнение, потому что хотелось и остаться с ней рядом, взять с собой, но не хотелось показать собственную уязвимость там, где он должен сам разбираться со своими проблемами. — Не нужно. Отдыхай, твое тело слишком устало. Если всё в порядке — я позвоню. Если нет… тоже позвоню. Она нахмурилась, но глаза её всё ещё были ласковыми. — Санни, не начинай, — она пристально посмотрела на него, и ему показалось, что она видит все его страхи насквозь. — Твоё правое веко дёргается. Оно всегда дёргается, когда ты врёшь, что всё в порядке. Мы же не прячемся от своих сотрудников, верно? Значит, твои идиотские совещания — это часть пакета. Я готова к бесплатному приложению, пусть оно и не дает никаких плюшек. Он вздохнул, сжав её пальцы в своих. Глаза предательски затупились в пол, как будто он как пятилетний мальчишка сейчас оправдывается за глупости тех людей, которые ему дороги, но это не отменяет факта дискомфорта. «Как она хорошо уже выучила даже повадки моего тела». — Я не прячу нас. Просто не хочу, чтобы ты не видела, как я ругаюсь с руководством. Это не самое красивое зрелище. Даниэль довольно усмехнулась. — Опоздал. Я уже видела, как ты воевал со шторами в Лос-Анджелесе и проклинал кондиционер на корейском. После этого меня ничем не испугаешь. Он не удержался — довольно рассмеялся, слегка мотнул головой, будто выбрасывая все свои сомнения из головы, и нежно поцеловал её в висок, отчего Дани прижалась к нему сильнее, обхватывая маскулистую руку обеими руками. — Хорошо, висящая на мне коала. Тогда собирайся. Если переживём это совещание — свожу тебя в ресторан на крыше, помнишь? Тот, с видом на реку Хан, что я тебе присылал, — Сан кивнул, бросил взгляд на часы, потом — на неё, и увидел одобрительные кивки с расплывающейся улыбки. — Договорились! «Вот чего я всегда хотел — не громких сцен, не оваций, а именно этого. Чтобы утро начиналось с её голоса, а день — с обещания «договорились». И если кто-то посмеет это забрать, он превратится в того самого монстра, которым его всегда пугали праведные статьи в сплетнических пабликах, пытаясь убедить, что его доброта — это лишь образ и напускная пыль в глаза фанатам. Он посмотрел на её смеющиеся глаза и поймал себя на мысли, что ради этой улыбки он готов на всё. Даже на войну.

***

Сеул будто еще сильнее потемнел, когда они вышли из здания общежития. Дождь перешёл в мелкую морось, лобовое стекло машины покрывалось бесконечными каплями. Сан вёл, молча глядя на дорогу. Даниэль сидела рядом, в его темно-синем худи, с заколотыми в небрежный пучок волосами и серых трениках, которые брала с собой — выглядела всё еще сонной, но спокойной. — Если бы кто-то сказал мне пару месяцев назад, что я поеду на встречу с вашим менеджментом на счет нашего клипа в твоем худи, в твоей машине и прямо из твоего дома – я бы не поверила, — усмехнулась она, глядя в окно. — Хочешь — поменяемся одеждой? — Сан мельком взглянул на неё, намекая, что сегодня на нем черное худи, которое Даниэль привезла ему из Лос-Анджелеса. — Нет уж, — она улыбнулась. — Оно слишком удобное, чтобы отдавать. И мне теперь очень идет, да и вся моя одежде в отеле, а эту черную толстовку я уже переносила. Он протянул руку, нашёл её ладонь и коротко сжал, после чего, когда на светофоре загорелся красный свет, поднес ее к своему лицу и нежно поцеловал костяшки тонких пальцев. Ни один из них не произнёс больше ни слова до самого офиса. Больше он не отпускал ее руку.

***

Здание компании встретило их привычными ледяной ровностью белого света, холодом стекла и металла, громкими звуками репетиций. Всё было до боли знакомо: ресепшен, запах кофе, приглушённые шаги менеджеров в коридорах, постеры с туров. Но сегодня знакомый мир под натиском принесших эту парочку туда событий сжался, стал тесным и душным, будто воздух наполнился свинцовой пылью, отчего в груди сжимало легкие. Менеджер Ким ждал их у входа в переговорную, его поза была неестественно прямой, и он нервно поправлял очки на переносице. — Сан, рад, что ты вовремя. Даниэль, доброе утро. — Он кивнул, взгляд короткий, оценивающий. — Руководство было уверено, что вы как раз приедете вместе. Нужно было, чтобы вы оба присутствовали. — Оба? — переспросил Сан, и его голос прозвучал громче, чем он планировал. «Они знали. Конечно, знали. За нами следят, как за лабораторными крысами». — Вы уже знали наверняка, что мы приедем вдвоем? Но при этом не написали этого в сообщении? Ким лишь молча кивнул, его лицо оставалось непроницаемой маской. — Просто зайдите. Белые стены, такой же белый глянцевый стол, аккуратные стопки папок с логотипом агентства по середине, такие же белые. Всё дышало стерильностью операционной, будто здесь не обсуждали судьбы людей, а проводили вивисекцию репутаций. Комната была полна людьми, некоторые из которых были не знакомы парню. За длинным столом — целый синклит: представители лейбла с каменными лицами, пиар-отдел с натянутыми улыбками, менеджмент шоу и нервный координатор от стримингового сервиса, как ему представили всех присутствующих. На большом экране — стоп-кадр с последнего эпизода: пара, застывшие в движении. Сан держит Даниэль за талию, а её взгляд, полный доверия и чего-то ещё, как ему казалось, устремлён прямо в его глаза. Австралийка инстинктивно напряглась. Сан заметил, как её пальцы под столом начали слегка дрожать, и ему дико захотелось сжать их, сплести в замок, чтобы ничто не могло разомкнуть, и дать ей спокойствие, потому что знал, что только из-за него сейчас у нее внутри нарастает тревога. Но он лишь сжал собственные колени, чувствуя, как десятки глаз впиваются в них, словно булавки. — Рад, что вы пришли, — произнёс один из топ-менеджеров, мужчина лет сорока с галстуком, затянутым так туго, будто он вот-вот перережет дыхание. Странно, что на этой встрече не было главы компании, который