Холст и глина

Настя медленно вела меня по пустым коридорам, а я кое как перебирал ногами. Чем больше я приходил в сознание тем сильнее ощущалась боль. Мой нос словно превратился в болезненную бесформенную кашу, до меня только сейчас дошло, что все мое лицо онемело. Дышал я ртом, но запаха и вкуса крови избежать не удавалось: у меня во рту тоже было месиво. Странно. Я не понимал что происходит. Запрокинул назад голову, подумал что мне так будет легче вдохнуть, но чья-то рука мягко легла на мой затылок и толкнула обратно вниз. — Не задирай голову, конопатый. — от его голоса у меня застучала кровь в висках. Я скривился. Черпогоров шел позади нас. Как ты смеешь касаться меня, грязный ублюдок?! Я был возмущен. Я был в бешенстве. Если бы не боль вприкуску с тошнотой, я бы полез к нему драться прямо здесь и сейчас. Меня кладут на кровать, сидеть я был не в состоянии. Настя вышла из кабинета, медсестры тут не оказалось. Я же открыл для себя совершенно новые ощущения боли и вкусов. Во рту у меня скапливалась жижа из слюней и крови, я ее глотал до этого момента. Зря. Поворачиваюсь на бок и свешиваюсь с кровати лицом вниз. Давление в голове усилилось, и меня стошнило кровью прямо на пол. У двери стояла толпа, я слышал голоса. Не до конца понимал что происходит вокруг, но я чувствовал как Миша аккуратно придерживает мои кудри, которые лезут в глаза. Он сидел на корточках возле кровати и с совершенно невозмутимым видом помогал мне. Зачем? Не твоих ли рук это дело? Конечно блять твоих. Он встал и подошел к двери, что-то пробурчал и закрыл его. Подошел ко мне снова. Я хотел сказать что-то гадкое и язвительное, но понял что мой язык во рту просто не шевелится. Но по моему взгляду Миша понял все. Абсолютно все. Мое немое красноречие отражалось на кровавом лице и злых глазах. Я лег на спину и начал смеяться. Мне было больно и смешно одновременно. Особенно смешно с показательной заботы и обеспокоенности, кого он в этом хочет убедить? Себя? Меня? — По… шел нахуй отсю… да, — выговорил как смог. Язык будто резали ножом, когда я разговаривал. Угол кровати прогнулся под тяжестью Мишиного веса, он оперся на колено и приблизился к моему лицу. Его ладонь лежала у меня на щеке, а большой палец каким-то хуем оказался у меня во рту: он оценивал масштабы своего преступления. Заглядывая в мой рот Миша довольно улыбнулся. — А язычок-то ты все-таки прикусил, Ися. Умничка! — он злорадствует, даже любуется. Вкус крови разбавилась солоноватым привкусом от его пальца. Он что, хочет чтобы у меня пошло заражение? Сует свои грязные пальцы мне в рот. Я был в ахуе, что это за интимные насмешки? Че ему надо? Недолго думая я сжал челюсти, прикусив его палец. — Блять! — Миша взвыл, пытался выдернуть его. Я в ответ на это начал двигать челюстями в стороны. Вот тебе и мясорубка. Бить меня он не стал, но его вторая рука схватила за челюсть и очень больно надавила по бокам. Я невольно разжал рот. Он стоял передо мной с краснющим пальцем. Хотелось бы мне думать что это я его так откусил и что это Мишина кровь, а не моя. Увы. — Не трогай меня, чучело. — я уже осмелел, боль в языке игнорировалась в угоду моему эго. Черпогоров подошел ко мне, он дышал тяжело и грозно. Он был зол. Как только его лицо оказалось близко к моему, я плюнул на него. Кровавая харча упала на его лоб, заляпала брови. Я тихо засмеялся. А потом заржал, почти во весь голос. Снова бить меня у него не было ни морального права ни времени: скоро вернется Настя с медсестрой. — Ты у меня доиграешься, конопатый, клянусь. — он развернулся и вышел. Мне это безумно нравилось. Выводить его из себя. Я получал от этого нереальный кайф. Интересно он думает также? Или я его раздражаю на ином уровне? Загадка. Медсестра сказала что я сильно откусил себе язык, поэтому столько