Параллели

Сначала он шёл быстро, почти бегом, будто хотел вырваться из собственного тела и кожи, отогнать эхом бьющиеся в голове слова: «моё тело», «ультиматумы», «ты не понимаешь». Но Сидней не отпускает убегающих от него. Этот город умеет замедлять, обволакивая влажным, солёным воздухом, который обжигал лёгкие и заставлял дышать глубже, и помогал в этой суете найти тот самый баланс внутри себя. Потому что весь город представлял собой баланс между несочитаемым. Сан рос в мире, где тело — не часть профессии, где оголённость на сцене считалась чем-то из другого, далёкого мира и совершенно противоречило культурной нравственности. В мире, где семья ставила скромность выше смелости. И теперь он чувствовал, что этот мир не то чтобы рушится, но… трескается под напором её мечты. И он не знал, как это правильно чувствовать, будто кто-то вывернул его ребра наружу. Сан никогда не говорил вслух, как тяжело ему даются такие темы, ведь раньше такое и не приходилось обсуждать. Да и был из тех мальчишек, которых учили не показывать ревность, не показывать слабость, не задавать вопросов про внешность и тело, потому что это неприлично и заставляет девочек чувствовать себя дискомфортно. Он вырос в том укладе мира, где мужчина должен защищать, а не задавать вопросы, где ревность — слабость, а обнажение чужого тела — табу. Сейчас этот старый, железный, корейский уклад глухо грохотал в груди, как ржавая дверь, которую кто-то распахнул слишком резко. Когда Сан вышел за пределы её подъезда, стеклянные двери небоскрёба сомкнулись за его спиной, и звук был такой — глухой, финальный, будто щёлкнула последняя защёлка капкана. Он дернул плечами, сунул руки глубже в карманы джинсовки, поправил козырек кепки и направился туда, куда вёл ночной свет — вперёд, вниз по улице, к мосту, к воде, к ночному шороху города, который не спит никогда .Его кроссовки гулко скрипели по тротуару, в такт яростному стуку сердца. В городе чувствовалась летняя ночь — густая, влажная, теплая. Ветер с океана пах солью и эвкалиптом. А он шёл, всё быстрее погружаясь в то странное состояние, когда тело движется на автомате, а мысли вязнут, как в паутине. «Я перегнул? Она права? Я правда попытался решать за неё? Или это просто ревность? Или страх? Или… любовь, которой слишком много, которая давит на ребра?» Он боялся повторить чужую ошибку, даже не понимая до конца, где именно граница между заботой и давлением. Потому что страшно стать для неё тем самым человеком, от которого она однажды убежала в Корею — человеком, что контролирует, а не поддерживает. На пересечении с Кинг-стрит он чуть не столкнулся с компанией девчонок, которые шумно фотографировались у граффити. Они узнали его, он это понял по резкому вздоху и вспышке телефона, но никто не подошёл — наверное, потому что его лицо сейчас говорило громче любых слов: не надо. Если эти фотографии появятся завтра в социальных сетях, он получит знатных люлей от менеджмента, но в том моменте уже было не важно ничего – ни репутация, ни договоренности, ни собственный имидж. Потому что меньше часа назад все эти факторы он впервые, как острые ножи, запустил в любимое сердце. И теперь его собственное обливалось чем-то липким и горьким — смесью обиды, стыда и отчаянной тоски. Сан шёл дальше. Проходил мимо закрывающихся баров, мимо людей, смеющихся так громко, будто пытались перекричать тень, что гонится за ним. Проходил мимо парочек, держась за руки — каждая из них резала его взгляд, как стекло. Потому что он тоже держался за её руку — две часа назад. А теперь идёт один. Ведь буквально вчера они шли здесь же точно также, мило улыбаясь друг другу, и поедали шоколадное мороженое. Он свернул к гавани Барангару. Там было прохладнее и свежее, чем среди каменных небоскребов и старинных построек 19 и 20 века. Волны тихо били в бетон, и этот звук был мягким, почти утешительным. Сан остановился, облокотился о перила набережной и закрыл глаза. Его плечи будто сжались, превращаясь в камень — он даже не сразу понял, что не может глубоко вдохнуть. Здесь пахло морем так сильно, что почти можно было не думать. Почти. Он