обычно присутствовал на встречах с мемберами. Серьезный дядя в костюме не улыбался — просто сложил руки на столе, как судья перед вынесением приговора. — У нас отличные новости: рейтинги проекта снова взлетели. Международная аудитория в восторге. Вы — тренд. — Вы видите, — подхватил главный продюсер шоу, жестом указывая на экран, — реакция аудитории превзошла все ожидания. Вирусный эффект, рекордные просмотры. Ваша пара — огонь, как говорят в комментариях. На экране замелькала нарезка: их самые откровенные сцены из номера, слитые в единый вихрь эмоций, а затем — подборка комментариев из сети. Сотни восторженных сообщений, твиты, фанатские арты, где их лица были слиты в поцелуе. #Saniel, #ParallelHearts, #ChemistryGoals — хэштеги вспыхивали один за другим, как новогодние гирлянды. Пара одновременно заулыбалась, будто расслабляясь от увиденных восторженных реакций в сети. В сердцах бушевал трепет от увиденной поддержки со стороны фанатов и аудитории. Они мельком повернулись друг к другу, от чего еще сильнее расплылись в улыбке и слегка смутились. Как будто все шло как по маслу. И в этот момент наступила та самая, оглушительная пауза, которую Сан научился распознавать за годы — пауза перед ударом. Голос поднял менеджер Ким, и он прозвучал, как похоронный колокол. — Но с корейской публикой… сложнее. Он нажал кнопку на пульте. На экране появились скриншоты комментариев. «Они перегибают палку с этим флиртом, это вульгарно.» «Почему Сан так к ней прикасается? Словно она его.» «Будет отвратительно, если окажется, что у него роман с иностранкой.» «ATEEZ потеряют фанатов, если он продолжит эти похабные танцы.» Холодная волна прошла по спине Сана, сковывая каждую мышцу. Он смотрел в экран, чувствуя, как внутри что-то медленно и необратимо сжимается в тугой, болезненный комок. В это же время он видел, как краем глаза Даниэль пытается распознать на экране что-то знакомое, но ее лишь взгляд вопросительно вопрошает ответы на перевод с комментариями, после чего представитель стримингового сервиса подсаживается ближе к ней и на ухо пересказывает смысл того, что на экране. Улыбка с её лицо медленнно стекает, а глаза теряют привычный блеск, медленно погружаясь в тоску и разочарование. «Вот она, обратная сторона нашей химии. Яд, упакованный в восторженные хэштеги». Менеджер Ким сделал паузу, давая этому самому яду впитаться под кожу двоих, и перевёл тяжёлый, обвиняющий взгляд на Сана. — Вместе с этим… возникает серьёзный риск. Мы должны понимать, насколько эта «химия» — профессиональная, а не личная. Где проходит грань, которая будет сдерживать потоки сплетен и негатива. Сана как будто окатило водой, отчего выпрямился, нахмурив брови. Его руки сами собой сложились на груди в защитной позе, а к горлу предательски начал подступать гневный ком. Но он знал как держать себя в руках – многолетняя выдержка и воспитание не повзоляли сорваться прямо здесь в этом кабинете и перед чужими представителями. — Мы партнёры по сцене для всех чужих, и сохраняем этот образ для камер, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кричало, хотелось сорваться на животный рык, словно защищая то самое, своё сокровище, которое он обрёл. — Мы просто стараемся делать номер живым и честным. Зрители чувствуют фальшь, а уж лучше сделать больше, чем получить критику за неискренность. В это же время Даниэль кивнула, и произнесла фразу, но ее голос прозвучал не так уверенно, как у парня: — Мы понимаем ответственность. Менеджер ATEEZ тяжело выдохнул, перелистнув пару бумаг, будто изучая медицинскую карту безнадёжного больного. Сан впервые заметил, что в комнате почему-то отстутствовал Сэм, менеджер Даниэль и по совместительству единственный представитель ее лейбла в этой стране сейчас. Подозрительно это всё дело, что его не уведомили видимо, для избежания веса в сторону Дани. — Откровенно говоря, ситуация… крайне деликатная. Мы не можем допустить, чтобы подобные спекуляции повлияли на имидж группы или на репутацию проекта. Поэтому — просьба держать дистанцию. Чёткую и видимую для зрителей. Сейчас она становится размытой для них. Ваши действия вызывают слишком большой шквал реакции в сети. Сан резко поднял глаза, и его взгляд встретился с холодным взглядом менеджера. — Размытой? — он не смог сдержать горькую усмешку. — У нас же групповые активности, интервью, планируется дуэт… Как вы представляете себе четкую дистанцию? — В кадре — можете сокращать ее для спекуляции вокруг вашей химии в работе, хотя мы всё равно отцензурируем последний выпуск на предмет вашего взаимодействия, — холодно отрезал генпродюсер шоу, человек с неуверенно бегающими глазами, на которого, было видно, «дяди сверху» надавили так, что он вот-вот треснет. — Но вне кадра… Меньше касаний. Меньше личных разговоров. Меньше «говорящих» взглядов на общих мероприятиях. Ты прекрасно понимаешь, о чём я, Сан. Он говорил ровно, почти безэмоционально, но в его голосе висела тяжёлая гиря — не просьба, а железобетонный приказ, хотя по внешнему виду он явно испытывал страх и смятение, и если бы вопрос нужно было решить кулаками, герцог севкрных земель уложил бы его на землю за секунду. — Это невозможно, контролировать даже собственный взгляд, когда мы рядом, мы же не роботы, — выдохнул Сан, и его пальцы впились в собственные бёдра. «Как дышать через раз? Как выключить сердце по расписанию?» — Вы знаете мои повадки, и как мне тяжело держать свои приступы любви в себе. Мы друзья для всех вокруг, а для своих мы уже пара! Невозможно отследить все взгляды вокруг, в конце концов! Пусть хотя бы мы не будем прятаться в индустрии среди своих! — И останетесь друзьями. Для всех, даже коллег по цеху, — вмешался другой, представитель пиар отдела, которого Сан видел впервые. Его голос был сладким, как сироп, но глаза оставались пустыми. Какой-то