Параллели

Нью-Йорк встретил их гулом турбин, серым небом и привычной суетой аэропорта Кеннеди. Едва самолет остановился у терминала, Сан торопливо отключил авиарежим на телефоне. Экран тут же ожил, высветив долгожданное уведомление. Даниэль: «Я вылетела! Буду в Нью-Йорке всего на пару часов позже вас. Уже считаю минуты!!!» Улыбка, наконец-то искренняя и теплая, тронула губы Сана. Осознание того, что они скоро будут дышать воздухом одного города, придало сил. Но эта радость оказалась до обидного короткой. Уже на выходе из VIP-зоны, пока стафф распределял участников по минивэнам, менеджер Ким отозвал Сана в сторону. Его лицо было непроницаемым: — Сан, послушай. В Нью-Йорке слишком много папарацци и сасэнов. Руководство приняло решение: в этом городе вас расселят по разным отелям. Это не обсуждается. Слова менеджера стали очередным горьким разочарованием. Разные отели? Сан почувствовал, как сердце ухнуло вниз, уступая место не только глухой, черной тоске, но и липкой тревоге. Еще одно внезапное изменение в их перемещениях все больше настораживало и откровенно пугало его. Если агентства так легко дергают за ниточки и раскидывают их по разным углам огромного чужого мегаполиса, как он вообще сможет защитить свою девочку? Как он убережет ту, которую теперь так отчаянно и трепетно оберегал, если даже не будет знать, что происходит за дверями ее гостиничного номера? Ему захотелось буквально взвыть от этой удушающей несправедливости и собственного бессилия. Они пересекли половину земного шара, они будут в одном гребаном городе, но между ними снова выстраивают бетонные стены ограничений. В машине Сан рухнул на заднее сиденье, отвернувшись к тонированному стеклу. Пейзажи Нью-Йорка сливались в серую массу. Заметив его состояние, Хонджун пересел поближе и тяжело вздохнул, положив руку ему на плечо. — Я предупреждал тебя, Сан-а, — тихо, чтобы не услышал водитель, произнес лидер, — Я говорил, что скрывать это будет чертовски больно и сложно. — Знаю, хён. Но это просто невыносимо, — голос Сана дрогнул, выдавая отчаяние, — Мы как преступники. — Сейчас уже ничего не остается, кроме как решать проблемы по мере их поступления, — твердо, но с сочувствием сказал Хонджун, — Давай сделаем так. Я попробую поговорить с руководством от лица группы. Мы обсудим все возможные риски и варианты на случай, если ваши отношения будут рассекречены. Попытаемся выбить для вас хоть какое-то пространство. Ты не один, слышишь? Хонджун изо всех сил пытался его поддержать, но Сану не становилось легче. Рациональные доводы сейчас разбивались о банальную потребность обнять любимого человека и убедиться, что она в безопасности. Сжатая пружина внутри немного ослабла лишь спустя пару часов, когда Сан уже мерил шагами свой гостиничный номер. Телефон звякнул. Даниэль: «Я благополучно приземлилась! Еду в свой отель. Очень устала, но счастлива, что мы в одном городе». Сан не выдержал. Пальцы сами набрали ее номер, и гудки казались вечностью, пока на том конце не раздался ее мягкий, чуть уставший голос. — Привет… — выдохнула Даниэль, и от одного этого звука по телу Сана разлилось тепло. — Привет, милая. Как ты? — Скучаю. Сэм только что сказал мне расписание… Он говорит, что мы увидимся только завтра на саундчеке, уже на самой площадке, — В ее голосе послышалась неподдельная грусть, — Мне будет так тоскливо сегодня спать в одиночку в этом чужом номере… Эти слова сорвали Сану тормоза. — Сбрось мне геолокацию, — решительно произнес он, направляясь к шкафу за курткой, — Я приеду. Я найду способ. Мы просто поспим вместе, я даже свет включать не буду. А рано утром, до рассвета, я уйду через черный вход, никто ничего не заметит. — Сан, нет, стой! — Даниэль заговорила быстрее, останавливая его порыв, — Пожалуйста, не надо. — Дани, я схожу с ума здесь один. — Я знаю, любимый, я тоже. Но Сэм сказал, что у моего отеля уже дежурят фанаты. Если тебя заметят, это будет катастрофа. Давай сегодня побудем порознь, во благо нашей безопасности. Ради нас, пожалуйста. Сан зажмурился до цветных пятен перед глазами. Он ненавидел эти правила, ненавидел расстояние, но рисковать ее карьерой он не имел права. Тем более сейчас, когда чувствовал, что должен защищать ее от любых угроз. — Хорошо, — глухо отозвался он, обессиленно опускаясь на край кровати, — Хорошо. Я останусь здесь. Повисла короткая пауза, в которой они просто слушали дыхание друг друга, находя в этом простом моменте необходимое утешение. — Сан? — голос Даниэль зазвучал теплее, с легкой улыбкой, которую он буквально почувствовал на том конце провода, — Привези завтра мои пуанты. Помнишь? От этих слов Сан невольно замер. Перед глазами тут же вспыхнул образ: атласные ленты, обвивающие ее щиколотки, и магия танца, которая всегда завораживала его до мурашек. — Конечно, — выдохнул он уже спокойнее, — Они лежат у меня в чемодане на самом верху. — Сэм сказал, что нам дадут время пройти наш номер отдельно, до начала общего прогона, — тихо поделилась Даниэль, — Понимаешь, что это значит? Только ты, я и сцена. Никаких менеджеров вокруг. Мы сможем наконец-то нормально побыть вместе, Санни Банни. Сан невольно усмехнулся, услышав ее любимое прозвище-рифму, которое она так забавно произносила со своим австралийским акцентом. Сердце забилось ровнее, вымывая остатки липкой тревоги. Эта мысль стала для него настоящим спасательным кругом в холодном Нью-Йорке. — Ради этого я готов спокойно пережить сегодняшнюю ночь в одиночестве, — искренне ответил он. — И… знаешь, — Даниэль сделала небольшую паузу, — На концерте я буду танцевать свой сольник в них. Как знак. Для тебя. Чтобы ты смотрел и знал, что я только твоя, несмотря на все эти дурацкие отели и правила. Сан судорожно выдохнул. Злость на агентства окончательно отступила, оставив после себя лишь глубокую, спокойную нежность. — Я буду стоять за кулисами и смотреть, — просто пообещал он, — А как только закончишь, я буду ждать тебя у спуска со сцены. Заберу тебя, и пойдем переодеваться к нашему общему номеру вместе. Спрячемся ото всех хотя бы там на пару минут. — Ловлю на слове, — мягко рассмеялась Даниэль, и этот