попытался дышать глубже. Но внутри всё равно стоял тот же вопрос — жалящий, как прямой солнечный луч в глаза: «Почему она сказала это так? Почему я услышал это так?» Он вспомнил выражение её лица — не гневное, не обиженное. Скорее… разочарованное. Как будто он встал между ней и её мечтой, не желая даже понять. Он хмыкнул. Пусть даже не громко, но горько. «Господи… Какой же я слепой, глухой идиот. Вместо того чтобы слушать, я спорил. Вместо того чтобы обнять её в этот важнейший момент, я оттолкнул. И как же теперь пусто и больно без неё». Сан присел на лавку, уткнулся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. На секунду он позволил себе это — обрушиться внутрь себя, сжаться в комок, почувствовать вот это обжигающее, всепоглощающее чувство, как эта тяжесть, горячая и живая, разливается по всему телу: «Я испортил ночь, в которую она дала мне познакомиться с ее миром. Я испортил всё, что было таким светлым». Его пальцы дрожали. Одинокие прохожие бросали на сгорбленную фигуру в кепке взгляды — кто-то сочувственный, кто-то равнодушный. Но никто не останавливался. И он был этому безумно благодарен. Потому что если бы сейчас кто-то спросил: «Ты в порядке?» — он бы, наверное, не смог выговорить ни слова. Или сломался бы навзрыд, как ребёнок. Он поднял голову только тогда, когда почувствовал, как первая капля дождя упала на его вздувшиеся вены на руке. Потом ещё одна. И ещё. Сиднейский ливень обрушился внезапно, без предупреждения, смывая пыль с улиц и, казалось, с его души. Через минуту он был мокрым до нитки. Ткань рубашки прилипла к спине, холодные струи затекали за воротник, но он не сдвинулся с места. «Может, так даже лучше, — подумал он, глядя на огни, расплывшиеся через дождевые потоки. — Можно хотя бы объяснить, почему глаза щиплет». Сан почувствовал, как что-то горячее и острое поднимается к шее — то самое чувство, которое мужчины всю жизнь учатся прикусывать, проглатывать, прятать. Он очень давно не плакал, его буквально ничего не пробирало до слез, а если что-то подобное и было, то он уже привык буквально плакать внутри – чтобы влага не выходила наружу. Но впервые за долгое время он почувствовал соль на уголках от скатившихся капель по лицу. Однако он всё же надеялся, что в Сиднее просто солёный от океана дождь. Он долго сидел там под дождём — пока вода не перестала быть прохладной, а стала частью его самого — ещё одним слоем тяжести и очищения. Пока внутри не началось то медленное, болезненное, но необходимое прорастание понимания: «Я хочу быть с ней. Но чтобы быть с ней — мне придётся научиться уступать. И понимать. И доверять». Он хотел быть с ней — не только в лёгких, солнечных сценах, но и вот в таких. В ночах, где больнее, чем приятно. И, кажется, только сейчас понял, что любовь — это не просто держать за руку под фейерверками. Иногда это идти под дождём и учиться быть взрослым человеком рядом с кем-то, кто выбирает свой путь, даже если он пугает. Когда дождь наконец ослаб, превратившись в мелкую, почти невесомую водяную пыль, Сан поднялся. Его тело заныло от напряжения и холода несмотря на то, что тропический дождь ни на секунду не понижал температуру. В кармане куртки завибрировал телефон. Последнее чего сейчас хотелось парню, так это разговаривать с кем-то или объясняться. И он надеялся, что это просто уведомление какого-то навязчивого приложения, которое решило ему напомнить об очередных скидках. Но нет. Когда он увидел, что это сообщение, он сильнее сжал телефон и прочитал сквозь уже заплывший от дождя текст. Дани 01:36 Я не могу так. Пожалуйста, просто вернись. Я волнуюсь В груди что-то сжалось — не больно, а будто пропущенный удар сердца, за которым последовал бешеный, лихорадочный ритм. Без лишних раздумий, почти на автомате, он развернулся и пошёл обратно — по мокрым, зеркальным улицам, блестящим под фонарями, сквозь город, который шумел ночной жизнью и не знал, что по его мокрому асфальту бредёт человек, внезапно понявший простую и страшную истину: если он не вернётся к ней сейчас, по этому зову, полному тревоги и прощения, — он не простит себе этого никогда.