скользкий тип, пытающийся как бы защитить, но явно только для того, что выслужиться перед кем-то сидящим здесь в том числе. — Просто не нужно подбрасывать прессе дров. Мы не против ваших… отношений. Мы против скандалов. Ваши же команды с нами солидарны. Сан хотел сорваться, крикнуть, что их чувства — не «дрова», а нечто настоящее, хрупкое и важное. Но в этот момент Даниэль тихо, почти призрачно, коснулась его руки под столом. Она первой не сдержалась, и это даже помогло на секунду выпустить пар. Лёгкий, почти невесомый жест, всего на секунду. Но в нём звучало всё: «Не сейчас. Молчи. Будет только хуже». — Мы поняли, — сказала она ровно, глядя прямо на менеджера Кима, и далее повела взгляд по всем сидящим за столом, и в её внезапно ставшем стальным голосе было достоинство, которое заставило нескольких присутствующих отвести взгляд. — Мы профессионалы. Мы знаем, что делать. Но впредь подобные вопросы вы не смеете обсуждать без присутствия моей команды. Чертов с два, что я приеду сюда еще раз без представителя, и это будет не Сан. Пиарщик кивнул, не сводя с неё холодных, оценивающих глаз. «Вот же гондольер! Смотрит так, будто что-то может нам тут диктовать» — Хорошо. Мистер Сэм Холланд не был в зоне доступа, когда мы ему позвонили. Но, пожалуйста, убедитесь, что всё остальное остаётся вне поля зрения камер. Сейчас вы на пике внимания. Одно неверное движение, одна случайная улыбка не в тот момент — и всё, что вы с таким трудом построили, может рухнуть в одночасье. Сан неудовлетворённо кивнул, сжав челюсти так, что они заболели. «Чертовы клопы с мнимым самомнением размером с Юпитер! Рухнуть в одночасье! Они думают, что мы так просто сдадим свою любовь в оковы? Да никогда!». Остальное совещание длилось недолго, и касалось личных активностей Сана в ближайший месяц. Они подписали бумаги, обсудили расписание съёмок клипа, дату релиза. Всё выглядело идеально, отлажено, как швейцарские часы, но по лицам всех присутствующих в комнате явно было заметно, что никто не был доволен произошедшим. И, видимо, они будут еще пристальнее следить за парочкой и собирать на них всю возможную информацию, тчобы вставить палки в колеса. Когда они вышли из переговорной, за спиной у них остался не просто офис, а целая индустрия, которая только что официально объявила их чувства вне закона. Снаружи — идеальная пара. Внутри — два человека, которых только что приговорили к тихой, невидимой миру казни. Как жить, когда даже в свободное от камер время ты не можешь поцеловать, обнять любимого человека? Когда они вышли в общий холл, Сан почувствовал, как грудь будто сжимает стальной обруч. Ему хотелось закричать — не на них, не на систему, а просто в пустоту, сбросить всю злость на несправедливость этого мира и собственную беспомощность в нем. «Как будто быть честным — уже преступление в этой стране». Он шагал вперёд, не глядя по сторонам, и только услышал за спиной тихий голос Даниэль: — Эй, Сан-и… Он обернулся. Она стояла с опущенными плечами, держа в руках папку со сценарием, который им выдали для ознакомления. Её глаза блестели — не от слёз, а от усталости, которая вмиг свалилось на ее хрупкие плечи после тяжелого разговора. — Они правы, — сказала она тихо. — Если фанаты узнают, будет хуже. Он смотрел на неё несколько секунд, не до конца осознавая сказанных слов, но разум быстро восстановился, и коротко усмехнулся, наклонив голову — не от радости, а от бессилия. Даниэль не виновата в системе, не виновата в менталитете индустрии, которая отличалось от ее родной, и уж тем более не виновата в давлении, которое оказали на них, как будто скинув целый поезд проблем на их спины. — Добро пожаловать в Корею, Дани, – он лишь развел руки, не понимая, что ответить на ее согласие с решением менеджмента. Мысль ограничений во взаимодействии звучала логичной, но не в тот момент, когда сердце горело от чувства досады и злости. Она смотрела на него со взглядом полного растерянности и страха, нервно сжимая края папки и прижимая ее к своей груди. Сан смотрел на нее и понимал, что даже с его защитой она все равно может находиться в опасности в Сеуле. — Я подозревала весь этот разговор и их решение. Я не умею притворяться, что ты для меня просто коллега, но другого выбора для спокойного существования у нас просто нет, если мы хотим хотя бы выходить на улицу вместе в твоем городе — Пойдем, — сказал он глухо, быстро сокращая дистанцию и сплетая их пальцы, чтобы дальше потянуть к дверям выхода. — Не хочу больше тут находится. Они вышли из здания под гул дождя — того самого, которого он наблюдал утром из окна своей спальни. Тяжёлые капли били по асфальту, отражая красные стоп-сигналы машин. Воздух пах металлом и мокрым бетоном — как будто сам город пытался смыть их раздражение, но всё еще напоминал про суровость каменных джунглей и их законов. Сан шёл к машине быстро, молча. Под зонт не стал становиться — будто хотел, чтобы дождь остудил гнев, растекшийся под кожей и все еще хранивший всё его тело в напряжении. Даниэль догнала его через пару шагов, укрыв их обоих под своим зонтом. — Санни, — тихо сказала она, — пожалуйста, не молчи. Он резко остановился. В его взгляде было слишком много всего сразу: обида, усталость, глухая злость. — Я просто… — выдохнул он, бродя взглядом по окружающей улице, стараясь ухватиться за что-то, чтобы поймать концентрацию — не понимаю, как так можно. Они ведь сами продали миру эту «химию», утвердили ее на репетициях. Сняли, выложили, подняли рейтинги. А теперь говорят — не трогай, не смотри, не дыши рядом. — Это часть игры, — мягко ответила она. — Это не игра, — сорвалось у него. — Это наша жизнь. Наши чувства. Почему кто-то должен решать, с кем я могу быть счастлив, а с кем — нет? Я не хочу быть чьей-то игрушкой, и уж тем более, чтобы они давали мне указания, кого я могу любить и