Параллели

За месяц вынужденной разлуки, навязанной им стерильными стенами офиса, эта парочка вопреки всему освоила извращённые прелести отношений на расстоянии. Они превратили тысячи километров между Сеулом и Сиднеем в игровое поле для намёков, обещаний и тихого неприличного безумия. Самым неожиданным и пьянящим открытием для Сана оказался секстинг. Честный, откровенный, лишающий рассудка. «Чёрт, — думал он, лёжа ночью в постели и глядя на светящийся экран, — я же айдол. Меня должны учить улыбаться, а не разбираться в оттенках кружевного белья и изучать новые позы из Камасутры». Он никогда не подозревал, что его может так заводить размытое фото голого тела в предрассветных сумерках её спальни, где силуэт упирался в зеркало; короткое, десятисекундное видео, снятое ею из ванной, с каплями воды на кафеле и её смущённым смехом; или просто картинка её оголённой спины на фоне сиднейского окна. Это был их тайный язык, их личный словарь желания. Количество грязных, откровенных и просто бытовых выражений, которые он узнал на английском за этот месяц, легко переплюнуло все его предыдущие попытки выучить язык. «Оказывается, «thighs» — это не просто слово из песни, а целая философия», — с глупой улыбкой думал он, получая очередное сообщение. Этот поток грязных сообщений, сексуальных видео, голых фотографий во всевозможных позах возбуждали его так, что почти каждый день перед снов он проходился по перепискам снова, и все заканчивалось одинаково — пульсирующим членом, активно работающему рукой и использованными влажными салфетками, которые теперь постоянно хранились на прикроватной тумбочке. Их вынужденное заточение совпало с релизом клипа на заглавную песню третьего эпизода — тот самый номер, который они выстрадали в многочасовых репетициях. Реакция была, как ураган. Фанаты ликовали, просмотры били рекорды, а трек уверенно врезался в мировые чарты и держался там, как будто ему там и место. Все говорили о химии. О том самом пронзительном моменте, где Сан, облачённый в образ дьявольского падшего ангела с горящим взглядом, пытался утащить в своё светлое царство хрупкую балерину-дьяволицу в черном — Даниэль, чья уязвимость в кадре казалась почти осязаемой. Этот отрывок гулял по соцсетям, обрастая мемами, восторженными постами и, конечно, ядовитыми комментариями. Но чаша весов склонялась в их пользу — мир сходил с ума по «Saniel». Дважды за этот месяц их орбиты ненадолго пересеклись на этой огромной планете. Первый раз — в Неаполе. Даниэль прилетела на показ Dolce & Gabbana. Итальянский бренд, присмотревшись к молодой, стильной и набирающей обороты певице, пригласил её на презентацию весенней коллекции. Когда Сан узнал об этом, он чуть не устроил международный скандал с обоими менеджментами, мол, почему без его уведомления. Через своего менеджера он обрушился на корейское представительство бренда с настойчивыми, почти паническими звонками: «А мы будем сидеть вместе? А нам подготовят парные аутфиты? Чтобы мы сочетались, создавали единый визуальный ряд!». Всё это он, конечно, маскировал под прагматичный маркетинг: «Вы же понимаете, у нас только что вышел клип, нужно поддерживать интерес у мировой аудитории, синергия!». Но его менеджер, Ким, лишь тяжело вздыхал в трубку, прекрасно понимая, что вся эта «синергия» пахнет не стратегией продвижения, а отчаянной попыткой влюблённого парнишки просто быть рядом с любимой девушкой. И чудо случилось. С разрешения обоих менеджментов, вымученным после долгих переговоров, им было позволено выйти вместе на пресс-вол и занять места рядом. Но это была не победа, а капитуляция с условиями. Им выдали строжайший ультиматум: никаких объятий. Никаких взявшихся сами собой рук. Никаких поцелуев, даже невинных, в щёчку. Только дружественный кивок, светская улыбка, совместное позирование для фотографов, пару интервью и паное шествие к своим местам под вспышки сотен камер. «Я хотя бы должен оставаться джентльменом, а не мудаком, который бросит девушку одну в этой толкучке, — уговаривал он самого себя и своего вечно напряжённого менеджера. — Это же просто приличие». Их рейсы не совпадали с точностью до минуты, а скорее напоминали хаотичный танец двух планет в разных созвездиях, потому что направлялись они с разных концов светы. Поэтому их долгожданная встреча была обречена случиться не где-нибудь в отеле перед самой церемонией, а на ослепительно-белой дорожке, под прицелом сотен камер. Сан, по своей привычке, волновался так, будто готовился не к светскому рауту, а к сдачи сложнейшего экзамена как первокурсник. Его веки предательски дёргались, а лоб покрывался испариной с такой скоростью, что стилисты, шипя как разъярённые змеи, вытирали его и снова наносили матирующую пудру, в конечном итоге сунув ему в руку успокоительное с требованием «взять себя в руки, черт побери». На самом показе он пытался держаться с привычным холодным величием Герцога Северных земель на людях — костюм безупречного белого цвета, распахнутая рубашка, открывающая цепь с массивным золотым крестом на груди, шёлковый камербанд на бедрах и длинное белое пальто, развевающееся на плечах как знамя. Но внутри этот «герцог» был всего лишь взволнованным молодым влюбленным парнем-синестетом, чьи глаза бешено сканировали толпу в поисках одного-единственного лица. Охрана, гул голосов, вспышки — всё сливалось в сплошную стену, скрывающую её от него. Менеджер Ким, как тень, двигался рядом и видел, как его подопечный буквально вибрирует от напряжения, хотя постороннему глазу это было не шибко заметно. Когда они зашли в Галерею Умберто — превращённое на один вечер в храм моды знаменитое здание итальянской архитектуры неоклассического стиля, что определяет ее как величественный торговый пассаж с двумя крытыми улицами и