***

Дверной код щёлкнул тише обычного, будто даже техника боялась нарушить хрупкую тишину, устоявшуюся внутри квартиры. Сан вошёл, пропуская вперёд влажный ночной воздух, и только тогда понял, насколько он промок: вода стекала с джинсовки на пол, оставляя тёмные, почти маслянистые пятна на паркете. В прихожей горел всего один тёплый, почти янтарный свет — над кухонным столом. Остальная квартира была погружена в полумрак, будто сама задержала дыхание. На диване, неподвижная, словно вырезанная из света и тени, сидела Даниэль. Она смотрела в окно — или, может быть, сквозь окно, куда-то в глубину ночи. Силуэт её плеч казался чуть согбённым, но не сломленным, просто уставшим, выжатым. Услышав, как он осторожно закрыл дверь, она не повернулась. Только пальцы на подлокотнике слегка дрогнули, так, что он заметил это даже издалека. Сан медленно прошёл вперёд, словно боялся спугнуть её или себя самого. Снял джинсовку с рук — жестом медленным, почти болезненным, потому что ткань прилипла к коже, а холод ударил по нервам. Он аккуратно повесил её на спинку ближайшего стула; по полу упала капля, но никто не обратил на неё внимания. Он сел на диван рядом — не вплотную, но и не на огромном расстоянии. Но его тело было настолько близко, чтобы почувствовать её тепло, и настолько далеко, чтобы дать ей пространство, если оно ей всё ещё нужно. Что-то подсказывало, что пока им нужна была дистанция, чтобы позже снова соединиться. Тишина между ними была не просто тишиной — она была живой, грохочущей, наполненной теми словами, которые они бросали друг в друга несколько часов назад. Она была живым, дышащим существом, наполненным эхом недавних взрывов, словно гудела в ушах, отдавалась тяжестью в груди. И всё же... в самой гуще этой грохочущей тишины теплилось что-то хрупкое и живое. Что-то ждало. Даниэль первой нарушила заговор молчания, не глядя на него, всё ещё вглядываясь в своё отражение в тёмном стекле. — Австралийские дожди могут быть обманчивы… — её голос был тихим, почти шёлковым. — Вода тёплая, но если ходить под ними так долго, как ты… можно легко простудиться. Он чуть выдохнул — коротко, сдавленно. Это не был смех. Это был первый, робкий шаг через пропасть, которую он сам и вырыл. — Я знаю, — наконец выдавил он. Голос был хриплым, пропахшим дождём и тоской, будто непогода бушевала не снаружи, а в нём самом, и всё езе сверкала остатками молний. Он долго молчал — так долго, что можно было подумать, он снова передумал говорить, снова спрятал все острые края внутрь, в то место, куда никто не добирается. Но потом он тихо втянул воздух, будто собирался с духом перед прыжком в пропасть неизвестного исхода, и сказал: — Прости. Я… не должен был уходить так. Не должен был говорить так. Не должен был… — он замолчал, чувствуя, как слова начинают рваться слишком быстро, ком подходил к горлу, сдавливая, и заставил себя выдохнуть. — Я просто испугался. «Скажи. Скажи всё. Или потеряешь её навсегда», — пронеслось у него в голове. Она повернула медленно и осторожно повернула голову к нему, словно он был диким зверем, которого можно спугнуть одним неверным движением, но сам он был скорее как пугливый котёнок – пока не решался даже взглянуть в столь любимые шоколадные глаза, чтобы не прочитать в них разочарования. — Испугался чего? — в её голосе не было упрёка. Только усталость и интерес — живой, настоящий, потому что она всё еще хотела его понять, и это считывалось. Он провёл ладонью по мокрым волосам, убирая их со лба и смахивая с них капли, и уставился на свои руки — эти самые руки, что час назад сжимались в кулаки от бессильной ярости и злости. — Я… испугался не только того, что потеряю тебя, — Голос его дрогнул, но не сломался. — Я испугался… последствий, реакций. того, как на это посмотрят. Публика, пресс, мои родители в конце концов, которые не такие прогрессивные, как твои. Мои родители живут в другом мире, Дани, — Он горько усмехнулся, и эта усмешка была едва заметным движением губ. — Ты же знаешь, как всё устроено там. Один неверный шаг, намёк на что-то «неприличное»... и тебя могут разорвать на части, и меня вместе с тобой. Я знаю, какой ценой достаётся каждому из нас чистота имиджа… и я испугался, что то, что ты описала… обернётся штормом, который я не смогу выдержать спокойно Я не смогу спасти тебя, нас. Он провёл рукой по лицу — устало, тяжело, будто он стирал с себя не дождь, а слои собственного страха. — И да… — он почти выдохнул эти слова, смотря