Параллели

Следующие несколько дней в Сиднее текли мягко, как мёд. После семейного тепла, подарков, смеха и бесконечных объятий всё вдруг стало слишком хорошим — таким хорошим, что у Сана внутри даже появилась странная тревожная пустота, похожая на предчувствие. Но он гнал её прочь, ловил каждый её жест, впитывал каждый взгляд. Он влюблялся в неё заново, как будто сердце требовало переподписать контракт ещё раз и ещё раз. В канун Нового года вечером они устроили ужин с друзьями Даниэль по ее настоянию. Она уверяла, что теперь его очередь знакомиться со знаковыми людьми из ее жизни, потому что с его мемберами ей повезло познакомиться одновременно. Да и был идеально подходящий повод. Сан нервничал, снова, буквально так же, как перед знакомством с родителями. Он ненавидел, как легко ему становилось пятнадцать, когда он встречал новых людей, особенно тех, кто знал его девушку дольше, чем он сам. Уже ближе ко времени, когда должны были начать прибывать гости, Сан стоял у кухонного острова, держа тарелку с салатом, и пытался выглядеть спокойным. Но пальцы у него дрожали, потому что гостей он знал только двоих — Майю и Джули. — Сан, — Даниэль потянула его за локоть, — ты дышать не забыл? Опять? Он попытался сделать вид, что шутит: — Ты уверена, что они не съедят меня живьём? — Санни, — она привстала на носочки и чмокнула в щёку. — Это не корейский шоу-бизнес. Тут едят только еду. Когда гости пришли, квартира моментально наполнилась шумом и светом. Майя и Джули обняли его так, будто знали всю жизнь. А вот трое парней — Марк, Трей и Адам — вошли так, как входят старые друзья: уверенно, громко, держа в руках бутылки вина, протягивая ему руки для рукопожатия. Их «Оооо, так вот он какой!» раздалось ещё с порога. — Что вы делаете с моим парнем? Что вы его в краску вводите? — фыркнула Даниэль. — Не пугайте его, он достаточно скромный. — Скромный? — Марк вскинул брови. — Он выглядит как человек, который может открыть банку с огурцами силой мысли и будет этим кичиться перед всеми. Сан покраснел. «Ну вот. Началось» Он старался выглядеть расслабленным, но напряжение в нём всё ещё стояло, как струна. Пока Марк, Трей и Адам громко обсуждали, у кого была самая стыдная история в колледже, как раз где они и познакомились с Даниэль, она как раз незримо оказалась рядом и скользнула ладонью по его спине, проходя мимо с тарелкой закусок — почти незаметно. Это прикосновение в моменте было как удар тока, расслабляя его напряженные мышцы спины. — Ах ты смотри, — фыркнула Майя, пока расставляла тарелки, которые до этого Сан пытался забрать и расставить сам. — Наша девочка отхватила себе самого горячего корейца во всей Азии, и ещё умудрилась его сюда привезти. — Дани, — подхватил Адам, отпивая свой виски у окна. — Вообще-то твою добычу нельзя выгуливать в людных местах. Его украдут. И не мы, а какая-нибудь свора малолеток из ближайшего клуба, которые буквально как ходячие курятники сейчас. — Я согласен, — ухмыльнулся Трей, с удовольствием чокаясь стаканом с собственно приготовленным джин-тоником. — Надо держать дома. На цепи, для безопасности. Или уж в наручниках походите, полезно для здоровья. Если, вы понимаете, о чем я. Трей был тот самым любителем всех грязных шуток, при этом Дани успевала всегда опустить его ниже плинтуса за все непристойные байки их с Саном отношений, поэтому ему было понятно, на чем держится их дружба. Но всё же в моменте Сан покраснел, но в какой-то момент мягко улыбнулся — впервые за вечер. Он не привык к такому юмору с другими в Корее, но в этой компании всё было светло, тепло, по-домашнему. Никто не пытался его задеть — наоборот, все относились к нему так, будто он давно свой. — Сан, — начал Марк, который, как оказался, был всё-таки по мальчикам, а не девочкам, — слушай, признавайся: какого быть одним из самых красивых людей на