Алая Ярость для Золотого Волка

Они медленно поднимались по винтовой лестнице в башню Офелии. Каменные ступени были холодными и неровными под ногами. С каждой ступенькой Уэнсдей становилась все тяжелее, ее шаги все более неуверенными. Алкоголь и эликсир вели с ней свою темную работу, затуманивая острый ум и ослабляя железную волю. «Эта лестница… абсурдно длинна, — прошипела она, споткнувшись о собственную тень. Энид молча подхватила ее, взяв за талию. Мускулы на спине Уэнсдей напряглись под прикосновением, но она не оттолкнула ее. — Ее спроектировал явный мазохист. Или садист, получающий удовольствие от наблюдения за страданиями тех, кто вынужден ее использовать». «Еще немного, и мы придем, — голос Энид был спокоен, но внутри все переворачивалось от каждого прикосновения, от каждого горячего, спутанного дыхания Уэнсдей у своего виска. — Ты справишься». «Не сомневайся в моей способности "справиться", Синклер, — рыкнула Уэнсдей, пытаясь отстраниться и лишь сильнее прижимаясь к Энид. Ее рука сжала перила так, что костяшки пальцев побелели. — Я пережила пытки куда более изощренные, чем эта архитектурная ошибка и твоя… твоя назойливая забота». Они наконец добрались до знакомой дубовой двери с гравировкой в виде горгулий. Энид потянулась за ручкой, но Уэнсдей резко опередила ее, буквально навалившись на дверь всем телом. Та с скрипом поддалась. Комната погрузилась в привычный полумрак. Лунный свет струился из их общего окна, освещая две кровати, разделенные ковром, как пропасть между двумя мирами. На одной — взрыв цвета, плюшевые игрушки и плакаты. На другой — строгая черная постель, аккуратный письменный стол с пишущей машинкой и чучело паука. Уэнсдей, шатаясь, сделала несколько шагов вперед и остановилась посреди комнаты, на нейтральной территории ковра. Она повернулась к Энид. Ее черный силуэт казался неестественно высоким и угрожающим в сумраке. «Твой запах, — снова заговорила она, и ее голос низко вибрировал в тишине. — Он изменился». Энид замерла у двери, не решаясь войти дальше. «Что?» «Когда тот… индивид… прикасался к тебе. Его вонь смешалась с твоим. — Уэнсдей сделала отвращенную гримасу, будто пробуя на вкус что-то горькое. — Это было невыносимо. Как если бы в чистый образец аромата ночного флокса добавили бы отбросов. Это требовало немедленной коррекции». Энид почувствовала, как по ее щекам разливается румянец. «Коррекции?» «Очищения, — поправила Уэнсдей. Она провела рукой по воздуху, ее жест был резким и властным. — Стирания следов вторжения. Ты моя соседка по комнате. Твое присутствие в этом пространстве должно соответствовать моим стандартам. В том числе и ольфакторным». Сказав это, она попыталась пройти к своей кровати, но ее ноги снова подкосились. На этот раз она едва удержала равновесие, грузно опустившись на край матраса. Она сидела, сгорбившись, уперев локти в колени и уронив голову на руки. Казалось, последние силы покинули ее. «Чертова мандрагора», — прошептала она в ладони, и это прозвучало как самое настоящее ругательство. Энид осторожно приблизилась. Она видела, как напряжена шея Уэнсдей, как дрожат ее тонкие запястья. Вся ее доминирующая поза мгновенно испарилась, оставив лишь усталую, пьяную девушку, которая боролась с внутренними демонами и слишком крепким пуншем. «Давай я помогу тебе раздеться, — мягко предложила Энид, делая еще один шаг. — Тебе будет удобнее». Голова Уэнсдей резко поднялась. Ее глаза, черные и бездонные, поймали Энид в ловушку своего взгляда. В них не было ни усталости, ни слабости. Только привычная, обжигающая интенсивность. «Ты хочешь раздеть меня,Синклер?» — ее голос был тихим, но в нем снова зазвучала опасная, доминирующая нотка. Он висел в воздухе, тяжелый и двусмысленный. Энид почувствовала, как горит все ее лицо. «Я… я не это имела в виду!» «Конечно, нет, — Уэнсдей усмехнулась, коротко и беззвучно. Она откинулась на кровать, уставившись в черный балдахин. — Твои намерения всегда кристально чисты. До тошноты. Оставь меня. Я не нуждаюсь в твоей помощи». Но когда Энид, смущенная и сбитая с толку, сделала движение к отступлению, рука Уэнсдей молниеносно выстрелила вперед и сжала ее запястье. Хватка была уже не такой болезненной, как в коридоре, но все такой же несокрушимой. Влажной. «Я сказала «оставь меня», — прошипела Уэнсдей, не глядя на нее. — Это не значит «уходи». Это значит — сиди там. Молчи. И не позволяй никому другому даже думать о том, чтобы подойти к этой двери».