снова в пол. — Я заревновал, очень. От мысли, что кто-то ещё увидит тебя такой… — он запнулся, глаза скользнули в сторону, жмурясь, пока в голове проявлялись мужские образы, которые смотрели на его любимую. — Такой, какой вижу тебя только я. Не в смысле собственности... а в смысле... той уязвимости, того тепла, той красоты, что ты показываешь, когда мы одни. Мне казалось, что это… что-то святое. Ты светлейшее существо для меня! И вдруг ты сказала это так легко, так… буднично, что во мне что-то сорвалось с цепи. Он наконец поднял на неё взгляд, и в его глазах она увидела не гнев, а сырую, неприкрытую боль. — Я не хотел покушаться на твою свободу. Да я вообще не хочу быть человеком, который сдерживает, или запрещает, или превращает любовь в клетку, – голос предательски дрожал, а в глазах накатывала влага, но он не мог позволить себе сломаться сейчас, когда должен выдержать собственные терзания. Просто… И я не хочу, чтобы ты думала, что я пытаюсь решать за тебя, хорошо? Я просто… плохо справился с ревностью, которую никогда не испытывал. И с тем, что не понимаю мира, в котором ты живешь и хочешь жить дальше. Он глубоко вдохнул, наполняя лёгкие воздухом, который наконец перестал пахнуть одиночеством. «Вот я, весь, разобранный по косточкам. Теперь её очередь — либо принять, либо оттолкнуть». — Прости. Я столкнулся с тем, к чему не был готов. И испугался того, чего не понимаю. И того, как легко мы можем разбиться, если я не научусь понимать твой мир. Я правда... не хочу терять тебя из-за собственной глупости и из-за своего страха. Я слишком сильно люблю тебя. Сан замолчал, снова опустив голову, и позволил словам лечь между ними, как тяжёлые камни, но камни необходимые — из тех, что потом становятся фундаментом. Он закрыл глаза, выжидая ответа или какой-либо реакции. Мяч уже был на ее стороне, а всё, что было в нём, он уже отдал. Кожа дивана чуть заскрипела, и Даниэль медленно повернулась к нему. И пусть на её лице не было слёз, в глазах отражалось что-то очень похожее на тихую, горячую благодарность. — Я понимаю, — сказала она так тихо, что это было похоже на шёпот. — И… я правда в этом виновата, Сан. Я тоже вспыхнула. Я услышала в твоих словах запрет — когда ты, наверное, пытался сказать «я боюсь», а я не остановилась. Я не… — она прикусила губу, и на переносице легла маленькая морщинка. — Я не дала себе ни секунды подумать, что для тебя такие вещи — не просто рабочая деталь. Это про культуру, про уважение, про тебя самого в том числе. А я, будто на автопилоте, пошла по старой колее и забыла, что сама уже не там и не с тем, с кем была. Теперь она смотрела на него, пока он сидел, сгорбившись, уткнувшись взглядом в скрещенные на коленях руки. А потом, беззвучно, подвинулась и своей ладонью осторожно разъединила его пальцы, накрыв его руку своей. Её кожа была тёплой — не от температуры в комнате, а от той жизни, что билась в ней. Теплота его Дани. — И я жалею, правда. Мы могли спокойно поговорить. Без крика и всего этого выяснения. Просто… я тоже была слишком счастлива, слишком взвинчена новостью, чтобы увидеть твои чувства. И оттолкнула тебя, когда нужно было… просто послушать. Она чуть улыбнулась — грустно, но без упрёка, и придвинулась ближе, так, что их плечи соприкоснулись. Точка соприкосновения была маленькой, но невероятно значимой. — Я хочу эту роль, правда очень хочу. Но я не хочу получать её ценой тебя. И не хочу, чтобы ты думал, что твоё мнение – неважно, потому что оно важно всегда! Просто... мне нужно учиться делиться решениями. Учиться разговаривать, а не нестись вперёд, пока ты ещё осматриваешься. Поэтому...— она провела большим пальцем по его костяшкам, и это прикосновение было похоже на прощение. — Я уже написала Сэму. Попросила всё объяснить подробнее. Сказала, что не буду выходить на сцену в белье, если костюмы окажутся слишком откровенными. Пусть они даст конкретику — и тогда мы решим вместе. Он вздрогнул — лёгкая, почти невидимая дрожь пробежала по его телу от этого слова «вместе». Сан поднял на неё взгляд, и в его глазах смешалось облегчение, тревога и безмерная благодарность. — Давай попробуем быть... командой? — её голос дрогнул, но улыбка стала чуть увереннее, теплее. — Даже когда страшно. Даже когда мы видим всё по-разному. Он потянулся к ней, и она встретила его объятие — нежно, без колебаний. Сан вдохнул через нос, медленно, будто впуская её обратно под кожу. — Командой, — повторил он. — Всегда. Она придвинулась