как. Он сжал кулаки, глядя куда-то в сторону проезжающих машин. Голос дрогнул, стал хриплым: — Я столько лет строил карьеру, старался быть правильным, дисциплинированным, «примерным айдолом». И теперь, когда впервые чувствую себя живым, мне говорят — «держи дистанцию»? Даниэль шагнула ближе, опустила зонт чуть ниже, чтобы капли не попадали ему на лицо. — Посмотри на меня, — попросила она. Он поднял глаза, в которых осталось теперь только отчаяние. Его губы сжались в тонкую полоску, а кулаки уже болели от напряжения, которое создавали пальцы в ладонях. — Это несправедливо, я знаю. Но, может, это — то, к чему я уже привыкла. В той же Америке мне приходилось скрываться не от фанатов, а от себя. Здесь — хотя бы причина красивая, чтобы скрываться от людей, – Она слабо улыбнулась, подходя ближе и поглаживая его по руке. — Они просто хотят нас защитить, Сан. От слухов, от заголовков, от того, что всё рухнет, не успев начаться. Он покачал головой, нервно выдыхая. В голосе было столько сомнения и недовольства, что он сам не заметил, как в конце оборвался совсем без звука, а в груди предательски сжимался ком. Он мог сдерживать свои эмоции до последнего, но когда дело доходило до любимых – даже такая скала, как Сан, сдавался под натиском. — Но так ли мы живём, если не можем даже держать друг друга за руку на улице? — Иногда, — она дотронулась до его щеки, — чтобы сохранить то, что важно, приходится не выставлять его на витрину, а хранить в своем маленькой потаенном подвале. Пусть пока это будет наше. Только наше. Она произнесла это спокойно, без какого-либо давления, но каждое слово врезалось в него как клятва. Он смотрел на неё, и впервые за всё это время понял, о чём тогда говорили его родители — за семейным ужином, с тревогой и сомнением. «Они просто боялись, что любовь под прожектором обуглится быстрее, чем расцветёт, а видимо оказалось наоборот – она раскрылась только сильнее со всеми несовершенствами». Он посмотрел на неё — в руках у неё всё ещё была папка, а на лице то самое упрямое выражение, будто если кто-то сейчас скажет хоть одно лишнее слово, она швырнёт в него этой папкой. Сан глубоко выдохнул и протянул руку, пряча её пальцы в своей ладони, накрывая краем рукава толстовки, но так, чтобы это видел только дождь. — Ладно. Пусть пока мир подождёт. Она улыбнулась и кивнула. — Поехали отсюда, — сказал он просто. — Куда? — Куда глаза глядят. Или туда, где можно спрятаться среди всех. Они укрылись под одним зонтом, шагая бок о бок по мокрому тротуару. Город вокруг шумел, спешил, не зная, что под этим крошечным куполом прячется что-то, за что стоит бороться. В отражении витрин Сан мельком увидел их силуэты рядом — и вдруг понял, что даже если им придётся играть в прятки с целым миром, он всё равно выберет эту игру, лишь бы она не закончилась слишком быстро. Офис остался позади — вместе со всеми «пунктами поведения», «рекомендациями» и тем, как ему между строк намекнули, что любить кого-то вроде Даниэль — ошибка.

***

Через десять минут они уже петляли по Сеулу в его машине. На нём — капюшон, бейсболка и маска, превратившие его в подобие ниндзи. На ней — широкие очки и кепка, волосы убраны в неопрятный пучок, из которого упрямо выбивались пряди. Оба выглядели так, будто сбежали с секретной миссии и теперь прячутся от Интерпола или настоящих наемных охотников за головами. — Мы выглядим, как два беглых агента спецслужб каких-то, — фыркнула она, глядя на свое отражение в боковом зеркале. — Только без крутых трюков и с одним пистолетом на двоих. И то, игрушечным из твоей комнаты. — Ага, прямо как Мистер и миссис Смит, — парировал он, не отрывая взгляда от дороги, но уголки его глаз сморщились от улыбки. — Только Брэд Питт никогда не носил маску с единорогами, которую ему подарила на день рождения на фансайне назойливая фанатка. Пришлось в ней уехать. Даниэль звонко рассмеялась, мгновенно осознавая игру слов. Смех был лёгкий, как летний дождь — короткий, но оставляющий след. В этот момент он снова поймал себя на том, что готов слушать этот смех бесконечно, даже если впереди — только шум улиц и пробки. И так он признавался себе каждый раз, когда она смеялась с его шуток, «Вот он, — подумал Сан, — тот самый звук, ради которого я готов слушать лекции менеджера Ким о приличиях до седых волос». — Только ты вряд ли возьмешь мою фамилию, если соберешься на мне жениться, — она довольно усмехнулась, бросив на него быстрый, лукавый взгляд. «А если соберусь?» — пронеслось в его голове со скоростью света, опережая здравый смысл. — Почему это «если»? —приподнял он уголок губ, играя с огнём и наслаждаясь его теплом. — Может быть «когда»? Он сказал это с улыбкой, не вкладывая особого смысла, просто подхватывая её игру. Но фраза, вырвавшись на свободу, вдруг налилась свинцовой тяжестью для девушки и зависла в воздухе между ними, как запах грозы перед ливнем. Даниэль рассмеялась снова — но на этот раз звук был другим, каким-то стеклянным и неловким. Улыбка на лице дрогнула, рассыпаясь, словно от холодного ветра. Взгляд, ещё секунду назад сиявший озорством, ушёл вглубь себя, стал отрешённым, как окно в пустой квартире. Машина продолжала ехать, гул шин по мокрому асфальту назойливо заполнял паузу, которая растягивалась, как жвачка. — Санни… — наконец произнесла она. — Не торопись. Он повернул голову, не сразу поняв. «С чем? С манёвром? С выбором музыки? С чем?!» — С чем именно? – он решил уточнить, быстро повернув голову в сторону пассажирского, скрывая легкое волнение за улыбкой, но рука предательски уже начала ерхать по рулю. — С нами, — тихо выдохнула она, чловно эти два слова стоили ей невероятных усилий. — С мыслями. С планами. С этим «когда». Он нахмурился, взгляд снова прилип к дороге, но теперь он видел не её, а разметку, которая казалась ему вдруг предельно ясной