Алая Ярость для Золотого Волка

Ухмылка Уэнсдей стала шире, ужасающе. В ее глазах плясали черные демоны опьянения и пробудившейся, ненасытной жажды обладания. Одобрение Энид было не просьбой, а разрешением на разграбление. И Уэнсдей не собиралась себя ограничивать. Ее рука, лежащая на груди Энид, сжалась еще сильнее, грубо приминая мягкую ткань и форму под ним. Боль смешалась с пронзительным удовольствием, заставив Энид выдохнуть стон, больше похожий на рычание. Ее когти впились в дерево двери позади, оставляя глубокие царапины. «Молчи», — прошипела Уэнсдей, и ее голос звучал как скрежет камня по камню. — «Я не хочу слышать ничего, кроме твоего дыхания и стука твоего сердца. Понятно?» Энид, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнула. Ее голова была запрокинута, обнажая длинную, изящную линию шеи — акт бессознательной покорности, который не ускользнул от внимания Уэнсдей. Взгляд Уэнсдей загорелся мрачным огнем. Она обрушилась на эту уязвимость, как стервятник. Ее губы не искали поцелуя. Они обрушились на шею Энид с жестокостью, обжигая кожу влажным жаром своего рта. Это не было лаской. Это была атака. Она кусала, сосала, впивалась зубами в нежную кожу, помечая ее, оставляя темные, болезненные пятна, которые завтра превратятся в синяки. Каждый укус, каждый засос был немым криком: «Мое!». Энид застонала, ее тело выгнулось, прижимаясь к Уэнсдей, ища большего контакта, большей боли, большего всего. Пальцы Уэнсдей вцепились в ее бедра, впиваясь в плоть через тонкую ткань платья, притягивая их к себе, стирая последние крохи дистанции. «Ты вся дрожишь, — Уэнсдей прошептала ей в ухо, ее голос был хриплым от тяжелого дыхания. Она оторвалась от шеи Энид, чтобы посмотреть на свою работу: уже краснеющие, опухшие отметины на фарфоровой коже. — Как пойманный зверек. Это то, чего ты хотела? Чтобы тебя прижали к стене и… использовали?» Ее язык, грубый и горячий, провел по свежей метке, заставляя Энид вздрогнуть от болезненного удовольствия. «Отвечай», — приказала Уэнсдей, снова впиваясь зубами в то же место, заставляя Энид вскрикнуть. «Да!» — вырвалось у Энид, ее голос был сломанным, хриплым. — «Да, чёрт возьми, да!» Удовлетворенный рык вырвался из груди Уэнсдей. Она откинулась назад, ее глаза пылали триумфом. Ее руки поднялись к бретелькам платья Энид. Она не стягивала их. Она резко, со всей силы, дернула вниз. Хлипкая ткань розового кварца с треском разорвалась у плеча, обнажая гладкую кожу и край кружевного белья. Холодный воздух комнаты обжег обнаженную кожу, но взгляд Уэнсдей жог куда сильнее. Она смотрела на обнаженное плечо и ключицу с таким голодным, животным вожделением, что Энид показалось, будто она вот-вот растворится под ним. «Вот так лучше, — прошептала Уэнсдей, ее палец грубо провел по линии ключицы, оставляя на коже след. — Теперь я вижу холст. И я буду расписывать его так, как посчитаю нужным». Она снова наклонилась, чтобы приложить рот к только что обнаженной коже, ее зубы сжались вокруг ключицы, не оставляя никаких сомнений в своих намерениях. Это было больно. Это было унизительно. Это было самое сладостное, что Энид когда-либо чувствовала. Ее руки сами потянулись к Уэнсдей, желая прижать ее ближе, вцепиться в ее черные волосы, но Уэнсдей с силой отшвырнула их назад, прижав к двери. «Я ничего не разрешала тебе делать, — ее дыхание обжигало мокрую кожу на плече Энид. — Твоя единственная задача — стоять смирно и принимать то, что я тебе даю. Поняла, сучка?» Грубость слова, брошенного с такой ледяной властностью, заставило Энид скулить от возбуждения. Она снова кивнула, ее тело слабело, полностью отдаваясь во власть этой жуткой, пьяной, невероятно доминирующей девушки. Уэнсдей улыбнулась против ее кожи, чувствуя эту окончательную капитуляцию. «Хорошая девочка».