еще ближе — медленно, бережно, будто боялась разрушить хрупкое равновесие, — и положила голову ему на плечо. Он почувствовал, как её дыхание коснулось его шеи — тёплое, ровное, родное. И в груди что-то перевернулось, встало на место, заживая с тихой, почти болезненной нежностью. Он накрыл её руку своей, скрестив пальцы, скользнул большим пальцем по её коже, будто запоминая каждый миллиметр заново. Тишина опустилась снова. Но это была уже не та тишина, что давила грудь камнем и гремела хуже ссоры. Это была тишина после шторма — выглаженная, теплая, наполненная дыханием двух людей, которые ошиблись, испугались, но выбрали идти дальше — рядом. Как мир, который снова стал целым. Они поднялись с дивана почти одновременно — не сговариваясь, просто почувствовав, что момент подошёл к концу. В гостиной по-прежнему горела одинокая тёплая лампа, подсвечивая их силуэты, ещё влажные от дождя и примирения, и в этой полутьме они вдруг выглядели старше, мудрее, чуть более настоящими. Даниэль задержала на нём взгляд и тихо сказала: — Тебе нужно переодеться… ты весь мокрый. Если сейчас ляжешь так и прогреешься, точно заболеешь. Он кивнул — не споря, не оправдываясь, даже не пытаясь вставить шутку, как обычно. Лишь провёл рукой по волосам, с которых всё ещё капала вода, и ответил: — Да… наверное, стоит. Она взяла его за руку — осторожно, двумя пальцами, будто снова проверяя: он здесь, он вернулся, он не исчез — и легонько потянула за собой. Они прошли по коридору, мимо кухни, где на столе так и стояла забытая открытая бутылка вина, мимо ванной, откуда всё ещё тянуло запахом её кокосового шампуня, мимо гостевой комнаты — тихо, почти бесшумно, словно боялись потревожить ночь. В спальне было темно, только город внизу отбрасывал на стены серебристые блики. Даниэль достала ему мягкую хлопковую футболку и спортивные штаны из шкафа, который уже был не только ее, а буквально общий, положила на край кровати, и потянулась за собственной пижамой. — Держи, как раз после утренней стирки, — сказала она мягко. Он едва заметно улыбнулся — той маленькой, виноватой улыбкой, которая всегда у него появляется, когда он чувствует себя уязвимым. — Спасибо. Пока он переодевался, она ходила по комнате, как это ей всегда свойственно во время переодеваний, снимая с себя шорты с майкой, спиной к нему, слушая, как влажная ткань шуршит, как он двигается, как негромко выдыхает, стягивая мокрую футболку. В этой бытовой тишине было столько нежности, которую она сама раскрыла в своем покалеченном сердце после прошлых мучительных отношений, что ей пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не разрыдаться снова от осознания, насколько сильно она повзрослела уже за несколько месяцев с этим человеком-солнцем. Сан лёг первым, повернулся на бок и поднял угол одеяла, приглашая её к себе. Она улыбнулась — устало, по-домашнему, искренне — и забралась под одеяло, устроившись у него под рукой, точно в выемке, созданной специально для неё, как ее маленький остров безопасности. Её колени коснулись его бёдер, ладонь легла на его грудь, где всё ещё глухо отдавалось эхо пережитого. Минуту они просто молчали, дышали друг другом. Привыкали к тихой, зановообретенной близости. И вдруг она тихо сказала, уткнувшись носом ему в ключицу и клацая зубами от остаточного волнения: — Кажется, это… первое засыпание в пижамах за весь твой приезд. Сан тихо, устало, но искренне рассмеялся, и обнял её за талию, притягивая ближе. — М-м… моя принцесса решила подвести статистику? — пробормотал он ей в шею. — Если честно, после всего, что со мной творилось сегодня… на физические подвиги меня бы уже точно не хватило. Она тихонько хихикнула, но не спорила — просто сильнее уткнулась лбом ему в ключицу. Он скользнул ладонью вниз по её спине, обнял крепче — так, будто хотел закрыть её со всех сторон от всего мира — и прижал к себе уже без остатка. — Сегодня мне достаточно просто держать тебя, — прошептал он. — И слышать, что ты дышишь рядом. Она закрыла глаза. Он поцеловал её в волосы — медленно, бережно, так, как целуют кого-то, для кого внутри уже давно выделено отдельное пространство. И ночь погасла за их спинами — мягко, как крыло, укрывая двоих, которые наконец нашли друг друга и свое равновесие после крика, грозы и дождя. Так они и уснули: он — с носом у неё в виске, с ладонью, уверенно лежащей у неё на талии; она — прижимаясь к нему так, будто наконец окончательно позволила себе слабость быть любимой.