планете? Это стресс? Или ты уже привык? — Марк! — возопила Майя. — Он человек, а не ходячий постер Дольче Габбана! Я видела его во время утренних репетиций — даже у него бывают синяки под глазами! — Ничего, — хмыкнул Сан. — Я… не думаю об этом. Это же работа. — А вот она о тебе явно думает, — Трей кивнул на Дани. — Она с таким видом смотрит, будто ты выиграл Нобелевку в написании музыки. Даниэль покраснела и показала Трею средний палец. Все коллективно засмеялись над ребячеством этих двоих. Сан впервые за вечер смеялся вместе с ними. Длинный стол из благородного дуба в гостиной был залит тёплым янтарным светом от висящих широких ламп, и с балкона тянуло влажным, солёным воздухом океана. На столе стояли большие блюда с хрустящими креветками, тарелки с чёрными оливками, тар-тар из тунца, мини-пита с хумусом, угольно-чёрные оладьи из кальмара и огромный графин сангрии, в которой плавали ломтики персиков и клубники, будто лето застряло в стекле. Сан сел рядом с Даниэль — так близко, что чувствовал тепло её бедра через ткань. Он всё ещё держал её ладонь под столом, как будто боялся отпустить, иначе уплывёт обратно в свою нервозность. «Дыши. Они просто друзья. Не журналисты, не менеджмент. Они пришли не судить, а просто узнать». Но страх, как всегда, сидел где-то под рёбрами — привычный, слегка колючий. Пока Марк, Трей и Адам спорили, кто должен наливать, а кто — есть первым, Дани слегка наклонилась к его плечу: — Всё нормально? Он кивнул. Но она видела всё — и дрожь в пальцах, и напряжённую челюсть. Её большой палец мягко гладил его костяшки — медленно, успокаивающе. «Чёрт, как же она умеет… растворять тревогу одной только ладонью». Как только все уселись за стол, который был уставлен винными бокалами и тарелками с тапас, Трей откинулся на спинку стула и заявил: — Ну что, Чхве Сан… — он специально произнёс имя с преувеличенным корейским акцентом, — нам нужно кое-что прояснить. Ты любишь острую еду или ты такой же слабак, как Дани? — Эй! — возмутилась она. — Я не слабачка! Я просто ценю функционирование своих вкусовых рецепторов! — Ты ела кимчи и плакала! — напомнила Майя тот самый ужин в ресторане со всеми мемберами, и все захохотали. Сан притронулся к бокалу, пытаясь скрыть улыбку: — Вообще-то… кимчи — это базовый уровень остроты. Но явно не для Дани. — Б-ба-азовый, — передразнил Адам. — Окей, идея пожрать острый перчик отменяется, потому что я не люблю проигрывать, поэтому сходим с тобой поесть в следующий твой приезд. Трей прищурился: — Ладно, второй вопрос. Ты в спортзале сколько раз подтягиваешься? Сан пожал плечами: — На двух руках? Тридцать, сорок может. На одной — ну… десять. Может пятнадцать. Трое парней синхронно охнули так громко, что это отдалось эхом по комнате. — Нет, ну всё! — Марк схватился за голову. — Уберите его отсюда! Он окончательно разрушит мою самооценку, я не был к этому готов! Компания засмеялась, и Сан поймал взгляд Дани — она смотрела на него так гордо, будто он сейчас выдал самый крутой панчлайн в ее жизни. Он опустил глаза, скрывая улыбку. «Как же ты на меня смотришь… будто я лучше, чем есть». Пока парни его «допрашивали», Сан наконец впервые за вечер полноценно расслабился — смех компании перетёк в него, как тёплая вода. — Дани, — выдохнул Адам, — и эту машину ака железного человека ты прятала от нашего общества? — Да, извините, — она театрально вздохнула. — Боялась, что вы начнёте на коленях умолять его тренировать вас, а Марк вообще слюни распустит, и тогда я его точно перестану видеть. — На коленях? — фыркнул Трей. — Я прямо сейчас создам групповой чат и выкраду номер Сана, чтобы завтра же провести первую тренировку. Майя щёлкнула пальцами: — Подожди, подожди. Сан, честно: сколько времени тебе потребовалось, чтобы накачать такие плечи? Потому что Марк нам тут три года обещает пресс к лету. — Эй! — возмутился