Алая Ярость для Золотого Волка

Разорванное платье висело на Энид лоскутами, обнажая все новые участки кожи, которые Уэнсдей жадно покрывала своими метками. Ее руки, сильные и требовательные, скользили по бокам Энид, сдирая тонкую ткань, как бумагу. Она не раздевала – она обнажала. Словно сдирала кожуру со спелого фрукта, чтобы добраться до самой сладкой плоти. Энид не сопротивлялась. Ее тело было одним сплошным нервом, дрожащим от каждого прикосновения, от каждого грубого слова, шепотом впивающегося в ее сознание. Она была парализована желанием и абсолютной покорностью. С грохотом, от которого содрогнулись стены, Уэнсдей оттолкнула ее от двери и резким, точным движением опрокинула на свою собственную кровать. Энид приземлилась на жесткий матрас, покрытый холодным черным шелком, и замерла, раскинувшись среди этой мрачной простыни, как жертва на алтаре. Лунный свет падал на ее полуобнаженное тело, подсвечивая синяки и следы от зубов. Уэнсдей стояла над ней, тяжело дыша. Ее глаза, черные и бездонные, пожирали открывшуюся им картину. Она медленно, с демонстративной жестокостью, провела рукой по своей груди, срывая с себя тонкую черную блузу. Она упала на пол, забытая. Ее кожа была бледной, как мрамор, и так же холодна на вид. Но взгляд горел адским пламенем. «Никто, — прошипела она, опускаясь на кровать сверху, зажимая тело Энид между своими бедрами. Ее колени впились в матрас по бокам от талии Энид. — Никто другой не увидит тебя такой. Никто не услышит этих звуков, что ты издаешь. Никто не почувствует, как ты трепещешь изнутри». Ее рука опустилась между ног Энид, грубо прижимаясь к тонкой, промокшей от возбуждения ткани трусиков. Энид закричала – глухо, сдавленно, – ее бедра непроизвольно дернулись навстречу давлению. «Молчи, я сказала!» — рыкнула Уэнсдей, и ее свободная рука впилась в волосы Энид, резко оттягивая ее голову назад, обнажая горло. Боль пронзила кожу головы, смешалась с давящим, почти невыносимым удовольствием снизу. Энид захлебнулась стоном, ее глаза закатились. Уэнсдей наблюдала за этим, за ее мукой и экстазом, с холодным, научным интересом, смешанным с животной жадностью. Она двигала рукой, создавая жесткое, нетерпеливое трение через барьер ткани. Это было не для удовольствия Энид. Это было для ее унижения. Для демонстрации власти. Чтобы доказать, кто здесь хозяин тела и откликов, которые оно выдавало. «Вот видишь, — ее голос был хриплым, прерывистым. Она сама дышала неровно, ее собственная холодность таяла под напором темного возбуждения. — Твое тело знает своего хозяина. Оно мокнет по команде. Для меня». Она резко дернула в сторону последний лоскут ткани на Энид, обнажая ее полностью. Холодный воздух ударил по горячей коже, но Уэнсдей не дала ей опомниться. Ее пальцы, длинные и удивительно сильные, впились в обнаженную плоть бедер, оставляя красные, яростные следы. «Скажи, чье это?» — потребовала она, ее лицо было всего в дюйме от лица Энид. Ее дыхание, горячее и спиртовое, смешивалось с ее дыханием. «Твое…» — выдохнула Энид, ее сознание уплывало, тонуло в море ощущений. «Громче!» «Твое!» — это уже был почти крик, сорвавшийся с губ вопреки приказу молчать. Удовлетворенная, Уэнсдей убрала руку из ее волос. Ее пальцы, мокрые от ее же слюны, грубо провели по губам Энид, заставляя ее вкусить соленый привкус кожи и крови с ее собственной шеи. «Открывай»,— приказала она, и это не было просьбой. Энид послушно разомкнула губы, и пальцы Уэнсдей вошли в ее рот, грубо скользя по языку, касаясь неба. Это был акт владения,грубого, чем все предыдущие. Энид чувствовала себя полностью захваченной, подчиненной, и ее тело ответило на это новой, сокрушительной волной желания. Уэнсдей вытащила пальцы, блестящие от слюны, и опустила их снова вниз, теперь уже прямо к оголенному, трепещущему центру Энид. Первое прикосновение кожи к коже было подобно удару тока. Энид взвыла, ее спину выгнуло дугой. Уэнсдей не стала медлить. Ее движения были резкими, требовательными, лишенными какой-либо нежности. Она входила в нее пальцами не лаская, а претендующе, завоевывая, заполняя собой каждую частичку, каждый сантиметр, как будто хотела навсегда впечатать в нее форму своей руки. Боль смешивалась с пронзительным, невыносимым удовольствием. Энид плакала, слезы текли по ее вискам, впитываясь в черный шелк простыни, но ее бедра сами двигались навстречу каждому толчку, каждому грубому вторжению. Уэнсдей наблюдала за этим, за ее лицом, искаженным в гримасе страсти и боли, и ее собственное дыхание срывалось. На ее бесстрастном лице наконец-то появилась трещина. Дикое, голодное удовлетворение. Превосходство. «Моя», — прохрипела она, наклоняясь и впиваясь зубами в сосок Энид, заставляя ту снова закричать. — «Вся. До последней грёбаной клеточки. Моя».