звук стал для него лучшим успокоительным. — До завтра. — До завтра, любимая. Спокойной ночи. Орландо остался позади яркой, адреналиновой вспышкой, и первый день в Нью-Йорке подарил им опьяняющую иллюзию, что они действительно могут обмануть весь мир. Концерт прошел на запредельных высотах. Как Даниэль и обещала, свой сольный номер она танцевала в тех самых пуантах. Сан стоял за кулисами, вцепившись пальцами в металлические леса, и не мог отвести от нее взгляд, чувствуя, как от гордости и собственнической нежности щемит в груди. А еще днем, в сумасшедшем окне между саундчеком и основным концертом, им невероятно, фантастически повезло. Стафф суетился на сцене, гримерки были забиты людьми, но Сан утянул ее в какую-то тесную техническую подсобку, пахнущую пылью и озоном. Это было сплошное, концентрированное безумие — снимать напряжение прямо там, прижимая ее к холодной бетонной стене, пока за хлипкой дверью туда-сюда ходили техники. Кровь стучала в висках набатом. Даниэль плавилась в его руках, цепляясь за его плечи, и Сан едва успел жестко, но бережно накрыть ее рот широкой ладонью, поглощая громкий, сорвавшийся с губ стон. Ее горячее дыхание обжигало его пальцы, пульс бился под его губами на ее шее — в тот момент Сан чувствовал себя всесильным. Ему казалось, что никакие агентства не смогут их разлучить. Но второй вечер расставил всё по своим местам, грубо выдернув Сана из этой эйфории. Концерт отгремел. Мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем, но абсолютно счастливый, Сан целенаправленно миновал шумные коридоры технической зоны. Он знал, что стафф Даниэль тактично дал им буквально пару минут, освободив ее индивидуальную гримерку перед тем, как начнется суета сборов. Ему жизненно необходимо было поймать ее здесь, в этой временной, хрупкой тишине, отгородить от остального мира и просто заземлиться. Она стояла у туалетного столика спиной к двери, опираясь руками о столешницу и устало опустив хрупкие плечи. Сан подошел почти бесшумно, но Даниэль даже не вздрогнула — она словно кожей почувствовала, кто именно вошел. Сан уверенно обнял ее со спины, крепко, но бережно прижимая к своей груди, и зарылся носом в ее влажные волосы, жадно вдыхая любимый запах, пробивающийся сквозь аромат лака для укладки. — Ты была потрясающей сегодня, моя балерина, — хрипло выдохнул он ей в макушку. С этим выдохом из Сана словно вышло всё напряжение последних часов. Адреналин отступил, уступая место глубокому, обволакивающему спокойствию. Только здесь, обнимая ее, он чувствовал себя по-настоящему дома, в безопасности. Даниэль с тихим, полным облегчения вздохом откинулась на него всем телом, словно он был ее единственной опорой в этом безумном графике. Ее руки легли поверх его ладоней, скрещенных на ее животе, большие пальцы ласково погладили его костяшки. — А ты сиял так, что я чуть не забыла свои движения, когда мы пересеклись на сцене, — с легкой, искренней улыбкой отозвалась она. Она мягко повернула голову, дотягиваясь свободной рукой до его шеи. Ее тонкие, чуть прохладные пальцы ласково зарылись во влажные волосы на его затылке, притягивая ближе. — Я так скучала, Санни Банни, — прошептала она в самые губы. — Надеюсь, на ужине мы сможем сесть рядом… Сан приподнял ее лицо за подбородок, вовлекая в поцелуй. Он был неспешным, тягучим и невероятно нежным — пропитанным отголосками сценического огня и той щемящей близостью, от которой у Сана сладко сжималось сердце. В этом моменте было столько уюта, что ему захотелось запереть дверь на замок, выбросить ключ и никуда ее не отпускать. Но их маленький мир безжалостно разрушили. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. — Даниэль, бегом, мы опаздываем! — голос ее менеджера, Сэма, прозвучал как выстрел, заставив их обоих резко отшатнуться друг от друга. А секундой позже из-за плеча Сэма в гримерку заглянул тяжело дышащий менеджер Ким. — Сан! Вот ты где! Быстро на выход, машина на фансайн и автограф-сессию уже ждет, ребята в сборе, только тебя ищут! Сан даже не успел осмыслить происходящее, как Сэм буквально вырвал Даниэль из его рук. Менеджер действовал на автомате, он бросил на Сана короткий извиняющийся взгляд — «прости, парень, работа» — но физическое ощущение резко опустевших рук резануло Сана по живому. — Что? Куда? Сэм, подожди, какой ужин… — Даниэль, дезориентированная и вырванная из их объятий, споткнулась на ровном месте, пытаясь затормозить. — Никакого ужина, Дани, на ночную съемку для глянца! Я говорил тебе утром, машина уже заведена, фотограф ждет в студии! — Сэм настойчиво потянул ее за запястье к выходу. В глазах Даниэль мелькнуло осознание и неподдельный ужас от навалившейся перспективы бессонной ночи. Она обернулась к Сану, в ее взгляде читались отчаяние и извинение. Времени не было даже на то, чтобы нормально попрощаться. Она рванула назад, скомканно мазнув губами где-то между его щекой и уголком рта. — Прости, люблю! — торопливо шепнула она, и тут же скрылась за дверью вслед за своим менеджером. — Сан, давай, шевели ногами! Фанаты ждут! — поторопил его менеджер Ким, хлопая в ладоши. Сан остался стоять посреди чужой гримерки, оглушенный этой внезапной пустотой. Кондиционеры дули ледяным воздухом, мгновенно остужая влажную от пота кожу, и это фантомное тепло ее тела на его груди стремительно испарилось. Их буквально растащили в разные стороны, как кукол. На фансайне в тот вечер Сан механически улыбался, автоматически расписывался на альбомах и позировал для камер, но внутри него была лишь саднящая, звенящая пустота. Он постоянно проверял экран телефона, надеясь на чудо, но чуда не произошло. Дальше всё покатилось по наклонной. Чем глубже они продвигались по Штатам — Чикаго, Атланта, Даллас, — тем сильнее истощался их резерв сил. Личный график Даниэль становился просто невыносимым: помимо многочасовых саундчеков и самих концертов, у нее начались утренние эфиры на радио, дневные интервью, встречи с амбассадорами брендов. Следующие два города они еще пытались бороться. Они держались на чистом упрямстве и остатках адреналина. Их селили в разных отелях, и ночи превратились в изматывающие