Алая Ярость для Золотого Волка

Опора на Энид стала более ощутимой. Уэнсдей не обвисла на ней, нет, это было бы слишком унизительно. Она просто позволила своему телу, внезапно тяжелому и непослушному, слегка наклониться в сторону тепла и устойчивости, которую предлагала подруга. Их шаги эхом отдавались под сводами пустынного крыла академии, удаляясь от шума бала. «Он пах дешевым одеколоном и отчаянием», — внезапно, тихо и очень отчетливо проронила Уэнсдей, уткнувшись лицом в плечо Энид. Ее слова были немного смазанными, но ядовитость осталась прежней. — «Смесь, способная отпугнуть даже самого голодного упыря. А ты позволила ему прижаться к тебе. Я чувствовала этот запах на тебе. Он был повсюду». Энид почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Не от отвращения к тому парню, а от низкого, хриплого тона Уэнсдей. От той дикой внимательности, с которой та отследила и проанализировала этот момент. «Я…я не заметила», — честно призналась она. «Ты никогда не замечаешь, — в голосе Уэнсдей послышалась усталость, смешанная с упреком. — Ты слишком занята тем, что излучаешь свой солнечный свет на всех подряд. Даже на сорняки, которые следует выжечь каленым железом». Они прошли мимо огромного витража, изображавшего сцену охоты древних оборотней. Лунный свет, проходя через цветное стекло, бросал на каменные плиты пола кроваво-красные и сапфировые блики. Уэнсдей на мгновение задержала на нем взгляд. «Твои волосы, — снова заговорила она, и ее голос потерял ядовитость, став задумчивым, почти мечтательным. — На витраже… они такого же оттенка, что и луна на этом стекле. Серебристо-белые. Только твои… теплее». Энид замерла. Комплимент? От Уэнсдей? Пьяный, вымученный, обернутый в сравнение с витражом, но все же. Ее сердце сделало в груди немыслимый кульбит. «Спасибо,я думаю…» — прошептала она. «Не благодари, — Уэнсдей тут же отрезала, резко вернувшись к своей привычной манере. Она попыталась выпрямиться, но ее снова качнуло, и ей пришлось крепче вцепиться в руку Энид. — Это просто констатация факта. Объективное наблюдение. Как и то, что твое сердцебиение сейчас участилось на восемнадцать процентов. И пульс на запястье… он бьется так, будто маленькая птичка пытается вырваться из клетки». Ее пальцы, холодные и удивительно ловкие даже в состоянии опьянения, слегка сдвинулись, коснувшись того места на внутренней стороне запястья Энид, где под тонкой кожей стучала жизнь. Прикосновение было молниеносным, но Энид почувствовала его как удар током. Она едва не вскрикнула. «Уэнсдей…» — ее голос дрогнул. «Почему? — прошептала Уэнсдей, ее губы оказались в опасной близости к уху Энид, заставляя ту содрогаться от каждого выдыхаемого ею слова. — Почему оно так бьется? От гнева? От страха? Или от… чего-то еще?» Она произнесла это с такой интимной, изучающей любознательностью, будто разглядывала интересный экземпляр на вскрытии. Энид не могла вымолвить ни слова. Воздух вокруг них сгустился, стал сладким и тяжелым, как сироп. Уэнсдей замолчала, прислушиваясь к ее дыханию, к стуку ее сердца, который, казалось, теперь отдавался в камнях древних стен. Казалось, вот-вот произойдет что-то еще. Что-то, что перейдет грань. Но затем Уэнсдей резко отстранилась. Она отвела руку, словно обожглась, и ее лицо снова застыло в привычной маске отстраненности, хотя глаза все еще были слишком блестящими, а веки тяжелыми. «Неважно,— она выпрямилась во весь свой невысокий рост, демонстрируя остатки гордости. — Биологические реакции примитивных организмов редко представляют научный интерес». Она снова попыталась идти сама, но ее нога подвернулась на неровной плитке. Энид молча и твердо вновь подставила ей плечо, не позволяя упасть. На этот раз Уэнсдей не сопротивлялась. Она просто шла, уставившись прямо перед собой в темноту коридора, ведущего к их башне. Только ее рука, все еще лежавшая на руке Энид, слегка дрожала.