***

Они проснулись так поздно, что солнце уже не просто светило, а нагло подмигивало им из-за горизонта, словно говоря: «Ну что, любовь моя, авиакомпании ждут, а вы тут как два кота на сметане». Сан лежал, застыв в позе человека, пытающегося впитать в себя всё тепло, каждый запах и каждую молекулу этого утра, чтобы хватило на грядущий месяц тоски, словно мог «запасаться» им на месяц вперёд. Он чувствовал, как Даниэль ворочается рядом — то носом уткнётся ему в ключицу, то коленом нечаянно ткнет в бок, то руку закинет так, будто боится, что он испарится. Это был их личный, сонный и уютный хаос. — Са-а-аниии… — протянула она, тычась губами в его плечо. — Скажи, что мы проспали твой рейс, и тебе придётся жить тут вечно, как австралийский опоссум. Он рассмеялся прямо в её волосы, пахнувшие кокосом и сном, и провёл рукой по её спине. — Если бы я мог отменять рейсы каждый раз, когда ты так меня обнимаешь, наша компания давно бы обанкротилась, а я стал бы бездомным, но невероятно счастливым бродягой. — Стоило попробовать, — буркнула она, поднимаясь на локтях, и её спутанные волосы создавали эффект милого взрыва на подушке. Он уже собирался поцеловать это надутое лицо, как вдруг телефон на тумбочке издал звук, напоминающий не то сирену воздушной тревоги, не то крик раненого павлина. Звонок был настолько душераздирающим, что, казалось, даже соседи в соседнем небоскрёбе вздрогнули. Сан прекрасно знал этот рингтон, ведь однажды кое-то установил его ему на телефон. Сан, поморщившись, как от зубной боли, потянулся к аппарату, взглянул на экран… и закатил глаза с такой силой, что, казалось, увидел собственный затылок, отчего Даниэль едва удержалась от смеха. — Кто? — спросила она. — Ну кто же ещё? — простонал он. — Конечно, они. — он убрал автоответчик, и на весь номер раздался дикий вопль, когда он включил громкую связь. — СА-А-АН-А-А! — ТЫ ЖИВОЙ?! МЫ УЖЕ СТАВИЛИ НА ТО, ЧТО ТЕБЯ СЪЕЛ КЕНГУРУ! ШЕСТЬ ПРОТИВ ОДНОГО! — У ТЕБЯ СЕГОДНЯ ВЫЛЕТ, ИЛИ ВЫ С ДАНИЭЛЬ ТАМ ОСНОВАЛИ СЕКТУ И ОТРЕКЛИСЬ ОТ МИРСКОЙ СУЕТЫ?! ИЛИ ЕЩЕ ХУЖЕ – РЕШИЛИ УЙТИ В ПАРНЫЙ МОНАСТЫРЬ?! Сан закрыл лицо ладонью, изображая молчаливую мольбу о пощаде. Дани терпеливо с нескрываемой улыбкой слушала этот разговор, обвивая ногами тело своего мужчины под одеялом, которое накрывало голые тела. — Господи… Уён, это ты? — Это не я, — раздался второй голос, явно все еще сонный и недовольный. — Это не Уён! — раздался обиженный, но твёрдый голос. — Это Минги. Уён ещё спит, как ты можешь слышать. — Минги? — Даниэль фыркнула, зажав рот рукой, чтобы не расхохотаться во весь голос. — Ага, — уверенно подтвердил Минги. — Уён вчера всю ночь ныл мне в трубку, а потом приехал лично и орал, что ты «предал братство ради красивых глаз и теперь мы все умрём от скуки». Пришлось принять меры. — Меры? — с опаской переспросил Сан. — Да, — с гордостью в голосе заявил Минги. — Я его усыпил. — Усыпил? — Сан уже почти боялся спрашивать. — Он выпил полбутылки соджу с колой, которую я ему намешал, и отрубился прямо на твоей кровати. Это считается. — Минги сделал паузу для драматизма. — Рядом с ним сейчас лежит Ёсан, они обнялись. Очень мило. Даниэль, не выдержав, забилась в беззвучном хохоте, уткнувшись лицом в подушку так, что её плечи тряслись. — Минги… — простонал Сан, потирая