квесты. Сан заучивал планы эвакуационных выходов, договаривался со своим стаффом, чтобы его прикрыли, ловил такси на соседних улицах и пробирался в ее номер, когда город уже спал. Или же Даниэль, замотав лицо шарфом, приезжала к нему на пару часов, чтобы просто уснуть на его плече мертвым сном. Но именно тогда, в эти вырванные у реальности часы, Сан начал физически ощущать, как она ускользает. Она приезжала изможденной. Если раньше, даже уставшие, они долго шептались в темноте, переплетая ноги, и Сан тихо называл ее своей малышкой, зацеловывая сонное лицо, то теперь Даниэль отключалась, едва ее голова касалась подушки. Сан лежал без сна, слушая ее ровное дыхание, гладил ее по волосам и чувствовал, как внутри него сворачивается тугим узлом тяжелая, липкая тревога. Он охранял ее сон, но не мог избавиться от мысли, что охраняет кого-то, кто с каждым днем уходит всё дальше в свою собственную, отдельную от него жизнь. А потом тур перевалил за экватор, и даже эти крохи закончились. Личный график Даниэль по продвижению в Штатах стал абсолютно безжалостным. На его очередное сообщение: «Малышка, я нашел способ незаметно выйти. Буду у тебя через двадцать минут», экран высветил то, чего Сан боялся больше всего: «Санни Банни, я просто не стою на ногах. Я не выдержу сегодня, правда. Давай завтра?» Сан сидел на краю разобранной постели в очередном безликом номере, глядя на эти два слова — «давай завтра». Он отбросил телефон на подушку, чувствуя, как от бессилия сжимаются челюсти. В груди разрасталась глухая, сосущая боль. Сан всё понимал, старался поддерживать, отправлял ей кофе перед эфирами, но внутри зрело болезненное чувство, что он постепенно выпадает из списка её приоритетов. Он не имел права злиться — она строила карьеру, она работала на износ, он сам обещал ее поддерживать. Но логика не спасала от физической ломки по ней. От того, что с каждым новым отказом, с каждым перенесенным «на завтра» свиданием, бетонная стена между их мирами становилась всё толще, готовя его к тому самому дню в Лос-Анджелесе, когда она останется, а он — улетит один. В последующих городах тайные ночные встречи начали сходить на нет. На его сообщения: «Я могу приехать через десять минут» — Сан всё чаще стал получать извиняющиеся, но сухие отказы: «Санни, я просто валюсь. Давай завтра?» «Милый, я только умылась, у меня подъем в пять утра на грим. Не сегодня, ладно?» «Слишком рискованно, Сэм дежурит на этаже. Спокойной ночи». К моменту, когда тур добрался до Лос-Анджелеса, Сан был измотан. И дело было вовсе не в многочасовых перелетах или ноющей боли в мышцах после концертов. Его выматывала звенящая пустота внутри. Последние недели слились в бесконечную череду саундчеков, отелей и дежурных улыбок на камеру. Во время репетиций он раз за разом выпадал из реальности, механически отрабатывая хореографию, пока мысли мучительно возвращались к ней. «Сан-а, мы вечером идем за стейками, ты с нами?» — звал его Уён пару дней назад в Далласе. Но Сан лишь покачал головой, сославшись на мигрень, и заперся в номере, гипнотизируя пустой экран чата в ожидании хотя бы короткого «скучаю». Он отчаянно цеплялся за мысль, что здесь, в Калифорнии, напряжение наконец-то спадет. Впереди было два грандиозных шоу, после которых, как он верил, они смогут выдохнуть и снова стать теми Саном и Даниэль, какими были до всего этого безумия. Они пересеклись в общей зоне за пару часов до саундчека. Прежде чем подойти к ней, Сан на мгновение замер. Сердце колотилось так сильно и гулко, словно он собирался заговорить с Даниэль впервые в жизни. Ладони предательски вспотели. Он нервно теребил край рукава своего лонгслива, пытаясь унять внутреннюю дрожь, и то и дело поправлял козырек надвинутой на лоб кепки. Она надежно скрывала его покрасневшие, заспанные глаза — последствия очередной бессонной ночи, которую он провел в тяжелых раздумьях, раз за разом пересматривая секретную папку в фотопленке. Там, на этих коротких видео и случайных снимках, сделанных в те драгоценные моменты, когда они не были окружены посторонними, они с Дани искренне смеялись и были по-настоящему счастливы. Сейчас эти теплые кадры казались лишь болезненной иллюзией. Сделав глубокий вдох, он шагнул вперед. Воздух в тесной гримерке был пропитан запахом лака для волос и крепкого кофе. Даниэль сидела на высоком стуле перед зеркалом, окруженная визажистами, и безотрывно печатала что-то в телефоне. Под ее глазами залегли глубокие тени — следы ее собственных бессонных ночей, которые мастера сейчас усердно, но безуспешно пытались замаскировать плотным слоем консилера. Сан подошел ближе, мягко опустив ладонь на ее напряженное плечо. Кожа под легкой тканью казалась каменной. — Привет. Как ты? — тихо спросил он. В его голосе звучала робкая надежда поймать ее взгляд, увидеть в нем прежнюю теплоту. — Привет, — бросила она, даже не подняв головы от яркого экрана. Пальцы продолжали с бешеной скоростью стучать по стеклу. — Устала безумно. Пытаюсь согласовать образы на пятницу. Брови Сана сошлись на переносице. Желудок предательски сжался от дурного предчувствия. — На пятницу? Но мы же улетаем завтра ночью. Даниэль замерла. Она наконец-то отложила телефон и подняла на него усталые глаза. В них не было ни капли вины или сожаления — лишь глубокая, выжигающая изнутри профессиональная усталость. — Я не лечу с вами, Сан. Менеджмент оставляет меня в ЛА еще на три дня. У меня запланирован ужин с представителями лейбла, вечеринка крупного бренда и, возможно, пара сессий на студии с местными продюсерами, — Она проговорила это ровным тоном, словно зачитывала пресс-релиз, который им подсовывали на интервью и конференциях, — Это огромный шанс для моего продвижения. Сан почувствовал, как пол уходит из-под ног. Гул чужих голосов в гримерке вдруг стал оглушительным, зазвенев в ушах. Слова давались ему с трудом, горло словно сдавило невидимым обручем. — Но… как же наши дни перед Мехико? — выдохнул Чхве, уставившись на нее в полном смятении, — Я ведь всё уже распланировал. Сам нашел ту небольшую виллу на побережье, втайне от стаффа, чтобы мы могли провести эти два