и простой. «Прямо. Всегда прямо. Никаких поворотов без указателя». — Я не говорил это всерьёз. Просто… флирт, — он попытался отшутиться, но фраза вышла плоской, как спущенная шина. Это всегда выдавало его, когда он пытался скрыть свою неудачу. — Знаю, — она покачала головой, и её пальцы бессознательно начали теребить край толстовки. — Но понимая твою напористость, иногда становится страшно. Ты строишь будущее, как... Сонхва лего — стремительно, яростно, этаж за этажом. А я… я всё ещё проверяю, не шаткий ли фундамент. Пауза снова растянулась, став почти осязаемой. За окном проплывали уличные вывески, слегка зеленые с легкой желтизной от идущей осени деревья, кто-то перебегал дорогу, проклиная непогоду. Всё вокруг казалось до смешного обычным — и именно в этой обыденности им обоим вдруг стало дико тревожно за собственное будущее. «Блять, почему весь мир может жить нормально, а нам было суждено скрываться в гребаных масках и быть осторожными идиотами, чтобы не наломать дров, от которых может сломаться жизнь обоих, потому что теперь каждый не знает, как жить эти отношения?» — Я просто… — она сглотнула комок, который внезапно подкатил к горлу, подбирая слова, острые и неуклюжие, как осколки. — Только начала привыкать к тому, что всё это — реально. Что мы вместе, и во мне растет любовь к тебе. Я не хочу портить момент разговорами о будущем. Оно кажется таким… далёким, зыбким. А я не уверена, что готова смотреть туда, если честно. Там… там может быть иначе, пусто. Голос дрогнул на последних словах, став беззащитным и хрупким. Сан невольно сжал руль так крепко, что костяшки его пальцев побелели, а губы непроизвольно снова сжались в одну линию. «Не пусто. Я его заполню. Всё, чем смогу. Своими поездками, звонками, дурацкими шутками, ночными стонами…» — Я понимаю, — мягко сказал он, очень осторожно подбирая будущие слова в своей голове, будто он сейчас держит силой голоса драгоценный хрусталь, который при лишнем движении может разбиться. — Я не строю никаких воздушных замков. Просто… мне нравится думать, что впереди у нас будет что-то хорошее. Хоть немного похожее, на хэппи-энд. Она не ответила. Только медленно выдохнула, и этот выдох был похож на падение той самой маленькой крепости, которую выстраивает, когда боится самого разговора. Она опустила взгляд в свои ладони, лежащие на коленях, будто надеясь найти в них ответы на все незаданные вопросы. Тогда он, не отрываясь от дороги, осторожно, почти с благоговением, потянулся и взял одну её руку в свою. Её пальцы были холодными. Его ладонь — тёплой и твёрдой. Они сплелись в замок, который не был ни обещанием, ни решением. Это был мостик. Тепло от его руки будто успокаивало, но внутри всё равно жужжала тревога, как назойливая муха, бьющаяся о стекло. Остаток пути она молчала. Смотрела в окно, на пролетающие вывески, на размытое отражение города в запотевшем стекле, в котором их две фиугры были всего лишь бледными пятнами, которые никто не замечал в быстро направляющейся машине. Сан иногда бросал на неё короткие, украдкой взгляды, но не спрашивал. Ему казалось, что если сейчас сказать хоть слово, этот хрупкий баланс, это шаткое перемирие, просто рухнет, как карточный домик в дурацком трюке. А после такого сложного разговора с менеджментом меньше всего хотелось, чтобы он смог создать пропасть между влюбленными душами. И всё, что оставалось между ними в тот момент, — это шум дождя, безжалостно бьющего по стеклу, навязчивый гул мотора и его рука, не отпускающая её пальцы, — якорь во внезапно ставшем бесконечно огромном и тревожном море. Они свернули на боковую улицу, где шум машин растворялся в густом коктейле запахов — жареного теста, острого перца и едкого дыма от гриля. Над головой, словно гирлянды забытого праздника, тянулись верёвки с бумажными фонариками, а воздух вибрировал от какофонии голосов и музыки — кто-то на углу, не обращая внимания на дождь, бренчал на расстроенной гитаре старую корейскую балладу. — Это не похоже на ресторан на крыше, — заметила Даниэль, когда Сан припарковался впритирку к заведению с потрёпанными пластиковыми стульями и ярко-красным, выцветшим от солнца тентом. — Я решил чуть сменить наш маршрут. Так и должно быть, — ответил он, поправляя бейсболку и натягивая капюшон, превращаясь в подобие заговорщика. — Ресторан будет вечером. А сейчас — миссия прикрытия. Агентам нужно раствориться среди простых смертных, чтобы начальники убедились в их способностях конспирации. Она фыркнула, подтягивая кепку так низко, что почти не видно было глаз. — Ладно, агент Чхве, ведите операцию. Только если меня отравят, я тебе припомню это сразу же в аду, как ты попадешь туда вместе со мной, потому что одна я умирать от остроты не собираюсь. Они устроились за столиком под тентом, который местами протекал, оставляя на пластике тёмные капли. Вокруг шипели сковороды, будто сердитые кошки, густой пар поднимался от кастрюль, официантки с почти сверхъестественной скоростью ставили на стол миски с дымящейся лапшой, кимчи и пельменями-манду. Сан с наслаждением втянул знакомые с детства запахи, с ловкостью взяв в руки палочки. «Вот он, пульс настоящей корейской жизни. Не прилизанный, не придуманный, а вот этот — жирный, острый, настоящий. Вкуснотища!». — Вот где настоящий вкус Кореи. Без шика и блеска, без камер, без модных трендов. Только ты, еда и желание выжить в этом гастрономическом аду. — И без дезинфекции, — пошутила она, поднося к лицу ложку супа с телятиной с преувеличенным подозрением. Она даже не поняла, как Сан успел так быстро заказать чуть ли не десять позиций разом, отчего стол уже начинал ломиться: кимчи, маринованные древесные грибы, оджингео-твигим, намуль и куча другого. Он рассмеялся, но его смех слился с общим гулом проездающих мимо мопедов, что он сам едва услышал себя: — Боишься