роскошной площадью на их пересечении, — Ким приблизился и тихо, как на исповеди, прошептал Сану на ухо: — Успокойся. Её задержали на получении багажа. Готовили в аэропорту и в машине. Мне сразу сообщат, как только она появится в Галерее. И в этот самый момент на телефоне менеджера вспыхнуло сообщение. Он кивнул Сану: «Пять минут». Эти пять минут стали для Сана маленькой вечностью, растянутой в пытку. Он улыбался, кивал, поднимал бокал с шампанским и вёл бессмысленные диалоги, чувствуя, как маска прилипает к лицу. Он пытался отвязаться от какой-то навязчивой американской блогерши, которая смотрела на него так, будто хотела не интервью, а его член на завтрак, и всё пыталась как будто умилить его своим невероятно высоким, даже слегка писклявым голосом, что только вызывало у Сана желание закрыть свои уши ладонями, как вдруг почувствовал лёгкое прикосновение нескольких пальцев к своему локтю, которые проскальзывали осторожно по его рубашке под борт пальто. Затем — тёплая, уверенная ладонь легла на его предплечье, и его будто обожгло током. Он узнал это прикосновение с первого миллиметра кожи. — Позвольте я украду его, — прозвучал знакомый, твёрдый, пониженный голос. И это было в разы приятнее слушать, чем писк. — Нам нужно идти на пресс-вол, менеджеры сильно возмущаются, что он не может оторваться от шампанского и возможности блеснуть своим английским перед носителями. Сан опешил, но не смог сдержать широкой, глупой улыбки, когда его взгляд упал на Даниэль. На её лице была дежурная, светская улыбка, адресованная навязчивой даме, но её пальцы, впившиеся в его рукав, говорили совсем о другом. Пока она буквально тащила его, уже изрядно поддавшегося от смешанных внутри тела нервного возбуждения и поступившего в желудок шампанского, в сторону пресс-вола, он лишь блаженно ухмылялся. — Ты куда так торопишься? Там всё равно ещё очередь, — пробормотал он, как маленький обиженный ребенок, наслаждаясь её внезапной решимостью. — Подальше от той пучеглазой визгливой сучки со сделанными сиськами, которая раздевала тебя взглядом, — сквозь зубы, не теряя дежурной улыбки, выдавила она. Сан впервые видел, как Даниэль ревнует. По-настоящему, по-живому, с горящими огнями в глазах, мертвой хваткой и уверенной быстрой походкой. И это зрелище опьянило его сильнее любого алкоголя. Ему нравилось наблюдать за ней: её тотал-белый аутфит — короткое, дерзкое платье без бретелей, огромная белая шуба, отброшенная назад для оголения плеч, и атласные перчатки длиной до локтя; массивное золотое колье, лежащее на шее и подчёркивающее декольте, которое вздымалось то ли от гнева, то ли от спешки, то ли всё вместе. Острые, смертоносные белые шпильки, удлиняющие её ноги и показывавшие каждый мускул натренированных танцевальных ног и мелких татуировок на щиколотках. Волосы, собранные в нарочито небрежный высокий пучок, из которого выбивались пряди, и… он заметил практически сразу же изменение, но только в моменте смог разглядеть. Удлинённая чёлка, которой не было два дня назад на её селфи, которое она присылала ему во время репетиции. «Хм, новая стрижка. Она подстриглась перед встречей со мной. Или это не для меня такая красота наведена?» Этот пустяк заставил его сердце ёкнуть с новой силой. Тёмный, дымчатый макияж делал её карие глаза не просто выразительными — они выглядели настолько опасно, что у Сана закрутило живот, когда она посмотрела на него, пока пробиралась с ним сквозь топлу другиъ известных и важных гостей. Когда они встали в очередь на пресс-вол, Сан наклонился так, что его губы почти коснулись её уха, и прошептал так тихо, что это было слышно только ей: — Ты невероятно сексуальна сегодня, моя герцогиня. Она на секунду дрогнула, смущение промелькнуло в её глазах, которое Сан успел заметить боковым зрением, но было мгновенно сметено холодной светской маской. Она шикнула на него, уже не глядя, будто нарочито проверяя свой внешний вид: — Ты это сегодня всем дамочкам с открытой грудью говоришь? Тот лишь расплылся в улыбке самодовольного кота, которого только что погладили по шёрстке и выдали миску сметаны. В его голове, опережая события, уже складывался дерзкий, откровенный план: «Интересно, где же здесь застёжки у этого огромного колье… И как оно будет отстёгиваться, упав на пол нашего номера… И как я буду распускать шнуровку или замок этого корсетного платья… не перед зеркалом, нет, а прямо перед столом в гостинице… И как она будет стонать сегодня, прижавшись к моей шее…» Он поймал её взгляд и увидел в нём то же самое знание, ту же самую готовность к буре. Все правила, все ультиматумы менеджеров в этот момент превратились в прах. У них была всего одна ночь в Неаполе. И они оба были намерены прожить её так, будто завтра не наступит никогда и нет никаких посторонних лиц, которые могут ограничить полет их фантазии и совместного ночного досуга. Но сначала — работа. Координатор пресс-зоны, человек с лицом, не выражавшим ничего, кроме хронической усталости, жестом проводил предыдущих знаменитостей и подошёл к ним. Он быстро, словно оттарабанивая заученную мантру, объяснил сценарий: сначала выйдет Сан, сделает сольные кадры, потом вернётся, заберёт Даниэль для совместных фото, после чего она останется одна еще для фото, а его поведут к репортёрам. Девушка присоединится к нему уже после. Оба кивнули с одинаковыми каменными лицами, изображая полное понимание и покорность. «Разделить. Всегда разделить. Главное правило», — с горечью подумал Сан. Координатор объявил его имя, и Сан, накинув на лицо маску холодного аристократа, вышел на ослепительную дорожку в одиночку. Вспышки камер ударили по сетчатке, выкрики фотографов слились в единый гул. Он поворачивался, застывал, бросал томные взгляды сквозь полуприкрытые веки, отрабатывая