Алая Ярость для Золотого Волка

Тишина в комнате стала густой, как смола. Рука Уэнсдей все еще сжимала запястье Энид, ее пальцы, горячие и цепкие, будто гипнотизировали пульсирующую под кожей кровь. Энид не двигалась, застыв в неловком полунаклоне, боясь нарушить хрупкое, опасное равновесие вечера. Уэнсдей медленно повернула голову на подушке. Ее черные глаза, расширенные эликсиром, блестели в темноте как у крупной кошки. Они скользнули по фигуре Энид, с головы до ног, изучающе, оценивающе, без тени смущения. «Твое дыхание снова участилось,— констатировала она голосом, в котором смешались хриплота алкоголя и холодная наблюдательность ученого. — И сердце… оно стучит так, будто хочет вырваться из грудной клетки и припасть к моим ногам. Интересная физиологическая реакция на приказ остаться на месте». Энид попыталась отвести взгляд, но не смогла. Она была загипнотизирована. «Уэнсдей,пожалуйста… ты не в себе». «Напротив, — она усмехнулась, коротко и резко. — Я возможно более в себе, чем обычно. Спиртное и мандрагора… они сжигают социальные условности. Оставляют лишь голую правду. А правда, Синклер, в том, что ты вся дрожишь, когда я прикасаюсь к тебе. Почему?» Она не ждала ответа. Ее взгляд упал на свою руку, сжимающую запястье Энид. «Он трогал тебя здесь?»— голос Уэнсдей стал тише, но в нем появилась новая, колющаяся как стекло острота. Энид, ошеломленная, только покачала головой. «Где еще?» — вопрос прозвучал как удар хлыста. Быстро, без предупреждения. «Уэнсдей…» «Где?» — она приподнялась на локте, ее лицо оказалось в сантиметрах от Энид. От нее пахло опасностью и горьким яблоком. — «Его руки были на твоей талии. Я видела. Чувствовала это сквозь всю комнату. Он позволял себе это? Думал, что может?» Энид почувствовала, как по ее спине бегут мурашки. Страх смешивался с пьянящим возбуждением. «Это всего лишь танец… все так делают…» «Я не все!» — Уэнсдей внезапно рыкнула так громко, что Энид вздрогнула. Ее глаза полыхали. — «И ты не «все»! Ты моя! Моя соседка! Моя…» Она запнулась, сжав зубы, будто поймав себя на слове, которое не должна была произносить. Она резко отпустила запястье Энид, будто обожгшись. Она откинулась назад, закрыв глаза рукой. Ее грудь тяжело вздымалась. «Боже,это отвратительно. Эта… эмоциональная рвота. Этот прорыв сентиментального дерьма». Энид не уходила. Она стояла, потирая запястье, чувствуя, как по нему разливается жар от прикосновения Уэнсдей. Комната кружилась. Уэнсдей снова заговорила, не убирая руки с лица, ее голос был приглушенным, но каждое слово било точно в цель. «Тебе понравилось?» Энид замерла. «Что?» «Когда он прикасался к тебе. Когда он водил своими грязными лапами по твоему платью. Чувствовала ли ты то же самое, что чувствуешь сейчас? Этот… трепет?» — последнее слово она выдохнула с таким презрением, что оно стало пошлым. «Нет! — вырвалось у Энид, и она сама удивилась резкости и искренности своего ответа. — Нет, я не чувствовала ничего подобного». Уэнсдей медленно убрала руку с лица. Ее выражение было нечитаемым. Глаза, все еще блестящие, пристально изучали Энид, выискивая малейшие признаки лжи. «Ври дальше». «Я не вру! — голос Энид дрогнул. Она сделала шаг вперед, к кровати. Ее собственные инстинкты начали просыпаться, золотые искры злости загорались в голубых глазах. — Со мной это бывает только… только когда это ты». Признание повисло в воздухе, громкое, как выстрел. Уэнсдей замерла. Ее губы чуть приоткрылись. Казалось, даже опьянение отступило перед прямотой этих слов. На ее обычно бесстрастном лице промелькнула тень чего-то дикого, удивленного, почти испуганного. Она сглотнула. «Заткнись, Синклер», — прошипела она, но в ее голосе не было прежней силы. Это был сдавленный, хриплый звук. «Нет! Ты спросила! Ты требуешь правду!— Энид не отступала, ее грудь вздымалась, когти непроизвольно выдвинулись, царапая ее собственные ладони. — Ты хочешь знать, что я чувствую? Я чувствую тошноту, когда ко мне прикасается кто-то другой! Я чувствую ярость, когда ты смотришь на кого-то, кроме меня! И да, чёрт возьми, я чувствую этот трепет, когда это твои руки на мне, даже если они причиняют боль! Потому что это ты!» Она закончила, тяжело дыша. В комнате воцарилась тишина, более оглушительная, чем любой крик. Уэнсдей смотрела на нее. Секунду. Две. Ее пальцы сжали черное покрывало так, что ткань затрещала. И затем она рассмеялась. Тихим, низким, совершенно лишенным веселья смехом, от которого по коже побежали мурашки. «Боже мой…— она провела рукой по лицу. — Мы обе больны. Ты… я… это просто патология». Но ее взгляд, прикованный к Энид, говорил о другом. В нем было голодное, жадное понимание. И что-то еще… темное, собственническое удовлетворение.