микробов? — Боюсь, что потом все решат, будто я бессмертная, раз ем в таких условиях — она села удобнее и наконец взяла палочки, которыми, на удивление Сана еще в их первый совместный ужин, отлично владела. — Но если что, свалю всё на тебя. Скажу, что айдол под прикрытием соблазнил меня уличной едой против моей голодной, но пресной воли. — Конечно, мистер Смит возьмёт удар на себя, моя мисс Смит, — подыграл он, претворяясь, что слушает какие-то укаазния через микронаушник в ухе и показывает пистолетик из двух пальцев, пытаясь найти «угрозу» или «свидетеля». Она довольно улыбалась. — Господи, Санни, как ты можешь держать все эти образы с герцогом во главе! У тебя там в голове специальный отдел по производству субличностей? Он улыбнулся в ответ — тот самый редкий лисий взгляд, настоящий, который добирался до глаз, заставляя их щуриться, без тени сценического очарования. «Именно для этого момента я и терплю все эти совещания и указания». Впервые за долгое время они просто ели. Без оглядки на возможные камеры. Без обсуждения бесконечных съёмок. Без обязательных фраз о следующей встрече. Когда официантка, хмурая тётя с руками, привыкшими к жару, принесла им бутылки соджу и две таралеки с чачджаменом, Даниэль кивнула на неё: — Это входит в миссию прикрытия? Алкогольное разоружение противника? — Абсолютно, — сказал он, с ловким щелчком наполняя маленькие стопки. — Первый тост — за нормальный день. За день, когда можно хрустеть пластиковым стулом и не бояться, что это попадет в тикток. — За нормальный день простых смертных, — повторила она и чокнулась с ним, звон стекла был едва слышен под гам улицы. Соджу обожгло горло, но приятно — как будто подтверждая, что сегодня можно позволить себе быть просто людьми, с их простыми радостями и лёгким головокружением. — Ты первый известный парень, который зовёт меня не в лаунж или студию, а на лапшу в пластиковых мисках, — сказала она, откинувшись на спинку стула, всё еще слегка морщась от вкуса крепкого алкоголя. «И это самый честный поступок от меня для девушки тоже за последние годы». — До этого все жестко пытались впечатлить меня, соревнуясь, кто же приведет меня в самый пафосный ресторан и сделает самые красивые фотки для соцсетей. «Чёрт, а я же думал тогда позвать ее на первое свидание поесть омакасе, где был бы семизначный чек. Хорошо, что не позвал, получается». — Потому что только тут можно есть руками и не стесняться, если что-то капнет на футболку, — ответил он, ловко управляясь палочками с кимчи и древесными грибами, подхватывая затем маленькиц кусочек корейского перца. — А еще только тут никто не делает фото, когда ты чихаешь или у тебя слезятся глаза от острого. Здесь все равны перед лицом остроты корейского перца. Она рассмеялась, уже расслабленно, и её плечи наконец-то опустились, сбросив невидимый груз. — Серьёзно, Сан, если бы ты знал, как мне этого не хватало… Просто сидеть. Без вот этой всей вычурности. Без страха, что кто-то осудит. Потому что последние месяцы только и приходилось строить из себя кого-то. Умную, несгибаемую, всем довольную. Он посмотрел на неё, задержав взгляд чуть дольше, чем следовало. «А я люблю вот эту. С разлетающимися волосами, с каплей соуса на щеке, уставшую и настоящую». — Я рад, что могу тебе это дать. Хоть на один день. И ты не обязана быть такой со мной, потому что я люблю настоящую Даниэль под всеми этими образами. Она улыбнулась, но в её улыбке, как трещинка на фарфоре, мелькнула грусть. — Хотелось бы, чтобы таких дней было больше. Чтобы не чувствовать, что это — украденные часы. Он хотел что-то ответить, найти нужные слова, но в этот момент официантка с грохотом поставила перед ними новое блюдо — дымящиеся оладьи-паджон и дакбоккымтан, и мгновение ушло, растворившись в соблазнительном запахе кунжута, лука и чеснока. — Тогда, может, сделаем это традицией? — тихо сказал он, когда они снова остались вдвоём, в их маленьком уединении под шумной улицей. — Каждый раз, когда будем в одном городе, просто… исчезать. Без камер, без лишних слов. Только мы, уличная еда и твои вечные шутки про мою одержимость найти новый вариант клубничного торта. — Исчезать, — повторила она, пробуя слово на вкус, как пробовала бы новое блюдо. Оно было тёплым и уютным. — Мне нравится. Как будто мы создаём свой собственный, потайной мир. И на мгновение — всего на миг — она снова стала той самой девчонкой из их первых встреч, которая не боялась громко смеяться на людях и дразнить его за смешную интонацию в английском. После обеда они не спешили уходить, растягивая удовольствие, как последнюю карамельку. Даниэль допила свой напиток, банановое молоко, которое Сан заказал ей, чтобы запивать остроту, по-хозяйски вытянула ноги под столом и прикрыла глаза от блаженства. — Знаешь, — сказала она лениво, растягивая слова, — это, пожалуй, лучшее свидание, что у меня было. Даже несмотря на то, что я вся пропахла жареным перцем и чесноком. Сан усмехнулся, откидываясь на спинку хлипкого стула: — Отлично. Значит, теперь я официально победил всех твоих бывших. Парень, который подарил тебе аромат жареных кальмаров вместо духов. — Победил, — призналась она, приоткрыв один глаз. — Но не расслабляйся, мистер Смит. Камеры не дремлют, а у меня аллергия на долгие серенады. — Обещаю быть начеку, мисс Смит. И всегда иметь при себе запасную пару палочек для еды на случай внезапного нападения голодных репортёров, – он театрально положил руку на сердце и сделал поклон головой. Она рассмеялась, и этот смех, звонкий и беззаботный, снова сделал серый день ярче. Они вышли на улицу, где воздух, прогретый уже солнцем, пробивающимся сквозь тучи, смешался с ароматом уличной еды и свежестью после дождя. Сан поймал её ладонь — вроде бы случайно, будто просто помогал пройти по скользкой от влаги брусчатке. Она не отдёрнула руку. Её пальцы