свой образ до последней молекулы. Но краем глаза он видел её взгляд. Даниэль стояла в стороне, и на её лице теперь была та самая, едва уловимая, довольная ухмылка. И взгляд… взгляд был откровенно пожирающим, полным такого откровенного восхищения и собственности, что у него перехватило дыхание. «Ох, моя герцогиня, не смотри так, — пронеслось в его голове, — а то я не выдержу и нам придётся найти ближайший служебный туалет». Через пару минут, показавшихся вечностью, он вернулся к началу дорожки и с театральным поклоном протянул ей руку. И в этот момент его взгляд упал на её платье. Что-то было не так. Одна из цепочек колье съехала, угол платья у ключицы лежал не идеально. Папарацци уже наводили объективы на Даниэль, которую только что объявили. — Поправь платье, — успел бросить он ей сквозь зубы, и в следующее мгновение развернулся, подставив себя под десятки любопытных камер, целиком заслонив её собой, как живой щит. Его улыбка в этот момент была обращена к толпе, но внутри кипела одна-единственная мысль: «Я не позволю, чтобы они опорочили мою принцессу. Никаких неудачных кадров. Никаких обсуждений её внешности. Ни за что». Он чувствовал, как за его спиной она судорожно поправляет колье и ткань. Через мгновение он почувствовал лёгкий стук по плечу. — Я готова, — довольно сказала она. — Идём сиять, мой герцог. Сан взял её под руку — именно так, как предписывал протокол. Никакой руки на талии, только его согнутое предплечье и её ладонь, лежащая на нём. Но даже в этом ограниченном касании была целая вселенная. И вот они шли по красной дорожке: он – в идеально сидящем костюме от D&G, она – в ослепительном платье, которое переливалось на солнце неаполитанского дня. Они отразили именно ту идею, которую выдал им бренд — выглядеть как яркая властная пара, излучающая невероятную энергию сексуальности, грации и силы. Они улыбались, кивали, останавливались для фото. Между ними был ровно тот один дюйм дистанции, который предписывал тот самый дурацкий, ненавистный обоими протокол. Но тот, кто умел смотреть внимательнее, мог заметить, как его рука, висела вдоль тела всего лишь в паре миллиметров и как пару раз он, нарушив протокол, приобнял ее за талию, не отставляя руки от ее тела; как её плечо, едва заметно, наклонялось в его сторону, слегка касаясь, будто стрелка компаса, указывающего на север. И как их взгляды, устремлённые в толпу фотографов, на секунду встречались, и в них вспыхивала не просто химия, а целая вселенная — из украденных сообщений, воспоминаний о запахе её кожи и обещания, что когда-нибудь все эти правила можно будет нарушить одним движением. Они были картинкой. Идеальной, выверенной, разрешённой. Но под слоем грима и шёлка бились два сердца, которые уже давно составили свой собственный, никому не ведомый сценарий. Фотографы выкрикивали их имена, заставляя поворачиваться. Всё шло как по маслу, пока резкий поворот почти на 90 градусов для видеокамер не заставил Даниэль пошатнуться. Острый каблук её шпильки наступил на собственный шлейф от шубы, грозя падением. Реакция Сана была мгновенной. Убедившись, что она твердо стоит, он, не раздумывая, обошел её сзади и опустился на одно колено. Его пальцы, быстрые и аккуратные, высвободили дорогую ткань из-под каблука и поправили шлейф. Он провозился всего несколько секунд, но даже этого хватило, чтобы волна возбуждённых возгласов прокатилась по пресс-зоне. «Рыцарь на коленях перед своей дамой. Идеальный кадр для сплетен», — с долей цинизма подумал он. С той же непоколебимой уверенностью он поднялся, отряхнул колено с белых выглаженных брюк и, поклонившись фотографам с лёгкой улыбкой, направился дальше. По дороге он успел подмигнуть Даниэль, от чего её образ грозной герцогини мгновенно треснул, сменившись смущённой и радостной улыбкой, но всего лишь на секунду, после чего она вернула маску себе на лицо для следующих роковых фотографий. Дальше был шквал вопросов от репортёров. Большинство из них вращались вокруг одного: — Почему у вас с Даниэль буквально один аутфит на двоих? Это намёк? — Как вам удалось показать такую страсть в танце? Это правда чистая актёрская игра? Вы проходили специальные курсы? — Каковы ваши истинные отношения с мисс Даниэль Смит? К тому моменту, когда прозвучал самый главный, провокационный вопрос, к нему уже подошла Даниэль, закончившая свой, менее многочисленный, круг допроса. Она смотрела на него, и в её глазах читалось лёгкое волнение, смешанное с ожиданием. Сан, всё ещё изображая из себя порядочного герцога, с идеальной, невозмутимой улыбкой и сцепив за спиной руки, чтобы они не выдали его дрожью, ответил твёрдо и уверенно: — Достичь такой синхронности было непросто. Видимо, мы очень хорошие актёры, и нам пора сняться в дораме, — начал он, глядя в камеры, но чувствуя её взгляд на себе. В толпе послышался смешок. — Но Даниэль — невероятный профессионал. С ней всё получается легко, мы определённо нашли общий язык! Он не солгал. Не сказал ни слова неправды. Но он и не сказал главного. А главное бушевало у него внутри, требуя выхода. Позже на следующий день, как все и предсказывали в менеджменте сразу после показа, в соцсетях завирусились ролики, где он, как рыцарь, закрывает её спиной и опускается на колено. Подписи пестрели восторгами: «Какой же Сан джентльмен!», «Вот он, настоящий мужчина!», «Всем учиться манерам у Чхве Сана!». Во время самого показа они украдкой шептались, передавая друг другу короткие, отрывистые фразы, как школьники на уроке. — Ты видел, как та модель споткнулась? — едва слышно прошептала она. — Только о тебе могу думать, — так же тихо парировал он. Сзади тут же раздалось шиканье их менеджера. Они замолкали, пытаясь сдержать смех, и снова погружались в показную серьезность. Для Сана