крови и было. Она умыла меня, обработала ноздри, рот. Померила давление, пульс. Дала какие-то таблетки, засунула мне ватные тампоны в нос и сказала идти домой. Все время в кабинете со мной сидела Настя. Она сказала что передаст классруку о том, что произошло, мол, не переживай, я все улажу. С кабинета медсестры уехал на такси. Меня радостно встретила моя собака Соня — золотистый ретривер. Восемь лет назад моя мама принесла Сонечку и с этого времени мы не разлей вода. Я обожал Соню и души в ней не чаял. Но сегодня вечером погулять с ней я не смог, у меня ужасно разболелась голова и снова начало тошнить. Я просто лежал на кровати у себя в комнате, а Сонечка на мне. Она скулила, непонимающими глазками смотрела на меня, словно спрашивая: ну что с тобой случилось? Выгулять ее было некому, мой отец работал допоздна, и собаку эту он игнорировал. Когда меня не было дома, он даже не наливал ей воды и не давал корма, когда у нее были пустые миски. Ко мне отец относился примерно также. Мне даже тошно о нем вспоминать если честно. Он всегда был отвратительным мужем и плохим отцом. Три года назад у меня умерла мама, как оказалось, от рака желудка. О ее болезни мы узнали после ее смерти: она скрывала все до последнего. Мама сама из детского дома, у нее не было никого, на кого она могла бы положиться. Она понимала что ее муж — алкоголик, который и палец о палец не ударит, чтобы помочь ей с лечением. Даже бабушке Зине, матери моего отца, она не стала сообщать. Просто тихонько страдала сама по себе, также ходила на работу, воспитывала меня. Ее смерть выдернула меня из розовой реальности, ее любовь и внимание принадлежали лишь мне, а когда ее не стало — я просто остался один. Сам с собой. И с этим существом, который назывался моим отцом. Бабушка Зина хотела забрать меня к себе но он не позволил. В те дни у нас в семье каждый день были скандалы, ругань. Я перестал ходить в балетную школу, потому что ее больше никто не оплачивал. С головой ушел в учебу. Делал все, чтобы как можно реже возвращаться домой. Я тогда часто проводил время у бабушки Зины, моя школа была близко к ней. Соню я тоже отдал ей на передержку, потому что мой отец после смерти мамы снова спился и я боялся оставлять ее одну с ним. Зиночка помогала мне с репетиторами, со школой, готовила мне еду, давала деньги. Балетную школу оплачивать она не могла, но предложила мне сходить в художку: она тоже рядышком и там как раз работает дочь ее коллеги по работе. Бабушка Зина поставила меня на ноги после случившегося и научила многому. Наша общая боль от утраты моей мамы, которую она тоже любила, нас очень сблизила. Переехать к ней я не мог, как оказалось, не только потому что мой отец запретил: квартирка у бабули моей была лишь около 20 квадратов. Очень тесно будет нам с Соней. Мой отец ненавидел когда я виделся с ней, он считал что его собственная мать настраивает меня против него. Ну, нести бред было в его стиле: он же алкоголик. У моего недо-отца была своя небольшая пекарня, которая приносила неплохой доход. Там работал его лучший друг Виталик, который делал практически всю работу вместо моего отца, когда тот уходил в долгие запои. В этот период я отводил Соню к бабушке, а сам жил перебежками в собственном доме. Старался только ночевать, задерживался в художке, в школе, где угодно. Я боялся своего пьяного отца. Он часто бил меня, когда неделями напролет глотал водку с хлебом. Становился очень агрессивным. Именно поэтому я боялся оставлять с ним мою собаку наедине, вдруг я приду домой, а она лежит мертвая — это мой самый-самый страшный сон. Моя мать не смогла ничего сделать с его алкогольной зависимостью, хотя пыталась не единожды. Уйти тоже — ей было просто некуда. Как сироте, ей государство подарило однокомнатную квартиру, как позже