сплелись с его, и в этом жесте было что-то большее, чем просто помощь, — молчаливое согласие продолжать это «исчезновение» как можно дольше. — Что теперь? — спросила она, когда они свернули в тихий, почти дремавший переулок, где из открытых окон доносились запахи старой бумаги и свежесваренного кофе, а из-за приоткрытых дверей лавок виднелись груды книг и виниловых пластинок. — Теперь — культурная программа, — ответил он с самым что ни на есть серьёзным, почти профессорским видом, хотя глаза смеялись. — Агентам под прикрытием нужно вести себя естественно, а что может быть естественнее интеллигентного времяпрепровождения? Он открыл перед ней дверь старой книжной лавки, и их обдало волной тёплого воздуха, пахнущего пылью веков, кожей переплётов и горьковатым ароматом кофе. «Запах спокойствия», — подумал Сан. Хозяин, пожилой мужчина в потёртом до дыр свитере, лишь кивнул им, не отрывая взгляда от разваленного перед ним фолианта. Он видел тысячи таких же мелькающих лиц. — Удивительно, — прошептала Даниэль, снимая очки и протирая их о край футболки. — Никто не узнал. Ни одного взгляда, ни шёпота. — Никто и не узнает, — так же тихо ответил Сан, его плечи наконец-то расслабились. — Здесь слишком много историй, чтобы обращать внимание на нашу. Здесь книги — главные звёзды. Она подошла к полке, заставленной поэзией, и достала сборник стихов на английском, потрогав обложку, шершавую от времени. — Когда в последний раз ты читал что-то не из сценария или текста песен? — Вчера, — хмыкнул он, подходя ближе. — Инструкцию к новому фену. Очень драматичное чтиво. «Предупреждение: не сушите домашних животных». Я чуть не расплакался. Она фыркнула и бросила в него убийственный взгляд поверх раскрытой книги. — Невероятно. И это мой дуэтный партнёр. Мировая звезда, вдохновляющаяся бытовой техникой. Он подошёл вплотную, его плечо касалось её плеча. Он потянулся к соседней полке и вытащил оттуда винил в слегка потрёпанном конверте — редкое издание старого джазового альбома. — Вот, — сказал он, протягивая его ей. — Компенсация за мой плохой вкус в литературе, точнее, по твоим словам слишком приторный, раз я читаю романтические поэмы. Если вдруг соскучишься по моему обществу — поставь, и я буду звучать вот так. Грустно, блюзово и с лёгкой хрипотцой. Она улыбнулась, взяла пластинку в руки с такой осторожностью, будто это была хрустальная туфелька, а не кусок винила. — Пахнет ретро, ностальгией и слегка… самоуверенностью, — заметила она, проводя пальцем по конверту. — Зато узнаваемо, — парировал он и, чуть понизив голос до интимного, тёплого шёпота, добавил: — Пусть напоминае обо мне. Когда я снова буду далеко, и между нами будут не книги, а океаны. Он говорил это легко, почти шутя, но в его голосе проскользнула та самая, едва уловимая нота искренности, от которой у неё внутри что-то дрогнуло и беззвучно отозвалось эхом. «Он всегда так — прячет самое важное в шутку, как драгоценность в футляр из дешёвого пластика». Они ещё немного побродили между высоких полок, их пальцы иногда случайно встречались на корешках одних и тех же книг, как будто невзначай, но Сан намеренно преследовал ее как тень, украдкой вуылавливая прикосновения, а потом вышли, унося с собой тот самый винил в простом бумажном пакете, который теперь казался им самым ценным трофеем. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая кирпичные стены и асфальт в мягкое, медовое золото. Они остановились у уличного автомата с напитками, купили по банке холодного чая, открыли со звонким щелчком и уселись на деревянную скамейку в маленьком, уютном сквере. Перед ними, как живая картина нормальной жизни, гуляли дети с собаками, старик с безразличным видом кормил голубей, а за углом подростки обсуждали, какой же тренд в тиктоке им заснять. Всё было так просто, так обыденно, что начинало казаться почти сюрреалистичным после их постоянной жизни под софитами и камерами. — Так вот она какая, — сказала Даниэль после долгой, задумчивой паузы, наблюдая за мальчишкой, который с визгом гонял стаю голубей. — Настоящая жизнь в Сеуле. Если не быть публичным. Люди просто идут куда-то, живут, не притворяются, что они скрывают что-то. Не боятся, что на них уставят телефоны и будут преследовать до двери их собственного дома. Сан посмотрел на неё — на её профиль, освещённый закатом, на тень ресниц на щеке, — потом перевёл взгляд на банку в своих руках, с которой уже скатывались капли конденсата. — А я бы не поменял свою, — тихо признался он. — Со сценой, с музыкой, со всей этой суматохой. Я бы не смог. Но я бы добавил. Добавил бы чуть больше вот этого, — он кивнул в сторону всех этих обычных людей, которые жили без охраны, папарацци и безумных фанатов. «Добавил бы тебя в каждый такой момент». Она улыбнулась одним уголком губ — грустно, но искренне. — И меня, — добавила, будто считывая мысли из головы парня, так тихо, что это почти утонуло в шуме города, слегка толкая его своим плечом. — Добавь и меня в это своё «чуть больше». Он медленно повернул голову, поймал её взгляд, и в его глазах отразилось всё это уходящее солнце и она — одна, сидящая рядом на старой скамейке, с беззаботным лицом, которого он не видел уже очень давно, со времени их первых совместных ночей. — Тебя — особенно, — выдохнул он, и в этих двух словах было больше смысла и обещаний, чем в самых длинных речах, и очень быстро поцеловал в щечку. Маленькое исключение, которое он себе сегодня позволил в людном месте. Между ними повисла пауза — лёгкая, но ощутимая, как тонкая шелковая нить, натянутая между двумя сердцами. Как тишина между вдохом и выдохом, когда весь мир замирает в ожидании. Не нужно было слов. В этом молчании они дышали одним воздухом, одним моментом, глядя, как последние лучи солнца скользят по крышам домов, окрашивая их в цвет её волос и его надежд.