эти короткие, похищенные у всеобщего внимания минуты, когда взоры были прикованы к подиуму, стали глотком свежего воздуха. Единственным моментом за весь вечер, когда он мог просто быть рядом с ней, а не с «партнёршей по проекту». И он ловил каждую такую секунду, как утопающий хватается за соломинку. После финальных поклонов, вопреки всем наставлениям менеджмента, который уже заготовил схему их раздельной эвакуации, Сан совершил акт тихого негласного бунта. Он просто взял и повёл Даниэль из зала, минуя нашептывающих советников и вытянувшиеся в струнку шеренги охраны. Он шёл как танк на таран, одной рукой неся тяжёлый, как собственный грех за нарушение договоренностей, шлейф её шубы, а другой — твёрдо обхватив её талию, впиваясь пальцами в корсет платья, будто боялся, что её унесёт ветром перемен или кто-то выхватит на пути к машине. «Чёрт с вами, с правилами. Сейчас она моя, а не ваша», — единственная мысль, что стучала в его висках в такт учащённому сердцебиению. На улице внезапно хлынул дождь, застучавший по стеклянному куполу Галереи Умберто, словно пытаясь смыть всю эту показную блестящую мишуру. У самой чёрной машины он на мгновение отпустил её талию, выхватил зонт у одного из охранников, отдал ей шлейф и, галантно подав руку, усадил в салон минивена, после чего сложил зонт над собой и сам залез внутрь. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир с его криками, вспышками и бесконечными правилами, которые порядком надоели. Даниэль, откинувшись на кожаном сиденье, только успела выдохнуть: — Господи, как же я уста… Но её слова были грубо и настойчиво перекрыты поцелуем. Это был не вопрос, не просьба, а захват. Он ворвался в её рот с отчаянием человека, который месяц задыхался в пустоте и отсутствии выразить свои чувства. «Её рот… такой же жаркий и сладкий, как в памяти. Такой же пьянящий. Это вкус, который не спутать ни с чем, как отпечаток её души на моих губах» Он уже срывал с себя душившее его пальто, сковывавшее движения, и его ладони, горячие и нетерпеливые, принялись жадно бродить по её телу — по бёдрам, затянутым в узкое платье, по оголённым плечам, скидывая края шубы. Она лишь издала тихий, сдавленный звук, когда её сознание наконец догнало реальность, и руки сами потянулись к нему, высвободившись из меховых рукавов, отзываясь на каждое прикосновение с такой же животной жаждой. Он притянул её к себе так близко, что между ними не осталось и намёка на воздух, и губы, как голодный зверь, обрушились на свободные от массивного колье участки кожи — на шею, ключицы, декольте, оставляя на загорелой коже красные, горящие отметины. Даниэль лишь прерывисто вздыхала между его поцелуями, которые кочевали с её плеч на губы и обратно, вырисовывая как будто восьмерки по всей верхней части тела. — Я надеюсь… силы на меня… у тебя ещё остались… — Сан чуть ли не рычал, впиваясь губами в нежную кожу у неё за ухом, на шее, на плечах, словно как гонщик, которому на своем болде нужно проехать 300 кругов по однотипной трассе. Его голос был низким, хриплым от желания, от чего связки не смыкались, и просьба вышла больше жесткой и требовательной, чем вопросительной и нежной. — Для тебя — всегда! — Выдохнула она в ответ, вцепившись в воротник его рубашки и притягивая его выше, к своим губам, снова погружая их в глубокий, бездонный поцелуй. «Это безумие. В машине. С водителем за стеклом», — где-то на задворках сознания мелькнула здравая мысль. Но его похоть, месяцами тлевшая в переписках и мечтаниях перед сном, была сильнее всякого рассудка. Его ладонь скользнула ниже, с лёгкостью преодолевая барьер из ткани, и легла на внутреннюю сторону её бедра, нежно, но властно поглаживая нежную кожу. — Я так хочу тебя, — прошептал он, и его губы снова нашли её, пока язык ласкал нёбо, а слова рождались прямо в её уста. — Я был готов взять тебя в туалете сразу после пресс-волла. Его рука, непрошеная и наглая, задрала край короткого белого платья, обнажая ногу почти до самой середины ягодицы. И тогда подушечки его пальцев, уже не довольствуясь намёками, коснулись тонкой, шелковистой ткани её нижнего белья. Ткань была влажной, горячей, и этот простой факт свел его с ума за секунду. — Можешь потерпеть хотя бы до номера? И тогда делай… — её голос дрогнул и прервался, когда его большой палец с резкой, хищной точностью нашёл и надавил на ту самую, нужную точку сквозь ткань, — всё, что захочешь. От этого точечного, уверенного давления на самую чувствительную точку у неё из груди вырвался тяжёлый, сдавленный выдох, граничащий со стоном. Её глаза закатились под веки, а пальцы впились в его плечи под дорогой тканью рубашки, а по плечам побежали заметные мурашки. — Всё, что захочу? — Сан на мгновение замер, и его взгляд, полный чертовщины и торжества, впился в её раскрасневшееся от внезапно наплывшего удовольствия лицо. Он снова надавил, сильнее, и она вздрогнула всем телом, издав уже откровенный, тихий стон прямо ему в лицо, слегка подаваясь вперед и сжимая бедрами жилистую руку. Его лисий взгляд буквально пестрил чертиками, которые явно танцевали победный танец. — Да… — выдохнула она, уже склоняя голову ему на плечо, но всё еще пытаясь отодвинуть его руку, однако хватка была железной. — Только… потерпи… — Больше никаких разговоров сегодня, — прорычал он, и его собственный голос показался ему чужим, низким и властным. Второй рукой он поправил задранное платье, возвращая ей подобие приличия, но его глаза обещали всё что угодно, только не покой. — Я говорю — ты подчиняешься. В её глазах, тёмных и расширенных от возбуждения, вспыхнул знакомый огонёк дерзкого вызова. — А если нет? «Вот она. Та самая, которая доводит меня до чертиков и достает мои самые потаенные желания». — Тогда я буду трахать тебя до потери