свободных дня только вдвоем… отдохнуть перед финальными концертами. Я так ждал этого, Дани. Я думал, мы наконец побудем вместе. Даниэль на мгновение отвела взгляд, и на её лице промелькнула тень замешательства, которая тут же сменилась раздражением. Она устало вздохнула и откинулась на спинку кресла: — Сан, я думала, тебе уже сказали. Менеджменты ведь в курсе активностей друг друга, наши компании постоянно согласовывают графики. Я была уверена, что твой стафф тебя предупредил: в Мехико я прилечу позже, буквально в день шоу. Мне казалось, это очевидно — я не могу упустить такой контракт. Сан почувствовал, как к сердцу подступает горькая, обжигающая обида. Она говорила о контрактах и менеджменте так, словно они были деталями одного бизнес-плана, а не живыми людьми. — От чужих людей? — его голос дрогнул, но он заставил себя говорить тише, опасаясь привлечь внимание снующего вокруг стаффа, — От стаффа я должен узнавать, что моя девушка выбирает вечеринку бренда вместо нас? Дани, мы не видели друг друга нормально уже больше двух недель. Мы общаемся короткими сухими сообщениями. Ты постоянно отталкиваешь меня, отказываешься видеться. Я чувствую, что мы… отдаляемся. Нам нужно поговорить об этом. Прямо сейчас. Девушка тяжело вздохнула. Она прикрыла глаза и с силой потерла виски, словно Сан был просто очередной головной болью в ее плотном расписании. Ее реакция резанула по живому — в ней не было ни капли сочувствия, только глухое, давящее раздражение. — Сан, пожалуйста, только не сейчас, — ее голос прозвучал куда резче, чем она, возможно, хотела, заставив одного из стилистов неловко отступить, — У меня голова идет кругом. Я делаю это для своей карьеры, для нашего будущего в том числе, иначе я не смогу так колесить в турах на том же уровне, что вы сейчас. Я просто физически не вывезу сейчас еще и драму, то потребует моих сил. — Драму? — Сан отшатнулся, его рука безвольно соскользнула с ее плеча. Это слово ударило наотмашь, больнее настоящей пощечины. — То есть мои попытки сохранить нас — это для тебя просто драма? — Давай мы просто вернемся в Сеул, выдохнем и нормально поговорим, хорошо? — оборвала она его, снова подхватывая телефон. Разговор был окончен. — Мне нужно работать. Он смотрел на нее сверху вниз — на девушку, которую любил всем сердцем, но которая сейчас казалась абсолютно чужим, холодным человеком. И в этот момент, под равнодушный стук ее ногтей по экрану, Сан кристально ясно осознал: эти слова стали точкой невозврата. После Лос-Анджелеса американская ветка превратилась для Сана в персональный ад. Физическое расстояние теперь подкреплялось полным эмоциональным вакуумом. Обещанный «разговор в Сеуле» стал идеальной отговоркой. Даниэль с головой ушла в работу, и их коммуникация вне сцены сошла на нет. Она не писала первой. На его сообщения отвечала сухими фактами: «Отработала ивент. Сплю» или «Удачного шоу». Самым страшным для Сана стал сценический контраст. Когда они снова пересеклись на финальных концертах, ничего не изменилось. На сцене, в свете софитов, она всё так же профессионально улыбалась ему, стреляла глазами, идеально отыгрывала химию их совместного номера. Но как только они скрывались за кулисами, маска спадала. Она отстранялась, мгновенно утыкалась в телефон и уходила к своей команде, даже не оборачиваясь. Сан оставался стоять в тени кулис один, чувствуя себя абсолютно брошенным и не понимая, что из этого было настоящим: ее сияющая улыбка на сцене или этот холодный, чужой профиль за кулисами. Он не помнил, как вышел из общей зоны. Ноги сами принесли его в пустующий коридор технического крыла, подальше от суеты стаффа и шума подготовки. Сан привалился спиной к холодной бетонной стене и медленно сполз на пол, пряча лицо в ладонях. Дыхание сбилось, превращаясь в короткие, рваные судороги. — Сан-а? Тихий, обеспокоенный голос Сонхва прозвучал совсем рядом. Старший опустился перед ним на корточки, его мягкая рука осторожно легла Сану на макушку. Сонхва не нужно было ничего объяснять — он с первого взгляда умел читать своих мемберов, особенно Сана. — Хён… — голос Сана сорвался на хрип. Он поднял на Сонхва глаза, полные абсолютной, звенящей пустоты и отчаяния. — Хён, всё кончено. — Тише, Сан-а, что случилось? — Сонхва сел прямо на бетонный пол рядом с ним, притягивая младшего за плечи. И Сан сломался. Из его груди вырвался глухой, сдавленный стон, похожий на скулеж раненого зверя. Он вцепился пальцами в свои волосы, оттягивая их у корней, словно физическая боль могла заглушить ту, что сейчас разрывала его изнутри. — Я снял для нас виллу в Мехико, хён, — зашептал Сан, глотая воздух. — Я так хотел, чтобы мы побыли вдвоем. А она… она даже не летит с нами. Вечеринка бренда. Ужины с продюсерами. Она сказала, что я — это головная боль в ее расписании. Что мои чувства — это просто… просто драма, которую она не вывезет. Сонхва крепче сжал его плечо, тяжело вздохнув. Он видел, как эта дистанция убивала Сана последние недели, но не думал, что всё зайдет так далеко. Старший откинул голову на бетонную стену рядом с Саном и задумчиво посмотрел в потолок, где гудели лампы дневного света. — Знаешь, Сан-а… — голос Сонхва звучал ровно, но в нем скрывалась тяжелая, выстраданная годами мудрость. — Мы все здесь отдали часть своей души за право стоять под этими софитами. И каждый платит за это по-своему. Даниэль… она выбрала броню. Работу, контракты, бесконечные связи — это то, что позволяет ей не сломаться под давлением. Она защищает себя так, как умеет. Сан непонимающе мотнул головой, уставившись в пол: — Но разве любовь — это не то, что должно защищать нас? — Для тебя — да, — мягко ответил Сонхва. — Ты пытаешься сохранить в этом искусственном, пластиковом мире что-то настоящее. Что-то живое. И от этого тебе сейчас больнее всего, потому что живое всегда уязвимо. Сонхва повернул голову и посмотрел Сану прямо в глаза. — Я не скажу тебе, как правильно поступить. В нашей индустрии нет единого верного ответа, когда дело касается чувств. Бороться за неё до последнего, пытаться пробить эту стену и, возможно, разбить себя вдребезги? Или отпустить, смириться, спасти