Марк. — Я клянусь, я работал! Я просто… не знаю… ел параллельно. — Я тоже ем, и много, — мягко заметил Сан. — Всё дело в дисциплине и стабильности. — Да ты сам еда, бро, — заявил Адам и похлопал ему по плечу, как старому другу. Сан чуть дёрнулся от неожиданности, но быстро расслабился — смех компании действовал как тёплая волна. В этот момент Даниэль чуть наклонилась к нему: — Попробуй вот это, — она поднесла к его губам кусочек жареной кукурузы с лаймом. Он открыл рот — и случайно губами коснулся её пальцев. Тёплые, мягкые. Сердце треснуло, как стекло от перепада температур. — Хорошо? — её глаза блестели. — Очень, — прошептал он. И это «очень» звучало не про кукурузу. Марк, крутя бокал за ножку, словно собирался выудить со дна сокровенное признание, лениво повернул голову к Сану и спросил так, будто речь шла о чём-то между делом, не требующем ни эмоций, ни долгих размышлений: — Сан, а если представить… ты бы смог переехать в Австралию? Ну, вот просто — жить здесь с Дани? Учитывая что ты здесь почти неделю, понравилось же в Сиднее? Сан машинально улыбнулся, хотя воздух в груди странно сгустился, и ответ его прозвучал чуть более неуверенно, чем он сам бы хотел: — Я думаю… когда-нибудь мы сможем найти способ жить в одном городе, хотя бы. Пока находится время только на ночные встречи в отелях, после которых пропадают мои кофты и совесть. Стол моментально взорвался довольным гомоном — Майя хлопнула ладонью по столешнице, Джули прыснула смехом, Адам с Треем начали наперебой отпускать шуточки о «международной романтике», и всем казалось, что это мило, весело, естественно. Всем — кроме Даниэль. Она подняла глаза быстро после фразы Марка, словно испугавшись, что вопрос попал куда-то слишком глубоко, а затем почти незаметно — но Сан почувствовал это всем телом — отстранилась. Не физически, нет. Просто как будто её внимание, лёгкое и тёплое, мягкое как солнечный лучик, вдруг сменило траекторию, и вместо того чтобы касаться его, стало смотреть куда-то чуть сбоку, чуть мимо, чуть дальше, туда, где у каждого из нас лежат собственные сомнения. Она аккуратно поставила бокал на стол, словно ставила запятую в сценарии собственного праздника, и произнесла мягко, не повышая голоса, но с такой чёткой интонацией, что даже музыка будто притихла: — Ребята, не нужно задавать каверзных вопросов. Мы с Саном… мы ещё не обсуждали такие вещи. Прошу вас не говорить о таком личном. И если уж быть честной — я сама не знаю, где окажусь через год. Может, мне наоборот придётся жить на чемоданах, потому что туры, съёмки, проекты… Австралия, Америка, Европа — всё слишком непредсказуемо. Она улыбнулась — почти легко, почти непринуждённо, — и её пальцы коснулись края салфетки, как будто хотели чем-то занять руки, чтобы скрыть небольшую дрожь. — Так что не мучайте его вопросами, на которые у меня самой нет ответа. И всё это было сказано так нежно, так бережно, так защитно, что любой другой мужчина бы расправил плечи от гордости. Но внутри Сана что-то странно шевельнулось. Сначала — лёгкое сомнение, тень чувства, что он, может быть, слишком поспешил с уверенностью в том, что их пути в далеком будущем будут идти рядом. Потом — укол ревности к её свободе, к тому, как легко она говорит о непредсказуемости собственной карьеры, тогда как его жизнь давно расписана по минутам — расписаниями, контрактами, гастролями. В голове всплывал тот разговор в Сеуле, когда они уже спотыкались об этот камень преткновения под названием «расстояние». А затем — всё это исчезло так же быстро, как возникло, смылось волной простого, чистого понимания: она не отвергала его, не дистанцировалась — она защищала. Его. Их. Ту любовь, что они взращивали маленькими шажками. Он смотрел на неё чуть дольше обычного, и в этот миг в нём одновременно сталкивались две линии — его надежда и её осторожность, его