я узнал, еще до моего рождения, они с отцом решили ее продать, и купить побольше. Это была фатальная ошибка, которая, возможно, стоило моей маме жизни. Мой отец зарабатывал неплохо, да. Но деньги он давал мне только на самое необходимое: на проезд, одежду или если понадобится лечение у стоматолога, например. Мы с ним жили не бедно, но плохо. Я крал у него деньги, когда он уходил в запои. Один хер он все потратит на алкоголь, а так я мог хотя бы иметь небольшую сумму на себя и Соню. Изначально я подумывал поступить в уник и затем взять академический отпуск, чтобы заработать деньги. Но Зинаида не позволила, сказала: «Лучше учись Иса, я тебе помогу денюжкой как смогу. А то после академа ты вряд-ли захочешь продолжать обучение». Я к ней прислушался. Бабуля моя была пенсионеркой, но при этом работала санитаркой в больнице у себя на районе. Время было позднее, я услышал звон ключей и скрип двери. Вернулся. Дверь в мою комнату открылась и я испугался: блять, забыл запереть ее. Дурак. Отец заглянул в комнату и ушел. Подумал что я сплю. Ну и отлично, не хочу с ним разговаривать. Да нам даже и не о чем. Настроение у меня было поганое, я все еще чувствовал себя плохо, но все-таки решил выгулять Соню. Она целыми днями ждет когда я приду домой, ее единственное развлечение — пару раз в день выйти из дома вместе со мной. Мне стало ее жалко. Я подождал где-то час, пока отец не уснул, оделся, взял воду и тихонько вышел с Соней на улицу. В пяти минутах ходьбы отсюда был небольшой парк, вот туда мы и направились. Душа моя была очень рада, она виляла хвостом и часто оборачивалась, словно улыбаясь мне. Это грело мое израненное сердце и мне становилось легче. В бургер кинге сидели я, Мелкий Саня и Настя с Леной. Мы обсуждали произошедшее. Мое лицо было сине-фиолетовое, нос распух, язык болел и из-за этого я немного шепелявил. Но вроде ничего критичного не произошло, я также ходил на пары и ловил на себе жалостливые взгляды студентов. — Он пнул мяч ногой прямо в тебя, уверял что целился куда угодно но не в лицо, — Настя жует картошку и отвечает на мои вопросы, — Мы так испугались когда ты потерял сознание. — Конечно ебать, ты видела как он ебнулся о скамейку? Я думал там сотрясение мозга, ни меньше! — ответил Саня. — А откуда столько крови то было? — Я откусил себе язык, видимо прямо в момент удара. — Жесть, вот пиздец! Сила есть ума не надо. — Да откуда у него ум, боже? Бицепс рожу не исправит. — я аккуратно жевал картошку, запивая холодным напитком. Горячее пока пить не мог — больно. — Ис, ответка будет? — вопрос задала Настя, а все остальные уставились на меня. — Могу только заставить его еще раз голышом разгуливать в фойе. — Бля-ять, я так и знала что это был ты! — Лена была очень эмоциональной и буквально взвизгнула от моего признания. — Да это все и так знали, они же как кошка с собакой постоянно. — Настя улыбается, мне стало неловко. — Короче не знаю, что-нибудь придумаю. Пока идей нет. Но без внимания Миша точно не останется. Я был настроен решительно, пока что ни тело, ни репутация Миши не понесли потерь. Потери несу только я. Негоже так. Саня и Настя предложили мне свою помощь в этом деле, но я отказался. — Это только наша личная война, думаю вам не стоит лезть. Вдруг и вам прилетит в лицо баскетбольным мячом. Это больно. — Ну как знаешь, Ис. — дальше Санек рассказывал сплетни с общаги. Рассказывал также как девчонки, даже с других факультетов, пытались завоевать Михаила. Мне было смешно это слушать. Он даже успел переспать с парочкой студенток, говорят по пьяни. А я думал Миша за зож, не пьет не курит. А он и пьет и курит, как оказалось. Забавно. Поболтав еще немного, мы встали и двинулись на живопись. Захожу в кабинет и у входа стоит Черпогоров с тем самым древним мольбертом, который