***

Они приехали уже к вечеру в тот самый ресторан на крыше, о котором Сан говорил ещё несколько недель назад, словно загадывая желание в будущее. Высокие стеклянные стены отражали бесконечные огни города, а за окнами расстилался Сеул — живой, дышащий организм из бетона и света. Вокруг не было надоедливых официантов в смокингах и костюмах. На их столике были только свечи и тарелки с дымящимся мясом прямо с гриля, несколько маленьких мисок с гарнирами и бутылка красного вина, в которой преломлялись отсветы неона. Только они, уже слегка пьяные от количества алкоголя за день. бездонное небо над головой и ветер, который трепал её волосы, словно завидуя их свободе. — Знаешь, — сказала Даниэль, поддевая кусочек мяса палочками с почти церемониальной осторожностью, — я втайне ждала, что ты меня поведёшь в какой-нибудь безумный лаунж, где надо улыбаться всем подряд и помнить, какой вилкой есть десерт. — Хотел, но не выдержал, — усмехнулся он, и в его глазах плясали озорные огоньки. — Решил, что заслужил хотя бы одно нормальное свидание с австралийкой, которую выгуливал почти два месяца, пытаясь показать ей Сеул с его лучшей, а не самой пафосной стороны. Она одобрительно кивнула, и её плечи наконец расслабились: — Идеально. Я, наконец, вижу Корею не из окна твоей дорогущей машины, а именно так. Он рассмеялся, глотнул вина, потом добавил, глядя куда-то за стекло, где город жил своей кипучей жизнью: — А я впервые вижу тебя не под дизайнерским аутфитом и сценическим макияжем, и самое главное, не идеальной картиночной версией, которую ты держала перед нами. А настоящую. Ту, у которой от ветра волосы встают дыбом, а на щеке остался след от подушки. «Он видит. Настоящую. Ту, что прячется за улыбками и уверенностью. Боже мой! Почему этот парень такой проницательный? Я не была готова к такому… » — пронеслось в голове у Даниэль. — И какой я тебе сейчас кажусь? – Она чуть нахмурилась, но уголки губ дрогнули в кривой улыбке, которая всегда проявлялась, когда она хотела скрыть собственное умиление. — Честной. — Он не раздумывал. — Немного уставшей от работы, немного взбешеной от моих дурацких шуток, но… настоящей. — Это почти как комплимент, — ответила она, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Это признание, — тихо сказал он, и эти два слова прозвучали громче любого признания в любви. Она опустила взгляд, сделала вид, что занята едой, хотя комок в горле мешал глотать. Между ними повисло молчание, но не неловкое, а скорее тёплое и обволакивающее души, как хорошее вино, которое было разлито по их бокалам. Снаружи город мерцал, словно подслушивая их разговор, затаив дыхание. Через несколько минут Даниэль откинулась на спинку стула, глядя на панораму, которая захватывала дух. — Всё-таки невероятный город. Смотри, — она показала на реку, — будто вены, по которым течёт свет вместо крови. Сан смотрел не туда, куда она указывала. На её лицо — освещённое мягким светом неона, в котором отражался весь город, каждый огонёк, каждый лучик. «Вот он, самый красивый вид в Сеуле». — Да, — сказал он после паузы. — Свет живой. Как ты. Она усмехнулась, но её голос вдруг дрогнул, став хрупким, как тонкое стекло: — Иногда мне кажется, что я не живая. — Почему ты так говоришь? — Его голос стал тише, бережнее, и н поднял брови, отложив палочки. Она замолчала, долго смотрела на своё размытое отражение в стекле, на незнакомку в своих глазах. — Не знаю. Просто… будто всё это не со мной. Концерты, съёмки, интервью. Люди аплодируют, улыбаются, но я не чувствую, что это всё искренне для меня. Всё как в кино, только не моём. Я просто актриса, которая забыла, где заканчивается роль. «И только с тобой я вспоминаю, кто я на самом деле. И это самое страшное», — добавила она мысленно. Сан наклонился чуть ближе, не перебивая, давая ей говорить, выплёскивать ту боль, которую она так долго носила в себе. — Ты же сама говорила, что буквально с детства мечтала об этом. Ты рассказывала мне это еще, когда мы только познакомились — Да. — Она кивнула, сжимая салфетку в кулаке. — И получила. Только вместе с этим пришла пустота. Как будто я должна быть идеальной Даниёль Смит, певицей, примером, брендом. А быть просто Дани — уже нельзя. Он слушал молча, чувствуя, как в груди поднимается тихое, горькое сочувствие — то самое, которое невозможно выразить словами, которое можно только прочувствовать кожей, сердцем, душой. Она улыбнулась, но улыбка получилась грустной, вымученной годами притворства: — С тобой всё иначе. С тобой я не думаю, как я выгляжу, что скажу, правильно ли улыбаюсь. С тобой я просто… есть. И это пугает больше всего. Он выдохнул, понимая, что весь день, может, и все их знакомство, её сопровождает один и тот же страх, чьи корни растут сильно глубоко, и он пока не может до них добраться, только держать её за руку, пока она сама их не покажет и не позволит, как самый глубокий сорняк, вырвать. — Пугает, потому что это по-настоящему? — тихо спросил он. — Потому что если я тебя потеряю, — прошептала она, и её голос сорвался, — я снова стану пустой. Вернусь в тот вакуум, где всё — игра. Я не думаю, что буду готова снова кому-то обнажить свое сердце, кроме тебя. Сан сжал кулаки под столом, чтобы не потянуться к ней сразу, не прижать к себе и не пообещать то, что пока не может гарантировать наверняка. Но он мог дать слово. И он его дал. — Тогда не теряй, — произнёс он спокойно, почти шёпотом, но с такой твёрдостью, что дрожь в её руке стихла. — Я никуда не ухожу. Она посмотрела на него с тем же выражением, каким смотрят на человека, который сказал слишком правильные, слишком красивые слова, чтобы быть правдой. — Даже если придётся притворяться большую часть времени? Носить маски, прятаться, лгать всем вокруг? Он кивнул, не моргнув. — Если это цена — я заплачу. Без сожалений. Но ты не исчезай из моей жизни. Ты — моя единственная правда во всей этой лжи. Даниэль сделала вдох, как перед прыжком в тёмную воду, и тихо сказала, заключая сделку с самой собой и с ним: — Ладно. Но когда всё это закончится — шоу, клипы, контракты — обещай, что мы снова вот так просто сядем где-то и будем смотреть на город. Без камер. Без масок. Просто мы. Он усмехнулся, взял её ладонь — холодную, дрожащую — и поднёс к своим губам. Его поцелуй на её коже был горячим, как обещание. — Обещаю. Только в следующий раз я выберу место, где не нужно маскироваться под шпиона. Может, просто у меня дома. С пиццей и дурацким фильмом. Она рассмеялась, но глаза её блестели — от навернувшихся слёз или от отражённого света города, он не знал. И не важно было. Они молчали. За стеклом город мерцал, как живая, дышащая карта вселенной, созданной специально для них двоих. Где-то далеко, на горизонте, гремел гром, предвещая скорый дождь, но здесь, на крыше, было тихо и безопасно. И Сан подумал: «Если это и есть буря — пусть она бушует хоть каждый день, лишь бы она была рядом со мной. Лишь бы её рука была в моей руке». Он наклонился, и их губы встретились в поцелуе — не страстном, не жадном, а мягком, почти осторожном, как клятва, произнесённая без слов. Как печать на договоре, который они только что заключили. Внизу продолжал гудеть город, спешащий, равнодушный и прекрасный, а на крыше два человека, наконец, позволили себе перестать притворяться. Позволили себе просто быть. Двумя одинокими звёздами, нашедшими друг друга в бесконечной ночи.