уверенность и её страх спугнуть хрупкое счастье, его стремление сделать шаг вперёд и её желание убедиться, что земля под ногами достаточно прочная для будущих шагов. И всё же — в этом столкновении не было разрушения. Была только странная, тонкая печаль о том, что они всё ещё учатся понимать друг другуюа с полуслова, учатся дышать в одном ритме, учатся говорить о будущем, которое пугает не меньше, чем притягивает. Сан накрыл её руку своей — не слишком решительно, но достаточно для того, чтобы сказать «я здесь», и она ответила лёгким, почти невесомым движением пальцев, от которого его сердце почему-то стало биться чуть медленнее, будто нашло новый, пока непривычный, но верный темп. А потом разговор снова перекинулся на шутки, вино, истории, но в воздухе уже висела тонкая, едва уловимая вибрация — предвестие. Не бури, нет. Но того момента, когда два любящих человека коснутся границы своих страхов и сомнений, что еще не было озвучены. Уже позже Джули, ухмыляясь, подалась вперёд через стол, ближе к парочке, явно наслаждаясь действием алкоголя в своей крови: — Ладно. У меня самый важный вопрос, я его боялась задать в Сеуле. Вот ты айдол. Значит, на тебя орут толпы фанаток. Даже, наверное, визжат, судя по тому, что я видела. И вот скажи честно… — она жестом подозвала его ближе. — Ты когда поёшь свои штуки на сцене и исполняешь… вот эти… секси-мувы… Она показала неловкий волнообразный жест плечами и бёдрами. Сан поперхнулся вином то ли от смеха, то ли от недовкости. — …ты думаешь о том, что Даниэль это увидит? И будет смотреть потом видео? Даниэль застонала, уткнувшись в ладони: — Джули, ради всего святого… Но Сан поднял глаза — и его лицо покрылось таким смущённым румянцем, что компания взорвалась смехом ещё до ответа. — Я… ну… — он покосился на Дани, — скажем так, теперь я думаю об этом чаще. Компания не прекращала смеха, а Даниэль спрятала лицо в ладонях, но выглядела счастливой. Она чуть уткнулась лбом ему в плечо — едва заметно, но достаточно, чтобы кровь в висках пошла теплее у Сана. «Она рядом. Она моя. И плевать, что мы краснеем, как школьники». Марк хлопнул ладонью по столу: — Значит так. Протокол принят: если Сан на сцене делает вот это, — он попытался повторить фирменный сановский «плечевой волнопад», который выглядел так, будто у него свело спину, — это всё исключительно для нашей Дани! — Так и есть, — тихо сказал Сан, и Даниэль вся вспыхнула окончательно, издавая недовольный стон из-под ладоней. — Я бы уже на ее месте с ума свихнулся от такой красотищи в свободном доступе! «Точная копия Уёна, только австралийская. Они бы нашли общий язык. Не удивительно, что Даниэль так ладит с моим лучшим другом». Трей прокашлялся, постучал ножом по бокалу и поднял его вверх: — Ну, тогда тост. За то, что наша девочка наконец-то нашла мужика с настоящими яйцами и членом и плечами как два обхвата своих, а не додика с «порошковой» улицы, — отчеканил светловолосый парень, пальцами изображая кавычки и явно намекая на прошлого кандидата на роль парня Даниэль. Адам тут же добавил: — А он — нашёл девушку, которая сможет терпеть, когда его задницу обсуждают трое взрослых мужчин. — Извините, мы профессионалы, — уточнил Марк. — Финансовые аналитики и задницееды. — Аналитики, — хмыкнул Сан. — Понял, откуда у вас любопытство. Все взорвались смехом, хлопая его по плечам. С каждым новым тостом Сан расслаблялся. Плечи опускались, голос становился увереннее. Когда принесли клубничный тарт и маленькие кофейные чашки, воздух стал густым от карамельного запаха. Он даже подшутить над Марком решился: — Если хочешь пресс к лету, начни хотя бы есть меньше десертов. — Ауч, айдол пошёл в атаку! — Трей хлопнул в ладоши. — Я люблю его! — Эй, — Дани улыбнулась, — он мой. Эта короткая фраза пронзила его — сладко, осторожно, приятно болезненно. «Мой. Она сказала