предательски упал тогда. Он смотрит на меня, а я на него. Мы оценивали друг друга. Мой взгляд упал на его руку, которой он держал кисть: большой палец обмотан бинтом. Так тебе и надо, дебил блять! Я усмехнулся и прошел дальше на свое место у окна. Сегодня была последняя пара по этому натюрморту, уже пора было заканчивать. Я дописал работу очень быстро и сидел в телефоне, пока голос Натальи Андреевной не вырвал меня из мира ютуб шортс. — А? — Ядугин, Миша такой упрямый, ты посмотри! Он не хочет делать фон более размытым, у него весь фон вылезает на передний план! — Наталья стоит возле Миши, он смотрит на нее с недовольным лицом. А потом и на меня. Ну все, это мой выход! Держись Мишка. Я встаю и подхожу к его работе. Выдерживаю паузу, оценивая сам натюрморт и работу своего визави. У него был свой стиль, который не нравился Наталье Андреевне. Неплохой, но своеобразный. Миша писал размашисто, крупно. Мазки каждой кисти четко виднелись, рельеф краски красиво лежал на полотне. Мне это напомнило его тягу к скульптуре — наверное он переносил свое обожание к глине на холст подобной техникой в живописи. Но озвучил я совсем другое: — Ну да, фон выбивается. Некрасиво. И драпировка не проработана, там столько складок, а ты их даже не показал. Деталей нужно добавить чуть побольше и можно ставить три с натяжкой. — смотрю сперва на Мишу, он кромсает меня взглядом черных глаз, медленно качая голову из стороны в сторону. — Вот видишь, Черпогоров? Я то же самое сказала, почему ты не хочешь доделывать работу? — Наталья Андреевна искренне возмущалась. — Может ему просто его заново переделать? — смеясь предлагаю я. Миша поджал губы, мы с ним оба вспомнили этот случай, зуб даю! — Да зачем заново? Можно и эту доработать, дай сюда. Она выхватывает его кисточку и встает на место за мольбертом. Сейчас будет мое любимое: препод будет грубо и своевольно влезать в твою работу, чтобы она стала еще хуже чем была до. Но мне нравилось, пусть Мишка беснуется тихонько. Я улыбался, смотря на все это. Он все время не отводил от меня взгляда. — Наталья Андреевна, пощадите, давайте я лучше сам все исправлю, — пока не поздно Миша хотел спасти свою картину. Увы, это неизбежно. Я видел как она берет совершенно неподходящий цвет, макает кисть и размашисто подмывает ему фон. Мне стало дурно в моменте, я почувствовал всю боль за Мишу. Ему было обидно, но без этого хороших оценок не видать. Это академ, своевольных стилей живописи тут не было и не будет. Все должно подчиняться законам академического рисунка и преподам. — Да что у тебя за кисть такая? Дай другую, — обращается она к Мише. — У меня нет другой. — Как это нет? Ты же художник, Миш! Дай мне кисть. — Наталья обращается уже ко мне. — У меня тоже нет, Наталья Андреевна. — Она вылупила глазки и смотрит на меня как на идиота. — Как нет? Ты же только что дописал натюрморт. — Да, но эти кисти слишком личные для меня, а других запасных сегодня нет с собой. Взгляд Натальи, как и всех остальных, падает на завернутый тканевый пенал, лежащий на подоконнике возле моего стула. Там действительно уникальные кисти. Их подарила мне мама, еще при жизни. Самое святое что было у меня на данный момент — моя душа Сонечка и эти кисти. Они старые, некоторые уже изношенные. Но я писал только ими. Они будто срослись со мной, стали продолжением руки. Естественно, я не хотел чтобы ими пользовался кто-либо еще. — На, возьмите, — из-за спины вырастает Наташа, протягивая преподу штук 5 разных кистей. Наталья Андреевна улыбнулась, причитая: — Ну ты даешь Ядугин! Это же всего лишь кисти! — Может быть, но для меня они очень дороги. Извините. — Ладно-ладно, Миша смотришь? Вот так надо делать акцент на переднем плане. Так прошли пару дней. Мое лицо из безобразного месива превращалось обратно в