сознания, — тихо, но отчётливо произнёс он, наконец озвучив вслух то, что неделями писал в сообщениях и лелеял в самых скрытых ночных фантазиях. Он снова пробрался рукой между ног и надавил на клитор в последний раз, но сильнее, от чего она впилась ногтями в его плечи под рубашкой и закатила глаза. Уголки её губ дрогнули в вызывающей, почти безумной улыбке. — Мне подходит, — игриво парировала она, проводя кончиком языка по соблазнительной нижней губе. — Вот ремень от этого дурацкого костюма тоже пригодится, — заявил он, и после этих слов снова замкнул её рот своим, но на этот раз поцелуй был нежным, почти ласковым, создавая разительный контраст с его грязными обещаниями. Это было затишье перед бурей, которую они оба с таким нетерпением ждали. Той ночью он позволил себе утонуть в бездне, имя которой было — Даниэль Смит. Он шёл на дно с наслаждением, без борьбы, как тонущий, нашедший в воде свой кислород. Его губы, горячие и неутомимые, исследовали её тело с методичностью картографа, составляющего карту сокровищ, где каждая родинка была отмечена поцелуем, а каждый изгиб — обожжён памятью его прикосновений. Он сводил её с ума своей нежностью, особенно в тот миг, когда после долгой, мучительной разлуки снова вошёл в неё, наполнив собой до самых краёв. «Домой. Я вернулся домой», — пронеслось в его помутневшем сознании. Он прижимал её к себе, шепча обжигающими губами в её шею: «Моя девочка. Моя. Моя». Его мускулистые, по-настоящему мужские жилистые руки были парадоксом — они беспощадно сжимали её бёдра, оставляя синяки-напоминания, и в следующее мгновение ласково гладили её спину, сметая следы своей же ярости. Они терзали и утешали, оставляя после себя сладкую, ноющую память о том, что она — и есть причина его одержимости, его главная и единственная зависимость. Властно прижав её спиной к своей груди, он заставил её узнать ещё тысячу оттенков удовольствия, каждый — острее предыдущего. Она впивалась ногтями в дубовое изголовье кровати, и её крики были не просто звуками — они были заклинаниями, молитвами и проклятиями, вырвавшимися из самой глубины души. Потому что они и были проклятием друг друга. Прекрасным, сладким и неизлечимым. «Отныне ни один мужчина не сможет прикоснуться к ней так. Никогда. Я не допущу, чтобы чьи-то ещё руки касались мою принцессу», — пронеслась в его голове навязчивая, тёмная мысль, и в этот миг с ним случилось что-то первобытное. Во втором раунде в Сана вселился демон. Тот самый, что прятался за его сценическими улыбками. И он сдержал своё обещание насчёт ремня. Его разгорячённая фантазия нашла ему как минимум три применения. Первое: привязать её запястья к резным деревянным колоннам изголовья. Сделать её беспомощной и всецело своей. И тогда, стоя на коленях, довести её до пика одним лишь языком и пальцами, заставляя её выть так громко, что соседи из соседнего люкса принялись стучать по стене. Но их протесты потонули в этом хоре стонов — никто из двух голодных, опьянённых друг другом тел их не услышал. Второе было таким же классическим, сколь и запретным — порка. Те самые отрывистые, звонкие шлепки кожаным ремнём по упругим, залитым румянцем ягодицам, которые они обсуждали украдкой в своих сообщениях. Каждый удар отзывался в ней не болью, а волной жгучего удовольствия, а её довольные, прерывистые стоны были музыкой для его ушей. Он едва сдержался, чтобы не оставить ни одного живого места на её коже. Третьим, финальным актом, стало связать её лодыжки, плотно прижав ноги друг к другу, пока она лежала на животе. Теснота, в которую он погрузился, была такой огненной и невыносимой, что из его груди вырвался низкий, животный рык, который он не в силах был сдержать. И этот звук, этот проявленный дикарь внутри него, завёл её ещё сильнее. Сквозь прерывистое дыхание она прошептала обрывки фраз, из которых он уловил: «тайные желания… самый лучший… фейерверк…» Они были частью живой картины — он, блеклая краска, которую беспощадно смешивали с её дерзкими, яркими цветами, заставляя пылать на общем холсте. Они были главными героями этого откровенного, будоражащего до самых костей сюжета, который писали своими телами. Комната запомнила всё. Их тихий, интимный шёпот, протяжные, томные стоны, резкие, отчаянные крики и его требовательные, властные приказы. Он запомнил её абсолютную, трепетную готовность подчиниться. И свою собственную, первобытную потребность — обладать, поглощать, присваивать. Та, что впервые вырвалась на свободу с такой неистовой, всесокрушающей силой. Силой, которой он больше не собирался стыдиться. Шторм страсти постепенно улёгся, сменившись благодатной тишиной, пахнущей их смешанными дыханиями, кожей и сексом. Они лежали в спутанных простынях, их конечности всё ещё переплетены, как корни двух деревьев, выросших слишком близко. Сан провёл рукой по её мокрому от пота лбу, откидывая выбившиеся пряди. В комнате царил творческий беспорядок: его белый костюм валялся на полу рядом с её платьем, ремень мирно покоился на спинке кресла, ничем не выдавая своего бурного прошлого. — Знаешь, — тихо начала Даниэль, её голос был хриплым от стонов и усталости, но в нём звенела улыбка, — я до сих пор не могу поверить, что ты, с твоей репутацией «джентльмена», только что использовал дизайнерский ремень Дольче Габбана в таких… нетривиальных целях. Сан фыркнул, прижимая её ближе. Его грудь вибрировала от смеха. — А что? Пусть знают, что их аксессуары универсальные. И для красной дорожки, и для… ну, ты поняла. Кстати, о красной дорожке… — он перекатился на бок, чтобы видеть её лицо. — Ты помнишь ту… как ты её назвала? «Пучеглазую сучку со сделанными сиськами»? Даниэль закатила глаза, но не смогла сдержать смешка. — О, да! Ту самую, что смотрела на тебя, как голодный стервятник на