24 декабря 1998 года
20 сентября 2025 г., 15:06
Сочельник [5]
Двадцать дней мысли крутились вокруг одного: Грейнджер остается на Рождество. Драко вообразил себе все: прогулки по заснеженному Хогсмиду, где ее щеки обязательно будут красными от мороза, катание на коньках по замерзшему пруду на опушке Запретного леса, где она смеется, цепляясь за его рукав, ночные вылазки на кухню за порцией рождественского кекса, после которых ему придется вытаскивать крошки из ее спутавшихся волос. Под утро больной мозг рисовал их в парных пижамах с оленями, которые месяц красовались в витринах Твилфитт и Таттинг [6].
Но на деле смелости хватало только на разговоры. Драко честно гордился собой — хотя бы не сбегал при виде макушки Грейнджер. Но все равно был разочарован.
Голова вечно переполнялась мыслями, словно тараканами, как рождественская ель в Большом зале — разноцветными игрушками. Кажется, еще чуть-чуть, и бесконечные стекляшки взлетели бы на воздух, будто в них запустили сотнями Бомбард [7].
Малфой боролся. Но поддаваться Грейнджер было слишком приятно.
Вспыхнувшие чувства были болезнью, простудой, которой страдал каждый второй школьник. Все вокруг только и делало, что чихало, кашляло и украшало коридоры Хогвартса соплями, словно гирляндами из зеленой мишуры.
Но его болезнь не лечилась. Вирус все время находился рядом, не позволяя здоровым клеткам расслабляться — в карих глазах, в смехе, в том, как она прикусывала губу, читая. Драко солгал бы, если бы сказал, что не наслаждался этой лихорадкой.
Шаги уверенно вели Малфоя туда, где он сможет малодушно признаться Грейнджер. Какой абсурд. Он приходил к Грейнджер жаловаться на Грейнджер. И что удивительно, та принимала и с пониманием выслушивала, утешала.
Что бы сделала настоящая?
Он улыбнулся, представив.
Двери распахнулись, впуская в просторную аудиторию, вечно тонущую в сумерках. Он никогда не включал свет — так размытый силуэт в зеркале Еиналеж [8] казался живее. Вот и сейчас уже угадывался темный свитер, брюки, знакомый беспорядок волос.
— Ты обиделась на меня? Почему стоишь спиной? — Драко усмехнулся, глядя на отражение. Чертова магия — почти как настоящая. Пальцы нащупали палочку в нагрудном кармане. Можно добавить света… разглядеть ее получше…
— Что?
Тонкий, испуганный голос всколыхнул тишину. Он дернулся от неожиданности, полы мантии спутались между ног, и мир резко накренился. Руки взметнулись вверх, цепляясь за воздух, прежде чем слизеринцу удалось выровняться, не рухнув на пол лицом вперед.
Драко отряхнулся и всмотрелся в силуэт — в двух шагах левее от привычного места стояла она. Настоящая, нахмуренная так, словно купила права на эту эмоцию.
Он медленно перевел взгляд на зеркало. Там Грейнджер приветливо улыбалась.
Прекрасно. Просто блеск.
Где хор Флитвика, когда он так нужен?
Очень хочется поехать крышей под Carol of the Bells [9].
— Драко?
— Привет, — голос предательски дрогнул.
— Привет. Что ты… что ты здесь делаешь? — ведьма избегала его взгляда, сосредоточившись на ботинках.
— Я сюда хожу весь год, а тебя слышу впервые, — прошел мимо нее и опустился на привычное место.
— Правильно говорить «вижу», — автоматически поправила она.
— Неправильно, — отрезал Малфой. Видел-то он ее каждый раз.
В самом деле, Грейнджер, ты идиотка.
Ведьма топталась между зеркалом и выходом, очевидно, сомневаясь, что делать дальше.
— Я не кусаюсь, — бросил слова, хлопнув ладонью по ступени рядом. — Если хочешь — оставайся.
С одной стороны, отчаянно хотелось, чтобы злая Грейнджер ушла. Чтобы Малфой остался с той, что вроде бы ему симпатизирует и обещает долгое и счастливое будущее. С другой стороны, напряжение гласило, что тело в любой момент готово сорваться к двери и перекрыть собой выход, лишь бы злобная Грейнджер никуда не уходила.
Он не слышал, как она подошла. Почувствовал чертовы снежинки, что, словно конфетти в Большом зале, оккупировали его макушку.