себя, но потерять то, что делало тебя счастливым? Ни то, ни другое не принесет покоя сразу. Это просто выбор, с последствиями которого тебе придется просыпаться каждое утро. И сделать его можешь только ты. Слова старшего не принесли облегчения. Наоборот, они легли на плечи Сана тяжелым камнем. В них не было утешения, лишь горькая констатация факта: мир не делится на злодеев и жертв, есть только люди, выживающие по-разному. Эта мысль эхом забилась в его гудящей голове. Они просидели так еще несколько минут в полутьме коридора, пока гул стадиона над их головами нарастал, превращаясь в единый рев тысяч голосов. «До выхода пять минут! Всем приготовиться к подъему!» — раздался в наушнике резкий голос режиссера. Сан медленно отстранился от Сонхва. Он с силой растер лицо ладонями, стирая следы своей слабости. Когда он поднялся на ноги, в его движениях появилась пугающая, механическая резкость. Слова о выборе, который ему предстоит сделать, пульсировали в висках. — Пора работать, — хрипло бросил Сан. Он натянул свой ушной монитор, и в этот момент Сонхва с ужасом увидел, как глаза младшего заволакивает непроницаемая, холодная пелена. Маска была надета. Грохот басов ударил по ушам, когда платформы начали медленно подниматься из-под сцены. Лос-Анджелес встретил их оглушительным, сводящим с ума криком стадиона. Яркий свет софитов ударил в лицо, ослепляя. Это было начало шоу, открывающий номер. Их совместный хит, написанный еще во время того самого реалити-шоу, трек, в который они вложили столько личного и который взорвал чарты, сделав этот совместный тур возможным. Сан сделал шаг вперед, и на его губах привычно расцвела фирменная, дерзкая ухмылка. Он двигался с пугающей самоотдачей, вкладывая в каждый прыжок, в каждое резкое движение всю ту ярость и боль, что разрывали его грудную клетку. А затем на сцене появилась она. Даниэль выглядела безупречно: идеальная укладка, сияющий сценический макияж, скрывший все следы усталости, и ослепительная, сбивающая с ног энергетика. «Профессионалка до мозга костей. Её броня идеальна». Сан наблюдал за ней краем глаза, механически отрабатывая сложную хореографию. Он видел, как легко и непринужденно она заигрывает с ревущим залом, как кокетливо улыбается танцорам, как перекидывается шутливыми, искристыми взглядами с Минги и Уёном, проходя мимо них. Она буквально игралась с каждым человеком на этой сцене, купаясь во всеобщем обожании. И от этого Сану впервые стало по-настоящему жутко. По сценарию они должны были пересечься в центре сцены для их культового парного проигрыша — момента, который фанаты всегда ждали с замиранием сердца. Его пульс ускорился, когда она плавно скользнула к нему. На долю секунды их взгляды встретились. Сан смотрел на нее сквозь плотный сценический дым и слепящий свет стробоскопов. В его темных глазах застыл немой вопрос, отблеск той самой боли, от которой он задыхался в коридоре всего час назад. «Кто из нас прав? И стоит ли эта сцена того, что мы сейчас теряем?» Но Даниэль лишь плавно провела рукой по его груди — идеально выверенное, чувственное движение, отрепетированное сотни раз. Она ослепительно улыбнулась ему той самой дежурной, лучезарной улыбкой, которую минуту назад дарила камерам операторов и парням из подтанцовки. Никакого скрытого смысла, никакой тайны «только для них двоих», никакого тепла. Теперь она игралась и с ним тоже. Она превратила их настоящие, когда-то искренние чувства в дешевый сценический фансервис. Едва завершив элемент, она тут же отвернулась, легкомысленно рассмеявшись и послав воздушный поцелуй в сторону вип-трибун. Для десятков тысяч фанатов это был взрывной, горячий момент взаимодействия любимых артистов, заставивший стадион взвизгнуть от восторга. Для Сана это прикосновение обожгло холодом хуже жидкого азота. Девушка, с которой он мечтал сбежать на побережье Мексики, исчезла. Перед ним стояла безупречная поп-звезда. Для парня это стало унизительной пощечиной, что он будто проиграл этому злосчастному бизнесу свою настояющую любовь. Он сцепил зубы так сильно, что до хруста свело челюсть. Резко развернувшись к другой стороне стадиона, Сан вскинул руку, призывая толпу кричать еще громче, и заставил себя улыбнуться так широко, что у него невыносимо заболели щеки. Шоу должно продолжаться. Но шоу теперь хотелось провести Сану по своим законам. Едва стихли последние аккорды и сцена погрузилась во тьму, они оба сорвались с места. Им нужно было в одно и то же левое крыло: Даниэль — на экстренную смену костюма, а Сану предстояло занять позицию для следующего группового номера. В полумраке технической зоны, среди снующих стаффов с фонариками, Сан догнал её. Он резко перехватил девушку за локоть, заставляя остановиться прямо у входа в её палатку для переодевания. — Что это сейчас было? — тяжело дыша, процедил он сквозь зубы. Даниэль вырвала руку, непонимающе и раздраженно сдвинув брови. — О чем ты? Все прошло как обычно, мы отлично отработали, — она говорила быстро, на ходу отстегивая микрофонную гарнитуру. — Вот именно, что как обычно, — голос Сана стал ниже, приобретая опасные, рокочущие нотки. Он сделал шаг к ней, загораживая проход, буквально процедив сквощь зубы следующие слова, — А не так, как раньше. Когда ты хотя бы одним своим взглядом показывала, кому ты на самом деле принадлежишь. Эти слова повисли в воздухе, показывая всё отчаяние парня. Но Даниэль лишь закатила глаза, всем своим видом показывая, насколько она устала от этого разговора. — Сан, что ты вообще несешь? — холодно отрезала она, отмахнувшись от него, словно от назойливой проблемы. — Сейчас абсолютно не время для этих разборок. Иди на сцену, подведешь ребят, а мне нужно менять костюм! Она скрылась за плотной тканью сооруженной временно палатки, оставив его одного. Чхве остался стоять в темноте технического коридора. Злость, с которой он пытался совладать последние недели, окончательно прорвала плотину, смывая всю его прежнюю уязвимость. Кровь закипела в венах, стуча в висках громче, чем рев стадиона. Значит, она думает, что может просто отмахнуться от него? Спрятаться за расписанием и