сочный стейк. Я думала, она вот-вот начнёт облизывать тебя взглядом прямо на месте. — Она пыталась! — Сан с комичным ужасом всплеснул руками. — Она спросила, не хочу ли я обсудить «перспективы коллаборации» в её номере. Я чуть не поперхнулся своим шампанским. — Надеюсь, ты вежливо отказал? — она подняла бровь, играя в ревность, но в её глазах светилась только нежность. — Я сказал, что моё расписание полностью занято… одной очень требовательной австралийкой, — он поцеловал кончик её носа. — Насчёт требовательности… Ты там в пресс-зоне, когда я поправлял твой шлейф, смотрела на меня так, будто я только что победил дракона, а не поднял кусок ткани. — Ну… — она покраснела, пряча лицо у него на груди. — Это было чертовски сексуально. Рыцарь на коленях перед своей дамой. Все эти фотографии теперь в сети, и фанатки сходят с ума по твоим манерам. — Ха! — он довольно рассмеялся. — А они и не знают, что их «рыцарь» через полчаса уже мечтал, как будет срывать с этой самой «герцогини» платье зубами. — И ведь сорвал, — она указала на груду ткани в углу. — Часть кружева, кажется, безвозвратно испорчена. — Оно того стоило, думаю, нас поймут, — он задумчиво провёл пальцем по её плечу и выгнул одну бровь, повторяя свой фирменный взгляд герцога. — А еще твоя новая чёлка… Я заметил сразу. Специально для меня? — Может быть, — она сделала вид, что задумалась, точно также выгибая бровь, подражая тем самым. — А может, просто надоела. Но то, как ты на неё смотрел… Да, пожалуй, для тебя. Они замолчали, лежа в обнимку, наслаждаясь тишиной и близостью. Где-то за окном уже начинал светать, окрашивая шторы в серо-голубые тона. — Сегодня было… идеально, — тихо сказала Даниэль, ломая паузу. — Несмотря на всех этих менеджеров, шикающих сзади, и ту дуру с сиськами. И несмотря на то, что нам запрещали даже дышать в одну сторону, мне понравилось даже просто сидеть с тобой рядом. Сан посмотрел на неё — на её уставшее, но безмерно счастливое лицо, на синяки под глазами, начинающие проступать на её загорелой коже, на спутанные волосы. Он чувствовал, как в груди расправляется что-то тёплое и огромное, что больше не могло поместиться в рамках простой симпатии или страсти. — Даниэль… — его голос прозвучал тихо, но очень чётко. Он взял её руку и прижал к своему сердцу, которое всё ещё билось чаще обычного. — Я люблю тебя. Она замерла, её глаза расширились. В них не было удивления — лишь глубокая, бездонная нежность, которая, наконец, нашла свои слова. Она улыбнулась, и это была самая чистая, самая искренняя улыбка за весь вечер. — Я тоже тебя люблю, Санни, — прошептала она в ответ. — Очень. Он выдохнул, словно сбросил с плеч тяжёлый груз, и притянул её к себе, чтобы запечатать её признание долгим, нежным поцелуем. В нём не было прежней жадности, только бесконечная благодарность и обещание. Больше не нужно было слов. Они устроились поудобнее в кровати, их тела, уставшие и довольные, нашли друг друга в привычных позах. Сан обнял её сзади, прижавшись лицом к её шее, а она положила свою руку поверх его. Дыхание их постепенно выровнялось и слилось в один ритм. Шум Неаполя за окном, крики ночных птиц, отдалённый гул мотоцикла — всё это тонуло в тихом, ровном звуке их сна. Буря закончилась. Наступил штиль. И в этом штиле, в сплетении их рук и ног, впервые за долгое время, они оба нашли не просто покой, а настоящий дом.

***

За несколько недель до второй встречи перед долгим воссоединением в их жизни установился новый, тёплый и слегка безумный ритм. Даниэль сводила Сана с ума своей новой чёлкой на всех фотографиях, что присылала ему из своей рутинной жизни в Австралии. Сану буквально становилось тесно в штанах каждый раз, когда ее тело было оголено более, чем на 20 процентов. А с другой стороны, она теперь периодически встраивалась в их общую жизнь с мемберами. И не только через его личные сообщения. Точнее, пришлось создать новый групповой чат. После такого долгого пребывания в Корее, съёмок клипа, еще некоторых активностей, особую слабость она нашла к Сонхве, с которым они могли часами обсуждать музыку, и к Уёну, чьё чувство юмора было столь же сухим и саркастичным, как у неё самой. Сан, наблюдая за их перепиской в групповом чате, где Уён отправлял дурацкие мемы, а Даниэль парировала не менее остроумными ответами, испытывал странное чувство. Сквозь лёгкую, фоновую ревность («Она ему смеется больше, чем мне сегодня!») пробивалось глубокое, тёплое удовлетворение. Его мир, всегда чётко разделённый на «ATEEZ» и «всё остальное», начал плавно и органично сливаться. Уён, конечно, не мог упустить момент. — Ну что, Сан-а, — говорил он, с невозмутимым видом разглядывая меню, пока они ждали заказ в кафе. — Каково это — быть вершиной в любовном треугольнике? Я, конечно, понимаю, что я неотразим, но не переживай, я уступлю тебе твою брюнетку. Сан бросал в него соломинкой, но не мог сдержать улыбки. — Заткнись. И не называй её «моей брюнеткой». — А как? «Наша общая брюнетка»? — поднимал брови Сонхва, и все дружно смеялись. Самым большим облегчением для Сана стало то, что его отношения с Хонджуном окончательно наладились. Та лёгкая напряжённость, что витала между ними после давней ссоры из-за ревности, растаяла без следа. Они снова могли болтать ни о чём, вместе работать над новыми треками для грядущего альбома, и Сан ловил себя на мысли, как ему не хватало этой простоты от старшего брата. Было приятно, что самые важные люди в его жизни находят общий язык. Второй раз за тот месяц они виделись уже на концерте — их дуэт пригласили выступить с лайвом их общего трека на Music Bank в Токио. Ощущение приближающихся новогодних праздников, будущего совместного отпуска и, наконец, первого настоящего совместного выступления не давало Сану спать. Он был