мой». Майя, отпив вина, довольным голосом заключила: — Сан, ты идеально вписался. Дани, оставь его нам на выходные, мы проведём обряд посвящения. — Нет, — он засмеялся. — Один обряд уже прошёл — знакомство с родителями. — Чёрт, правда, — Трей поднял брови. — И как? Жив? Ничего не сломали? — Почти, — Сан хмыкнул. — Ее папа слишком сильно хлопает по спине. — Добро пожаловать в Австралию, дружище, — сказал Адам и поднял бокал. Компания дружно чокнулась. И звук их смеха слился с вечерним воздухом так плавно, будто Сан был с ними уже много лет, а не пару часов. Вино лилось рекой. В один момент, когда он сидел, слушая очередную историю Марка о том, как Дани пыталась выбраться из бассейна и упала обратно, утянув за собой трёх людей, Сан краем глаза заметил, что Дани наблюдает за ним — не за разговором, не за шутками. За ним. «Так вот какая была её жизнь до меня. Тёплая. Простая. Живая. И я… вписался? Серьёзно? Они… приняли меня?» Когда ужин подошёл к той тёплой, расплавленной стадии, где вино становится мягче, чем воздух, а смех — громче, чем музыка, друзья начали рассаживаться кто куда: одни потянулись к окнам, другие — к колонкам, выбирая песни из совместного плейлиста, третьи — к холодильнику в поисках «ещё одной бутылки, чтобы вечер точно стал легендарным». Кто-то рассказывал истории о студенческих вечеринках, кто-то спорил о чьих-то ужасных бывших. Квартира наполнилась уютной, почти домашней неразберихой — потрескиванием свечей на столе, шуршанием одеял на диване, чоканьем бокалов, запахом тёртого лайма и поджаренного хлеба. Когда Джули включила музыку и компания разошлась по квартире, Сан оказался у огромного окна — рядом с балконом. Сидней сиял мокрым золотом ночных улиц. Марк подошёл к нему: — Ну что, кореец, как тебе наша Дани? Мы её знаем давно. Она — огонь, ты же понимаешь? — Понимаю, – Сан улыбнулся. — И иногда… слишком прямолинейная, — вставил Адам, отхлёбывая из бокала. — Она такая — если решит что-то, никто её не остановит. — Это правда, — Сан выдохнул тихий смешок. «Слишком хорошо знаю». Марк мягко хлопнул его по плечу: — Хочешь на балкон выдохнуть немного? Здесь душно. — Да… — отозвался Сан, чувствуя, как его пальцы сами ищут воздух. — Пойдём. Трое парней — Марк, Трей и Адам — высыпались на балкон, прихватив с собой по бутылке пива и тарелку с мясной нарезкой. Сан, всё ещё ощущая лёгкий осадок от того вопроса за столом, вышел следом — подышать свежим воздухом, почувствовать под ладонями холод перил и дать голове немного остыть. С балкона открывался вид на Сидней, залитый золотом уличных огней, словно кто-то рассыпал по ночи пригоршню звёзд, но забыл, что они должны быть на небе, а не на мостовых и фасадах домов. Внизу катились полосами машины, поднимался шум, пахло морской солью и жарким ветром, долетавшим со стороны гавани. — Вот он, наш корейский бог, — протянул с ухмылкой Трей, вручая Сану бутылку. — Не думал, что ты настолько… свой. Думал, айдолы — это вечная картинка из инсты. Сан смутился, прокручивая крышку между пальцами. — Я обычный человек. Просто иногда приходится не забывать, куда направлен свет. — Да ладно тебе, — подмигнул Адам. — Ты сегодня за столом смотрел на Дэнни так, будто она единственная женщина на планете. Мы бы на твоём месте тоже так смотрели. Сан опустил глаза, чувствуя, как внутри что-то мягко сжимается, растапливая остатки напряжения. — Ну… она и правда особенная. — Это видно, — сказал Марк уже серьёзно. — Она с тобой другая. Спокойнее. Бывает, что она несётся как порыв ветра, пока не налетит на стену. А с тобой у неё есть куда приземлиться. Сан хотел ответить что-то благодарное, но в этот момент услышал за их спинами звонкий, радостный смех Даниэль — тот, который сразу выстраивал где-то в груди хрупкую башню из тепла. Она стояла в дверном проёме, подсвеченная мягким светом лампы в гостиной, и