сценической маской, превратив их любовь в рутину? «Ну уж нет». Сжимая кулаки до побелевших костяшек, Сан направился к своему подъемнику. Если она хочет общаться исключительно на языке сцены — что ж, он тоже умеет играть. Впереди, в середине сет-листа, их ждал еще один совместный номер. Их личный, самый чувственный дуэт. И Сан твердо решил: он больше не будет послушно следовать сценарию. Он перейдет черту прямо на глазах у тысяч зрителей. Он сделает самый рискованный шаг в своей карьере, но докажет ей, что готов бороться за них, и просто так её не отпустит. Время на подъемнике под сценой тянулось как вязкая смола. Пока техники суетились вокруг, проверяя страховки, Сан чувствовал, как внутри всё сжимается от дикого коктейля из страха и жгучей решимости. Риски пульсировали в висках: скандал, ярость агентств, нарушенные контракты. Но сейчас, задыхаясь от боли и злости, он понимал одно — пути назад нет. Если он отпустит её сейчас, он потеряет её навсегда. В ушных мониторах раздались первые, тягучие аккорды их дуэта. Эта песня о запретном плоде, о чувствах, которые нужно прятать от всего мира, когда-то была их личной исповедью. Платформа плавно пошла вверх, вынося Сана в мягкий полумрак сцены. И тут появилась она. Взгляд Сана тут же непроизвольно опустился вниз, и его дыхание сбилось. Черные пуанты. Те самые, в которых она впервые вышла на сцену после их тайной поездки в Нью-Йорк, когда они были абсолютно счастливы. Почему она надела их именно сегодня? Это совпадение или изощренная пытка? Эта деталь ударила по оголенным нервам. Они сошлись в центре сцены. Сан перехватил её за талию, резко, но бережно поднимая в воздух. Между ними мгновенно вспыхнуло то самое электричество, от которого стадион всегда замирал в восторженном оцепенении. Её гибкое тело послушно следовало за каждым его движением, черные ленты пуантов мелькали в свете прожекторов. Даниэль отыгрывала свою роль пугающе искренне: она смотрела на него с такой болезненной нежностью, её пальцы так трепетно скользили по его шее, что Сана бросило в жар. Эта идеальная иллюзия любви сбивала с толку. В груди липкой волной поднялась паника. «А вдруг я всё разрушу? Вдруг она меня возненавидит?» Он метался в собственных сомнениях, пока кружил её в танце, не понимая, где заканчивается её профессиональная игра и начинается настоящая Дани. Но музыка была неумолима. Ритм нарастал, выводя их к кульминации. Даниэль взяла финальную, кристально чистую высокую ноту, срывающуюся в надрыв, а из динамиков разнеслись последние строчки: «Даже если небеса рухнут, я сорву этот запретный плод… Позволь мне сгореть в тебе дотла…» Последний тяжелый бит. Музыка оборвалась. Постановка требовала, чтобы они замерли, тяжело дыша, посмотрели друг на друга и сделали шаг назад. Один-единственный затухающий софит выхватил их фигуры из темноты. Они стояли так близко, что Сан чувствовал влажное тепло её дыхания на своих губах. Её глаза блестели от адреналина после сложного танца. Доля секунды. Сомнения сгорели в этом взгляде. Вместо шага назад Сан подался вперед. Его рука жестко легла на её затылок, пальцы зарылись во влажные от пота волосы. Он дернул её на себя и решительно, жадно впился в её губы. Стадион буквально взорвался. Истошный, оглушительный визг десятков тысяч людей ударил по перепонкам мощнее любой музыки. Софит резко погас, погрузив сцену в абсолютную темноту. Сан ждал удара. Ждал, что она вырвется, оттолкнет его. Но Даниэль оцепенела лишь на мгновение. А затем её губы дрогнули, бессознательно и мягко отвечая на его поцелуй. Это длилось какую-то секунду, прежде чем парень, задыхаясь от нахлынувших эмоций, сам заставил себя отстраниться. В кромешной тьме, под истеричный рев зала, Даниэль быстро и растерянно заморгала. Её дыхание сбилось окончательно. Вся её идеальная броня треснула по швам — сейчас перед ним стояла не безупречная поп-звезда, а просто сбитая с толку девчонка, в которую он как раз и влюбился несколько месяцев назад. — Что… что это сейчас было? — выдохнула она дрожащим, срывающимся шепотом. Сан смотрел на ее силуэт в темноте сверху вниз, тяжело дыша, но в его голосе теперь звучала абсолютная, железобетонная уверенность: — Мое право. Право целовать свою собственную девушку тогда, когда я этого захочу. И мне абсолютно плевать, кем ты там сейчас являешься для всех остальных. Потому что я люблю тебя и не дам тебя отобрать просто так. Осознание произошедшего накрыло её ледяной волной, мгновенно смывая остатки сценического транса. Даниэль инстинктивно вцепилась пальцами в мокрую от пота ткань его рубашки. Зал вокруг них продолжал биться в экстазе, скандируя их имена. Этот шум теперь казался оглушительным приговором. — Господи, Сан, ты вообще в своем уме?! — её шепот сорвался на отчаянный, панический вскрик, тонущий в гуле стадиона. — Мы только что сделали это на виду у десятков тысяч людей! Завтра это будет во всех заголовках. Наши агентства… они же из кожи вон лезли, чтобы зачистить последние следы наших встреч, а ты одним движением… — К черту агентства, Дани. И к черту контракты, — резко оборвал он её, перехватывая её дрожащие руки своими и с силой сжимая ледяные пальцы. В темноте сцены, пока техники уже бежали к ним с тусклыми фонариками, чтобы увести за кулисы, его глаза лихорадочно блестели. В них больше не было ни метаний, ни боли — только отчаянная, почти безумная решимость человека, которому больше нечего терять. — Меня больше не волнуют ни штрафы, ни их запреты, — Сан говорил быстро, горячо, склонившись к самому её уху, чтобы она услышала каждое слово сквозь истерику толпы. — Меня волнуешь только ты. Наша любовь и наше будущее. Я пойду на любые жертвы и выплачу любые неустойки, лишь бы просто быть с тобой рядом. Я до смерти устал бояться за наше «завтра» и прятаться по углам. Я больше не позволю им диктовать, как нам любить. Свет технических фонариков резанул по глазам. Кто-то из менеджеров уже с руганью тянул их в разные стороны, к спасительным лестницам под сцену, уводя во мрак технических коридоров. Но Сан до последнего не отпускал её ладонь, пока их пальцы с силой не разомкнулись сами собой.