как возбуждённый щенок, который бегает по кругу, не в силах выплеснуть энергию. «Американские горки, которые никогда не заканчиваются, и ты не хочешь с них сходить», — думал он, лёжа ночью в постели и безуспешно пытаясь уснуть. Даниэль как раз была свободна и летела прямиком из Австралии. План был идеален: она оставалась с группой после Music Bank ещё на два дня, успевая на их большой концерт в Киото. Сан уже мысленно представлял, как они выйдут на сцену вместе, как зал взорвётся, увидев их дуэт в живую в рамках тура. Но менеджмент, этот вечный гаситель энтузиазма, вынес свой вердикт. «Нет». Мол, взаимодействия на Music Bank и так более чем достаточно, а в отточенную концепцию тура чужие артисты, даже такие «свои», как Даниэль, не вписываются. Первой реакцией было горькое разочарование. Они сидели в его гостиничном номере, и Сан молча смотрел в стену, чувствуя, как пузырь его радости лопнул. Но Даниэль, как всегда, нашла слова. Они были на завтраке в отеле перед отъездом на площадку для общего выступления. — Эй, — она мягко взяла его за подбородок и заставила посмотреть на себя. — Это же даже лучше. — Чем? — буркнул он, закидывая себе в рот последний кусок омлета. — Тем, что я буду в зале. В самой гуще. Я буду кричать твоё имя так громко, что ты перепутаешь слова, я тебе обещаю! Я буду смотреть на тебя все эти полтора часа и думать: «Чёрт, а этот невероятный артист — мой парень». Мне не нужна сцена, Санни. Мне нужно видеть тебя там, в твоей стихии. Просто обещай, что будешь сиять для меня. И глядя в её карие глаза, полные искренней нежности и гордости, он понял, что она права. Её поддержка в зале значила для него куда больше, чем ещё одно совместное выступление. Он обнял её, прижавшись лицом к её шее, и выдохнул: — Хорошо. Но ты должна быть там, где я смогу тебя увидеть. — Договорились, — улыбнулась она. — Я буду в твоей кепке. Ищи звёздочку. И это обещание, эта маленькая тайна, снова наполнила его предвкушением. Концерт в Киото стал для него не просто очередным шоу, а миссией — сиять так ярко, чтобы её глаза сияли в ответ от гордости за него. Закулисье «Music Bank» напоминало муравейник, но их уголок был своим, особенным миром. ATEEZ и Даниэль занимали общую гримёрку, и атмосфера была наэлектризована не только предстоящим выходом, но и лёгким, веселым безумием. — Так, Сан-а, если ты ещё раз проверишь причёску в зеркале, я лично выдерну из тебя три волосинки, — без тени улыбки заявил Юнхо, растягивая связки. — Ты и так сияешь, как новогодняя ёлка. Даниэль, успокой своего возбуждённого котенка, а то он нас всех заразит нервной дрожью и приступом любви, не дай Бог, конечно, такой хвори. Даниэль, поправляя чёлку перед тем же зеркалом, ухмыльнулась: — Бесполезно. Он как тот мем с собачкой в чашке — вся трясётся от счастья и предвкушения. — А вы вообще видели, как они с Сонхвой перешёптываются у кофейного аппарата? — подключился Ёсан, делая вид, что снимает репортаж воображаемой камерой на свой телефон. — Прям заговор какой-то. Может, они планируют во время выступления устроить флешмоб? — Нет! — рассмеялся Сан, но его уши покраснели. — Мы просто… обсуждали общую танцевальную партию. — Конечно, «звук», — фыркнул Хонджун, проходя мимо и дружески хлопая Сана по плечу. — А я тут просто так, для массовки, учитывая, что вы просто хотите опять облить меня водой с двух сторон. Главное, на сцене в микрофон не признайся ей в любви, ладно? А то пиар-отдел с ума сойдёт. Все засмеялись. Сан поймал взгляд Даниэль, и они оба улыбнулись. Было невероятно приятно, что его вторая семья так легко и естественно приняла её в свой круг. Сцена. Выход. Когда они все вместе поднялись на сцену для объявления номинаций, зал встретил их оглушительными овациями. Но когда ведущий представил их дуэт, крики стали просто безумными. Сан и Даниэль стояли плечом к плечу в общей шеренге артистов. Пока ведущие говорили, Сан, под предлогом смены положения, опустил руку и мизинцем, невидимо для тысяч глаз в зале, коснулся мизинца Даниэль. Легко, на секунду. Она не посмотрела на него, но уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. Это был их маленький, никому не ведомый секрет посреди всеобщего безумия, никем не замеченный посреди океана глаз. Концерт был наэлектризованным, просто адреналиновой инъекцией прямо в сердце. Море светящихся бандонов, оглушительные крики фанатов, которые подхватывали каждую песню. Но кульминацией стал их дуэт — та самая песня из шоу. Когда Сан и Даниэль вышли вместе, зал взорвался таким рёвом, что, казалось, содрогнулись стены. Они пели, и тысячи голосов пели вместе с ними, создавая мурашечный, абсолютно сюрреалистичный момент единения. Их выступление с общим треком прошло на одном дыхании. Энергия зала была осязаемой, живой. Когда они запели припев, тысячи голосов подхватили его, превратив студию в гигантский хор. В этот момент Сан поймал её взгляд — сияющий, полный того же трепета и счастья, — и понял, что это один из тех моментов, которые будут греть душу даже спустя годы. Если в Токио царила радость, то перед концертом в Киото Саном овладело странное беспокойство. Он буквально переживал уже в тот момент, что Даниэль отправилась на изучение города с гидом во время их саундчеком. — Сан, перестань вертеться, а то подводка кривой получится! — взмолился гримёр, пытаясь подвести ему глаза. — Он не вертится, он ищет, — не поднимая головы от телефона, прокомментировал Уён. — Ищет большую брюнетку с глазами как у коалы. Не видела тут таких? Сан бросил в него свернутый в трубочку сетлист, но промахнулся. — Заткнись, Уён. Сколько раз уже за день я тебе это сказал? Раз сто? — Ой, а что это у нас? Нервы? — подхватил Чонхо, грациозно переступая через разбросанные вещи. — Не переживай, Санни, твоя принцесса уже в зале. Сидит, наверное, с попкорном и ждёт, когда ты начнёшь сиять. — Она не с попкорном, — буркнул Сан, всё же поймав в зеркале встревоженный взгляд. — И я не нервничаю. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась Даниэль. В простой чёрной худи и с двумя стаканчиками кофе. Взгляд Сана мгновенно нашёл её, и всё его напряжение будто выдохнуло. — Думала, вам пригодится допинг, — она протянула один стаканчик Сану, а второй — ближайшему Минги. — Не волнуйся, там двойной эспрессо. Чтобы ты не уснул на сцене от монотонности моего отсутствия. Он взял кофе, и их пальцы ненадолго встретились. Этого лёгкого прикосновения хватило, чтобы его плечи наконец расслабились. — Спасибо, — он улыбнулся, и это была первая по-настоящему спокойная улыбка за всё время, что они не виделись. — Ладно, ладно, хватит строить глазки, — прошамкал Хонджун, делая вид, что давится от умиления. — Некоторые из нас тут пытаются настроиться на боевой лад, а вы тут устраиваете романтическую драму. Даниэль рассмеялась и, прежде чем уйти, шепнула Сану на ухо: — Удачи. Я буду кричать громче всех. Уже за кулисами он нервно переминался с ноги на ногу, глядя на установленную сцену. Будто это делал впервые а не в пятьсот какой-то раз. — Всё в порядке? — тихо спросила Даниэль, появившись рядом. На ней был его запасной худи с мерчем, и она казалась удивительно хрупкой в этой массивной одежде. — Ты в зале, — выдохнул он, не глядя на неё. — А я тут. И я не могу… я не могу видеть твою реакцию. А если тебе не понравится? А если… — Эй, — она мягко взяла его за лицо, заставляя посмотреть на себя. Её глаза были твёрдыми и спокойными. — Ты — Чхве Сан из ATEEZ. Ты зажигаешь сцены просто своим присутствием. Выйди и сделай то, что ты любишь больше всего. А я буду там, в первом ряду, и буду кричать так, что сорву голос. Сияй для них, Санни. Но знай, что каждый твой взгляд, каждое движение — только для меня. Договорились? Её слова подействовали лучше любого успокоительного. Он кивнул, сделал глубокий вдох и сжал её руку перед тем, как выйти навстречу рёву фанатов. Концерт был ядерным. Но сквозь дым, свет прожекторов и море светящихся бандонов Сан безуспешно пытался найти в первых рядах знакомое лицо. Но вот первыегрупповые номера подходили к концу, а её всё не было видно в VIP-ложе. Сан, улыбаясь фанатам, краем глаза прочёсывал первые ряды. «Где она? Всё хорошо? Может, ей стало плохо? Или она ушла?». Тревога снова начала подниматься комом в горле. И тогда он её увидел. В толпе, в огнях, в этом хаосе. Его Даниэль. Прямо у самой сцены, в самой гуще толпы. На ней была его же, подаренная им утром, чёрная кепка с вышитой звёздочкой. Их взгляды встретились. Она сияла, её глаза кричали о гордости громче любых слов. Она улыбалась, а у него внутри всё смещалось, как будто сцена под ногами ушла под воду. Даниэль подняла руки и сложила их в сердечко, глядя прямо на него. Облегчение ударило в голову, как шампанское, и волна такой нежности нахлынули на него, что он на секунду забыл, где находится. Широко улыбнувшись, он повторил её жест, послав в её сторону воздушный поцелуй, который фанаты с восторгом приняли на свой счёт. «Нет, только для тебя», — подумал он. А Даниэль в это время чувствовала, как её распирает от гордости. «Боже, он просто бог на сцене. Этот голос, эти движения, эта харизма… И этот невероятный человек — мой. Мой!» В гримёрке царил привычный пост-концертный хаос — смех, выдохшиеся, но счастливые лица, запах пота и снятого грима. Все, кроме Сана. Он уже переоделся, но не мог успокоиться. На языке стоял вкус металла — тот самый, когда адреналин ещё не успел уйти. — Кто-нибудь видел Даниэль? — он спросил у Минги, который спокойно пил воду. — Нет. Может, ушла? — Не могла она уйти, — Сан прошелся по комнате, заглянув в коридор. — Ёсан, ты не видел? — Расслабься, она не потеряется. Хочешь, я позвоню её менеджеру? В этот момент дверь тихо приоткрылась, и через секунду что-то тёплое и цепкое с разбегу вскарабкалось на него сзади, обвив ногами вокруг талии. — Поймала! — звонко рассмеялась Даниэль, свешиваясь у него на спине. Сан едва удержал равновесие, инстинктивно подхватив её. Он ещё не видел её лица, но узнал смех. — Где ты была? — выдохнул он, и в его голосе звучало лишь облегчение. Она прильнула губами к его потной шее, не брезгуя. — Пробиралась сквозь толпу, чтобы добраться до тебя! Ты был… Боже, Санни, ты был нереальным сегодня! Такой мощный! Такой красивый! Я так тобой горжусь! Он засмеялся, поворачиваясь с ней на руках, чтобы наконец увидеть её сияющее, счастливое лицо. И тут раздался вздох, полный театральной скорби. — И вот, — трагическим тоном начал Уён, — пока мы, простые смертные, выкладывались на сцене, нас ожидает лишь холодный душ и одиночество. А некоторым достаточно просто появиться, чтобы на них сзади набросились с поцелуями. — Ага, — подхватил Ёсан, сгорбившись. — И почему это только Сан выглядел «нереально»? А мы что? Декорации? Мы тоже потели и прыгали! Где наши восторженные поклонницы, которые будут целовать наши потные шеи, а? Даниэль, всё ещё вися на Сане, расхохоталась. — Простите, парни, но на него есть эксклюзивные права! — заявила она, игриво щёлкая пальцами. — Но вы тоже были великолепны! Все! Просто сегодня мой личный фаворит — он. — «Великолепны» — это не «нереален», — фыркнул Уён, но уже улыбаясь. — Ладно, ладно. Тащи свою «нереальную» пассию отсюда, Сан. Не растравляй души одиноких сердец. Сан только крепче обнял Даниэль, чувствуя, как счастье переполняет его через край. Концерт, овации, признание — всё это меркло перед одним её взглядом, полным гордости и любви. Всё было идеально. Пот, свет, шум, смех. И её руки, обвившие его за шею. Вот и всё. Всё, что нужно, чтобы быть живым.