говорила с Джули, энергично жестикулируя, будто словами ей было тесно. Он улыбнулся. И в ту же секунду эта улыбка чуть дрогнула. Он видел — как она за секунду оглянулась на него через плечо, словно проверяя, всё ли хорошо; как её взгляд задержался, пытаясь прочитать, не обиделся ли он после разговора за столом; как она быстро отводила глаза обратно, боясь продемонстрировать слишком много — друзьям, ему, себе. Она тоже чувствовала их хрупкое равновесие. Ветер дунул, рябя огни внизу, и Сан вдруг понял, что не только он пытается не спугнуть хрупкость момента. Она тоже держала эту натянутую ниточку — между будущим, которого боялась, и настоящим, которое успевало ранить сильнее, чем она готова была признавать. — Ты её напугаешь, если будешь так на неё смотреть, — тихо сказал Трей, слегка стукнув Сану плечом. — Ты светишься, чувак. Слишком. Сан едва заметно хмыкнул, но ничего не ответил. Потому что светится — это было правдой. И пугать — тоже. Он снова глянул на неё. Даниэль уже подошла ближе — с двумя бокалами в руках. Она протянула один Сану, и их пальцы на секунду коснулись друг друга; этого короткого, электрического касания хватило, чтобы что-то внутри развернулось и медленно, настойчиво сдвинулось в сторону тревоги. Она улыбнулась — но в её улыбке будто спряталось размытое тёмное пятно. — Всё хорошо? — спросила она, тихо, чтобы другие не услышали. И он хотел сказать «да», хотел стереть междометия между их взглядами, но что-то внутри — может, тень вопроса о будущем, может, её слова за столом — не позволило сделать вдох так свободно, как обычно. — Всё… нормально, — произнёс он, чуть медленнее, чем требовала фраза. Она кивнула. И это был тот самый кивок, который делает женщина, чувствующая, что туча ещё не закрыла солнце — но уже ползёт по небу. Она нежно поцеловала его в щеку и направилась обратно внутрь, где ее уже зазывали подруги. Парни понимающе переглянулись и начали отпускать какие-то полушутки про молодую любовь, первые каникулы, азиатских женихов. Атмосфера стала уютной для чувствующего себя чужеземцем Сана. Сан уже почти расслабился, стоя у окна вместе с мужчинами, когда боковым зрением заметил, как Даниэль вернулась к столу за агрессивно звонящим телефоном. — Ой… Сэм звонит, — сказала она вслух, и тут же исчезла в коридоре. Парни продолжили шутить. Но Сан на секунду напрягся, немного сжимая желваки и качая головой. «Почему так резко ушла? Почему Сэм вообще звонит в выходные и так поздно? Мы вроде договорились, что менеджмент нас не трогает, пока я здесь» Он прикусил губу. Парни что-то говорили про концерт, про корейскую индустрию, и он отвечал им — но последние 10% его внимания были там, за дверью. Слишком тихо и слишком долго. Растворённый в вине и тепле компании, он всё же чувствовал: «Что-то близится. Что-то уже идёт сюда». Они вышли на балкон. Холодный морской ветер коснулся кожи, будто обжигая его внезапно разгоряченную кожу. Он оперся о перила ограждения, наблюдая за пейзажем ночной гавани столицы. И когда он впервые за вечер подумал: «А всё ли у нас будет так гладко?...» — Санни! — позади раздался радостный крик Даниэль. Она буквально влетела к нему, раскрасневшаяся, с телефоном в руке, сияя так, будто проглотила прожектор. — Сан, ты не поверишь! Я получила роль! Главную! Бродвей! Ремейк «Бурлеск»! — её голос будто разорвался на свет, она смеялась, хватала воздух, тянула за рукав, словно хотела, чтобы он разделил её эйфорию прямо сейчас, немедленно, без пауз и мыслей. Что-то горячее и искреннее вспыхнуло в груди Сана — гордость, такая огромная, что на секунду перекрыла всё остальное. Он подхватил её, поднял, как лёгкую перышковую куколку, закружил над полом балкона, и она визжала, смеясь, хватаясь за его плечи. — Ты серьёзно? — он едва дышал от счастья. — Дани, это… это же то, о чём ты мечтала! Я так чертовски