— Прости, это снова из-за меня…
Драко очень сильно сомневался. Но объяснять ей, что скорее всего мир почему-то так реагирует на безнадежную влюбленность, сил не было. Пусть думает, что это ее вина.
— Что ты здесь делаешь? — вырвалось резче, чем планировал.
Злость на себя, на нее, на этот дурацкий случай поднималась волной.
Какого дракла ты здесь забыла?
Еиналеж сводит с ума, а Грейнджер еще предстоит спасти мир и освободить всех домовых эльфов. Только в мэноре как минимум ее ждут 64 домовика [10].
— А ты что?
— Схожу с ума, очевидно.
Гермиона вдруг улыбнулась:
— Давай сходить с ума вместе.
И плюхнулась рядом так стремительно, что их плечи столкнулись. В ушах звенело — они были одни в заброшенной аудитории, такой огромной, что здесь могло бы разместиться стадо кентавров, и в то же время внезапно тесной. Мурашки прогуливались по телу, давно привыкнув чувствовать себя при ней как дома.
— Расскажи мне сказку, — Грейнджер поерзала и неуверенно посмотрела на него.
— Какую сказку? — Драко приподнял бровь.
— Рождественскую, конечно! Я плохо знаю волшебные... Но могу потом рассказать тебе про Щелкунчика.
— Дай мне время подумать…
Драко откинулся назад, опираясь ладонью и чувствуя холодный шершавый камень. Затем он подскочил и дернул Гермиону на себя.
— Что ты... — опешила она.
— Колдую нам плед. Этот идиотский с рождественскими гусями отлично подойдет [11].
Она наблюдала за сосредоточенными движениями с тем самым выражением — брови сведены, губы слегка приоткрыты, — которое обычно появлялось, когда решала особенно сложную задачу по арифмантике. А потом уставилась на материализовавшийся плед, где десятки вышитых гусей в алых шапочках образовывали замысловатый узор.
— Очень... милый, — Гермиона лучезарно улыбнулась.
Милый... Лорд Драко Люциус Малфой. Милый. А к черту. Мне нравится.
— Садись, а то простудишься.
Когда оба уселись, тишина между ними стала почти осязаемой. Драко не знал, с чего начать.
— Может, у волшебников есть какая-нибудь рождественская сказка про гуся? — наконец спросила она, указывая на узор.
— Есть одна, — поморщился. — Про гуся, который учился летать как дракон. Никогда ее не любил.
— Почему? — ведьма свела брови.
— Потому что только дракон может летать как дракон.
— Ну конечно, — она закатила глаза и фыркнула.
Типичная Грейнджер. Он не мог сдержать улыбки. А затем начал рассказ, жадно ловя каждый любопытный блеск в любопытных глазах.
— В маленькой заснеженной деревушке, где дымоходы дымили пряничным ароматом, а фонари мерцали волшебным светом, жил самый обычный гусь по имени Гвидо...
Они сидели так долго, что свечи в подсвечниках успели догореть до половины. Драко рассказывал, выуживая из памяти каждую деталь, а Гермиона слушала, затаив дыхание. Под конец она даже шикнула на шуршащую в углу мышь — «Тише, мы же слушаем сказку!» — и этот жест, такой естественный, такой «Грейнджеровский», заставил сердце сделать что-то странное в груди.
Драко знал, что он эгоист. Нарцисс, ненасытный до внимания. Но когда она смотрела на него так — с неподдельным интересом, с тем самым огнем в карих глазах, — ему хотелось схватить ее за руку, увести в самую глубь библиотеки мэнора и запереть там. Просто чтобы никто и ничто не могло отвлечь их, пока он не прочтет ей все книги с этих бесконечных стеллажей.
Они опомнились, когда до полуночи оставалось меньше получаса. Внезапно осознав, как долго просидели в этом укромном уголке, они неловко переглянулись. Драко не хотелось уходить. А ей?
— Грейнджер?
— М? — она повернулась, в карих глазах отражались огни свечей — золотые блики в темно-коричневой бездне.
— Давай встретим Рождество вместе.
Она не ответила сразу. Закусила губу — Драко видел, как ее зубы впиваются в мягкую кожу. А затем... Затем лицо, обрамленное кудрями, снова озарилось улыбкой, той самой, которая заставляла забывать, как дышать.
И он улыбнулся в ответ, не пытаясь скрыть, как это важно. Как важно именно это Рождество. Именно с ней.