***

Просторная гримерка вибрировала от немой паники, напоминая штаб, в котором только что узнали о проигранном сражении. Вокруг царил хаос: двери непрерывно хлопали, впуская и выпуская стафф. Координаторы с расширенными от ужаса глазами носились туда-сюда, на ходу сбрасывая чьи-то звонки; стилисты суетливо собирали сценические костюмы, стараясь двигаться бесшумно и вообще не поднимать глаз на эпицентр этой катастрофы. Воздух в комнате искрил от такого напряжения, что, казалось, от одного неосторожного слова здесь всё взлетит на воздух. Сквозь это броуновское движение, не обращая внимания на снующих вокруг людей, мерил шагами комнату менеджер Ким. На нем была его обычная туровая одежда: черная оверсайз-толстовка, потертые джинсы и кроссовки. Но сейчас эта комфортная, домашняя броня совершенно не скрывала того, как он ссутулился под тяжестью ситуации. Ким то и дело запускал руки в волосы, тяжело, прерывисто дыша. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! — его голос сорвался на хриплый фальцет, эхом отскакивая от зеркал с яркой подсветкой. — Это не просто нарушение протокола, Сан! Это публичное харакири! Ты подставил агентство, ты перечеркнул месяцы выстраиваемой стратегии! Этот проклятый намек на роман… Ты своими руками кинул прессе наживку, которую они теперь будут обгладывать вместе с нашими костями! Чуть поодаль, вжавшись в спинку кожаного дивана, сидел их выездной пиарщик, хрупкая, но твердая по характеру девушка. На фоне мельтешащего стаффа она казалась застывшей статуей, и лицо ее было буквально бледнее поганки. Трясущимися пальцами она безостановочно обновлялв ленту в телефоне. — Тренды… мы пробили все тренды, — пробормотала пиарщик осекшимся голосом, словно зачитывая некролог, — Хэштеги с вашими именами взлетели в космос. Сети горят. СМИ уже обрывают мне телефон… Нас разорвут на утреннем совещании. — Сан… — мужчина средних лет резко остановился посреди комнаты, заставив пробегающего мимо техника испуганно шарахнуться в сторону. В его голосе не было злости, только глухое, почти родительское отчаяние. — Я даже не знаю, как это назвать. Ты же всегда был у нас самым благоразумным. Наш Чхве Сан. А сегодня… зачем ты это сделал? — Через четыре часа в Корее начнется рабочий день, — глухо, как в бреду, произнесла девушка, сильнее вжимаясь в диван. Экран отбрасывал мертвенно-синий свет на ее покрытый испариной лоб. — Когда головной офис проснется и увидит, что сейчас творится в трендах… мы покойники. Менеджер Ким болезненно поморщился и потер переносицу. Разница часовых поясов сейчас казалась изощренной пыткой. Это была лишь временная отсрочка перед неизбежной казнью. — Они созовут экстренный совет директоров в ту же секунду, как допьют свой утренний кофе, — Ким облокотился о стол, с ужасом глядя на своего подопечного. — Сан, ты хоть представляешь, насколько плачевным будет этот разговор утром? Мы не сможем это замять. Твои слова со сцены уже разнесли на цитаты. Нас ждет ад. Остальные мемберы группы жались по углам, сидели вдоль стены, застыв, как античные статуи. С их лиц всё еще стекал пот после трехчасового шоу, сценические костюмы липли к разгоряченным телам, грудные клетки тяжело вздымались, но никто не смел даже громко выдохнуть. Они сидели неестественно тихо, провожая взглядами бегающий персонал, и даже не пытались снять с себя мокрые после концерта рубашки. Никто не решался вставить ни слова. В перепуганных глазах ребят, бросающих косые взгляды на главного зачинщика проблем на сегодня, читалась дикая смесь ужаса, непонимания и затаенного, почти благоговейного восторга перед чужой смелостью. От Сана такого безумного, открытого бунта не ожидал никто. А сам главный герой сидел в центре этого урагана, расслабленно вытянув ноги. Сан был где-то в другой реальности. Он сидел в самом центре этого корпоративного хаоса, глубоко откинувшись на спинку кресла и небрежно вытянув длинные ноги. Физически он был истощен — мышцы гудели, грудная клетка все еще тяжело вздымалась после завершающего номера, в ушах стоял остаточный звон от ушных мониторов и рева толпы, с мокрых волос на шею падали холодные капли. Но внутри него всё пело, разливалась звенящая, ни с чем не сравнимая легкость. Пока вокруг бегали в панике люди, а Ким предрекал им конец карьеры, Сан мысленно был не здесь. Он думал о Даниэль. О том, как она посмотрит на него, когда их пустят друг к другу. О том давящем, липком чувстве несвободы, которое он наконец-то сбросил с себя прямо там, на сцене. Он смотрел на дрожащую пиарщицу, слушал убитого горем Кима, ясно осознавал всю масштабность грядущей катастрофы… и не чувствовал ни капли сожаления. Наоборот. Пока менеджер брызгал слюной, зачитывая пункты нарушенного контракта и грозя многомиллионными штрафами, на губах Сана медленно, неумолимо расцветала улыбка. Сначала это был лишь легкий изгиб в уголках губ, но затем она превратилась в широкую, абсолютно обезоруживающую, мальчишескую усмешку. Он чувствовал себя тем самым огромным слоном, который годами стоял в тесном загоне, связанный тонкими веревочками, а сегодня просто сделал шаг вперед — и веревочки с треском лопнули. Пусть в Сеуле наступает утро. Он был готов. В его груди больше не было того давящего, липкого страха оступиться, который отравлял его жизнь последние месяцы. Он смотрел на бледного, дрожащего пиарщика, на красного от злости менеджера, на эту фальшивую систему, готовую рухнуть из-за пары искренних слов, и понимал одну простую вещь: всё это не имеет над ним власти. — Ты меня вообще слушаешь?! Чему ты улыбаешься, черт возьми?! — взревел менеджер, нависая над ним. Чхве медленно поднял на него глаза. В его взгляде не было ни капли раскаяния — только ясный, спокойный свет человека, который впервые за долгое время вздохнул полной грудью. Он ничего не ответил. Да ему и не нужно было. Он знал, ради кого он устроил этот пожар, и теперь, глядя на полыхающее вокруг него пламя чужого гнева, он готов был греться в его лучах.