горд за тебя! Боже… ты этого заслуживаешь. Он опустил её вниз, всё ещё держа ладонями за талию, будто боялся отпустить и проверить, не сон ли это. — Значит… — он улыбнулся, чуть смущённо, как мальчишка, которому дали возможность дотронуться до её будущего. — Значит, я смогу слетать в Нью-Йорк после одного из наших выступлений и увидеть тебя на сцене. Несколько раз. И сидеть в первом ряду. И… — Сан, подожди. — Она легко коснулась его запястья, но этого касания хватило, чтобы его фраза оборвалась. Это легкое прикосновение подействовало как стоп-кран. Ее улыбка стала напряженной, вымученной.— Есть… одно условие. Даже два. Он поднял на неё глаза — всё ещё лучащиеся счастьем, но уже с тонкой тенью настороженности, как морская рябь перед ветром. Что-то внутри него, только что распахнутое настежь, начало медленно и тревожно сжиматься. — Ну? — он попытался сделать голос лёгким, но всё внутри странно напряглось. Даниэль выдохнула через нос, улыбаясь — но улыбкой человека, который не уверен, понравится ли подарок, который он вот-вот вручит. — Первое: дата премьеры почти совпадает с вашим выступлением на той премии в Лос-Анджелесе. Я… не смогу туда поехать. Мы не увидимся. Только раньше, и уже в рамках американской ветки вашего тура. Сан замер на долю секунды — маленькая, едва заметная пауза, которую она не должна была заметить. Но она заметила. Парень кивнул, сухо сглотнув. — Ладно, это… это бывает. Ничего страшного. Он пытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой. — И второе? — спросил он, уже зная, что не хочет слышать ответ. Она отвела взгляд. На долю секунды. Но для него это прозвучало громче взрыва. — Там есть требование… ну… — она сжала губы, передёрнула плечами. — Определённые сцены. Я должна буду выходить на сцену в… нижнем белье. Почти полностью. Я не против этого. Это часть номера, ключевая. Это… художественно. Это не… Слово «нижнем» ударило в него так резко, будто кто-то подцепил ножом что-то внутри и провернул. Его пальцы, все еще лежавшие на ее талии, непроизвольно сжались. Он не осознавал этого, пока она не дернулась, не пытаясь вырваться, а просто отстраняясь. Воздух на балконе вдруг стал густым и тяжелым, давящим. Когда пришло осознание, его собственное сердце начало биться глухо и тяжело, как молот по наковальне. — В нижнем белье? — его голос звучал тихо, но в этой тихости что-то звенело. Не злость — боль. Для начала боль. — Да. Это ведь Америка, Бродвей, всё ради шоу и так далее. У них своя эстетика, свои стандарты. Это… — А почему ты не сказала сразу, когда пробовалась на роль? — он перебил ее, и его вопрос прозвучал как обвинение. Резко, не давая опомниться. — Почему только сейчас? Она вздрогнула — не физически, а чем-то внутренним, едва уловимым. — Я… не думала, что это станет проблемой. Это просто работа, Сан. Нормальный театральный процесс. Ничего такого. — Для кого как, — глухо произнёс он, и эти слова вырвались сами, горькие и необдуманные. Парни позади на балконе тихо переглянулись — слишком тихо, слишком искусственно — и как по команде начали выскальзывать в сторону гостиной, пока не остались только они двое и холодный ветер между ними. — Ты серьёзно? — она нахмурилась. — Ты злишься, потому что я… выйду на сцену в откровенном костюме? В спектакле? Он поднял взгляд. И в его глазах было всё: растерянность, ревность, удар, страх потерять, воспитание, культурный шок, невозможность сформулировать, почему внутри так больно. — В моей семье… — он начал медленно. — В моей стране… так не принято. Это… интимное. Это то, что должно быть только между мной и тобой. И мне не очень нравится эта затея. Он непроизвольно пытался сжать ее руку, которую все еще держал, чуть сильнее, чем нужно, но она резко дернула ее назад, как от ожога. — Это искусство, Сан. Он почувствовал, горло сжимается от едкой горечи, а во рту