переносицу. — И зачем ты вообще звонишь? Чтобы сообщить о состоянии нашего коллективного похмелья? — Потому что Хонджун сказал, что если ты пропустишь самолёт, он лично приедет в Австралию и засунет тебя в чемодан. — Пауза. — И я хочу посмотреть, как он будет это делать. Держу пари, он сможет. Даниэль, всё ещё давясь от смеха, уткнулась в Сана плечом. — Пожалуйста… скажи им, что ты жив. И что, возможно, даже почти одет. Сан, смирившись с судьбой, выдохнул, довольно улыбаясь. — Ребята. Я жив. Я собираюсь. И — да — я с Дани. Всё под контролем. — Под контролем? — передразнил Минги. — Даниэль, скажи честно: он у тебя в заложниках? Только моргни два раза через телефон! — Я не буду моргать, — ответила она, всё ещё смеясь, — но могу подтвердить: он всё ещё свободный человек. — Я не буду моргать, — ответила она, с трудом сдерживая новый приступ смеха, — но могу подтвердить: он всё ещё свободный человек. Пока что. — ПОКА ЧТО, — прохрипел с похмельным надрывом Уён где-то на заднем плане. — Ты всё равно выйдешь за него замуж, я уверен, и лишишь меня моего чёрного кота, к которому я, слава богу, до сих пор могу вломиться ночью и уснуть в обнимку, пока тебя нет! Это предательство! Сан с глухим стуном ударился лбом о подушку. — Всё, я отключаюсь. До встречи в Сеуле. Постарайтесь не спалить мою кровать до моего приезда. — Мы тебя любим! — гаркнул Минги. — И не забудь привезти нам тим-тамов! Если привезёшь меньше трёх килограмм — мы объявим тебя предателем родины и споём хором «Gangnam Style» в аэропорту! Сан завершил вызов и медленно опустил телефон на тумбочку, глядя на него с выражением человека, только что пережившего психическую атаку. Даниэль, наконец позволив себе рассмеяться в полный голос, прильнула к нему. — У тебя самые потрясающие друзья на свете. Я теперь понимаю, откуда у тебя эта лёгкая… скажем так, устойчивость к хаосу. — А я понимаю, что вы с ними — одна буйная семья, — он коснулся её носа своим. — Вы находите друг друга по частоте крика и любви к драматизму. Она подмигнула, её глаза сияли озорством. — Ещё пять минут. И тогда я героически отпущу тебя в большой мир. Он притянул её, прижавшись лбом к её виску, и вдохнул её запах, пытаясь запечатлеть его в памяти навечно. — Знаешь… если бы не этот дурацкий звонок, я бы, кажется, действительно начал прикидывать, как бы остаться. — А я бы тебя не отпустила… — прошептала она, проводя пальцами по его щеке. — Но тогда ты бы всё равно улетел. Только на неделю позже и гораздо более несчастным. Он вздохнул, и в этом вздохе была вся горечь предстоящей разлуки. — Ненавижу эти расстояния. — Но они не сильнее нас, — она положила ладонь ему на грудь, прямо на сердце. — Ты ведь это знаешь. Он улыбнулся — устало, но с той самой тёплой, тихой уверенностью, что рождается только в такие моменты. Потом с театральным вздохом поднялся с кровати. — Ладно. Пойду собираться. Пока Минги не выслал за мной десант австралийских спецназовцев. Она перевернулась на живот, подперев подбородок руками, и наблюдала, как он движется по комнате. И впервые за всё утро в его движениях не было тяжёлой грусти — только лёгкая, светлая решимость и одна простая мысль, отгоняющая тоску: «Мы справимся. Потому что иначе Минги, Уён и Хонджун с его чемоданом просто не дадут нам жить спокойно».