***

С высоты пятнадцатого этажа ночной Мехико казался бесконечным морем пульсирующих огней, но Чхве Сан смотрел сквозь них. Ночной ветер сушил влажные после очередного выматывающего концерта волосы, пока он бездумно, по привычке крутил в пальцах телефон, который молчал уже четверо суток. Прошло ровно четыре дня с того момента, как их жестко, почти хирургически отрезали друг от друга. Агентства сработали с безжалостной оперативностью. Удвоенная охрана, перекроенные графики и строжайший, не терпящий возражений запрет на любые пересечения. И, конечно, этот нелепый, унизительный пресс-релиз, который Сан прокручивал в голове снова и снова. «Сценическая постановка… Оптическая иллюзия, созданная игрой света и неудачным ракурсом… Никакого настоящего поцелуя не было». Жалкая попытка корпоративной машины сохранить лицо. Только вот она не сработала. Это нелепое оправдание не успокоило ситуацию, а лишь раздразнило прессу, заставив журналистов рыть землю носом с удвоенной силой. Сан злился на эту изоляцию, сжимал челюсти от бессилия, но его рассудок оставался холодным. Он прекрасно понимал, зачем менеджмент возвел эту бетонную стену. И все эти четыре дня он дышал только одной сумасшедшей надеждой — что Даниэль найдет способ через нее пробиться. Тихий, торопливый щелчок электронного замка прозвучал в тишине номера громче выстрела. Парень резко обернулся, шагнув с балкона в комнату. Она проскользнула внутрь тенью, на ходу стягивая глубоко надвинутую кепку и безразмерную, явно его старую толстовку — неуклюжая броня от вездесущих объективов. Под ее глазами залегли темные тени от бессонницы, а обычно прямая спина казалась ссутуленной под невидимым, неподъемным грузом. Он инстинктивно подался вперед, желая просто спрятать ее в руках, закрыть от всего этого кошмара, но Даниэль выставила перед собой ладонь. Жест был мягким, но останавливал лучше любой стены. — Зачем ты это сделал, Сан? — ее голос дрогнул, срываясь на хриплый шепот. Она нервно прошлась по комнате, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь согреться в душном мексиканском воздухе. — Ты хоть понимал, какими будут риски? — Я понимал, Дани, – Чхве тут же замер на месте, тяжело сглотнув, – Но я больше не мог дышать в тех рамках, которые они для нас выстроили. Я хотел… — Мы не сходим с первых полос уже четвертый день! — перебила она его, резко повернувшись. В ее воспаленных глазах блестели слезы страха и абсолютного истощения. — Сети просто сходят с ума. Мой менеджмент в истерике, твои готовят иски за нарушение моего договора, и им абсолютно плевать, что ты думаешь, знаешь ли ты вообще об этом или ннт. Они выпустили это жалкое опровержение про «игру света», но в это же никто не поверил! Нас загнали в угол, Сан. Каждое наше движение сейчас под микроскопом. А я не так планировала провести этот тур. Лучше бы мы тогда остались в номере, а не пошли в эту семейную забегаловку... Сан подошел ближе. На этот раз он не пытался к ней прикоснуться, просто встал рядом — так близко, как только позволяла выстроенная ею дистанция. — Пусть смотрят, — тихо, но твердо ответил он. В его взгляде не было ни тени раскаяния за ту бурю, которую он вызвал. — Даниэль, мы не можем вечно быть их марионетками. Я сделал это, чтобы перестать прятаться по чужим отелям. Чтобы мы начали наконец решать этот вопрос, а не убегать от него. — Но не такой ценой… — она болезненно зажмурилась и покачала головой. — Я боюсь за тебя. Боюсь за нас. Этот прессинг со всех сторон просто раздавит нас обоих. Я чувствую, как уже всё рушится. В номере повисла густая, тяжелая тишина, сквозь которую едва пробивался приглушенный гул проспектов Мехико. Даниэль глубоко, судорожно вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду. — Нам нужна пауза, Сан. Эти слова ударили под дых больнее, чем угрозы менеджера Кима и многомиллионные штрафы. Чхве застыл, отказываясь верить в то, что слышит. — Даниэль… нет. Не делай этого. — Нам нужно всё это обдумать, — она открыла глаза, и в них читалась та самая горькая, непреклонная решимость, которую он так в ней любил, но которая сейчас убивала его самого. — Нам нужно понять, как жить дальше. Я не могу стать причиной того, что твоя карьера, ради которой ты сломал себя, рухнет из-за одного моего неосторожного взгляда. И я сама сейчас не справляюсь. Нам нужно разойтись. Временно. Она сделала шаг назад, к двери. Расстояние между ними снова начало увеличиваться, превращаясь в ту самую пропасть, которую Сан так отчаянно пытался уничтожить на сцене. В этот момент, глядя на ее бледное, уставшее лицо, он понял главное: спорить сейчас — значит сделать ей еще больнее. Машина оказалась слишком массивной, чтобы сломать ее одним ударом. — Я дождусь тебя, — только и произнес он, глядя ей прямо в глаза, чтобы она запомнила это обещание. Даниэль ничего не ответила. Ее губы дрогнули в слабой, полной горечи полуулыбке. Она натянула кепку обратно на глаза и тихо скрылась за дверью, оставив Сана одного в абсолютной, звенящей тишине гостиничного номера. Их параллельные жизни официально начались.