появляется привкус железа, будто он только что получил удар. — Это твоё тело, но моё дело в том числе, так как я твой партнер, а не только коллега, — сорвалось резче, чем он хотел. — И да, я мужчина. И да, мне неприятно думать, что толпа будет смотреть на тебя в белье. И что скажут мои родители? Для нашей культуры это слишком… Мы… мы только начали… строить что-то, что может стать серьёзным. А ты даже не обсуждаешь такие вещи со мной. Просто кидаешь в лицо по факту. — А в твоей «культурной» Корее айдолы строят романы на камеру по сценарию для миллионов! Это что, менее интимно? Или тебе просто удобнее, когда это контролирует твой менеджер, а не я?! — Даниэль переходила на более громкий звук, указывая острым пальцем прямо парню в грудь. Это ударило в его профессиональную боль, в его усталость от двойных стандартов индустрии, и впервые, в их культурное различие, которое раньше он воспринимал как преимущество, но начинал теперь сомневаться.Он, уже не контролируя себя, выпалил нечто более жёсткое и собственническое, переходя на крик: — И что, тебе понравится мысль, что какой-нибудь незнакомец будет смотреть на тебя и представлять Бога знает что? Это то, чего ты хочешь? Это уже не боль, а укол ревности, который он сам потом будет ненавидеть. Дани отступила на полшага. Медленно. Как будто наступила на стекло. — Ты сейчас… серьёзно? — Абсолютно, — прошипел он. Её руки дрогнули. Он видел, как ее глаза наполнились не просто слезами, а шоком и болью. Голос дрогнул, став тихим и острым, как лезвие. — Сан… ты не имеешь права диктовать, что мне делать с моим телом. Это моя работа, моя роль, мой выбор. — Я не диктую. Я говорю, что это ранит меня. — А я говорю, что мне от этого ещё страшнее делать шаг вперёд в карьере, если каждый раз я должна думать, как ты на это отреагируешь! Ты же не мой начальник, чтобы обсуждать условия контракта! — Потому что мы — пара! Влюблённые люди обсуждают такие вещи! — А не ставят ультиматумы! — ее голос сорвался в почти истеричный шепот. — Потому что это звучит именно так! — Я не ставлю ультиматум, — он выдохнул, но дыхание было резким. — Я пытаюсь объяснить, что мне… больно. И что я хочу, чтобы мы принимали решения вместе. Особенно те, что касаются… твоего тела. — Моего тела, — холодно повторила она. — Моего, Сан. И это моя карьера, где я решаю, что делать, а не ты со своим менеджментом и кучей ваших нетизенов. Он понял, что зашел слишком далеко. Зашел в ту территорию, откуда нет возврата. Она тоже это поняла. Ее взгляд потух. Она медленно покачала головой, отступая к двери. Между ними повисла секунда. Тяжёлая. Возмутительно долгая. Та, которая решает — будет ли это просто спором или трещиной. Даниэль первой отвернулась. — Мне нужно побыть одной, — сказала она очень тихо, почти шёпотом. — Я не готова обсуждать что-либо, когда ты сломал мне момент счастья, о котором я так долго мечтала. И ушла в квартиру быстрыми, отчаянными шагами. Дверь в спальню захлопнулась с таким грохотом, что стекла в раме задребезжали. Резкий звук отсек все, поставив жирную, болезненную точку. Сан остался стоять на балконе — один, под горячим ветром ночного Сиднея. Город сиял, жил, дышал. А он — нет. Он медленно разжал кулаки и увидел на ладонях красные, почти кровавые полумесяцы от своих же ногтей. Его взгляд упал на пол. Там, в луче света из гостиной, лежала ее заколка — та самая, что выпала из ее волос, когда он кружил ее в порыве радости. Теперь она была просто сломанным куском пластика на холодном полу балкона. Сан медленно выдохнул, и ветер тут же вцепился в его волосы. Он смотрел вниз — на улицы, на огни, на людей, которые не знали, что мир только что чуть не треснул у него в груди. — Что мы наделали… — выдохнул он. И пошёл вниз. В ночь. Без охраны, без маски, без мыслей, кроме одной: «Если я сейчас останусь здесь — я скажу ещё хуже».