симпатичное. Нос, благо, кривым не остался, язык зажил быстро. Ранним утром, где-то часов в 6 я вышел погулять с Соней, она очень уж просила. И пока мы гуляли, я встретил Михаила. Он стоял возле парка, голый по пояс и занимался на турниках. Даже издалека я видел мурашки на его спине, твердые как камень соски — на улице градусов 15, не больше. Было мокро и сыро: вчера шел дождь. И на этом фоне эстетика его тела идеально сочеталась с погодой. Какое же это было красивое зрелище, за окном середина октября, а этот петух разгуливает и светит своими фарами. Пока Соня бегала туда сюда, я украдкой подглядывал за ним, пока не увидел, что он стоит и тоже смотрит на меня. Я не знал подойти ли поздороваться? А зачем оно мне? Соня решила все за меня, она была на поводке и гуляла, обнюхивая все кругом. Потом побежала в сторону турников, где стоял он. Миша был в кепке, черных широких штанах. Его толстовка лежала на турнике. Он увидел мою собаку, лучезарно улыбнулся. Сонечка моя любит внимание, она сразу подбежала к нему виляя хвостом. Я встал рядом, между нами пара метров. — Можно? — он задает вопрос. Удивил. Я киваю. Черпогоров опускается на корточки и гладит мою собаку, которая облизывает его и прыгает от радости. — Ути какой хороший, это мальчик? — Соня. — Со-оня, — протяжно и ласково называет ее, гладит, а я заревновал. Это моя собака вообще-то! Было немного неловко. До этого мы виделись только в пределах колледжа, а сейчас он почему-то на моем районе. Так еще и в такую рань! Совпадение? — Как делишки, Крысик? — Михаил поднимается и смотрит на меня из-под кепки. Я посмотрел на него как на говно. Не собирался ему отвечать. Иди нахуй. По утрам лучше со мной вообще не разговаривать. А встреча с ним меня выбила из колеи. И то, что моя собака полезла к нему тоже напрягало. Сонечка не заслуживает, чтобы ее гладили руки этого стероидного дебила. Я слегка дернул Соню за поводок и развернулся. — Э, конопатый! — за спиной недовольный голос Миши. — Ты не ахуел меня игнорить?! Ха-ха! Туда его! А ты думал что все будут клевать на твое обаяние? Нет. Ты не пуп земли, Черпогоров. Я развернулся и гордо ушел, Соня тоже не обернулась. Молодец, девочка! Оставив полную миску еды и воды я ушел в уник. У нас был рисунок. Открываю рюкзак и чувствую что что-то не так. Чего-то не хватает. Меня словно окатывают ледяной водой, как я понимаю, что исчез мой пенал с кистями. Тот самый пенал. Смотрю на Мишу, который сидит в другой части кабинета и болтает с Костяном. Это было уже слишком! Он ловит мой обеспокоенный взгляд и улыбается мне. Улыбается блять! Я и представить не мог когда он успел их украсть. Где? Я почти всегда хожу с рюкзаком, редко бывал один. Всю пару я сидел как на иголках, штриховал как попало. Из меня будто вынули художника и отдали на растерзание тревожности. Что мне делать? Я не знаю. Устраивать истерику при всех не решился, слишком личное. Да и нет никаких доказательств что это был он. Мне нечем было подкреплять свои обвинения. Забавно как так получилось, что мы теперь с Мишей поменялись местами. Я оказался на его месте как в тот день: растерянный, не знающий где искать и у кого просить помощи. Прозвенел звонок, переговариваясь, все начали собираться. Михаил хотел выйти одним из первых, но я дернул его за руку. Я его коснулся. Сам. Добровольно. Его венозная мощная рука была очень теплой. Он без колебаний задержался. Я закрыл дверь. — Где? — мой требовательный тон ему сразу не понравился. Миша подошел ко мне ближе. — Что где? — Где мои кисти? Зачем ты их взял? — пауза. Он смотрит на меня, то ли с жалостью, то ли с издевкой. — Миша, ты границы переходишь. Отдай. — выставил вперед ладонь. Ждал что он откуда-то достанет пенал и вложит мне в руку. Наивно правда? — Нет, не отдам. Я опешил. Потерял блять дар речи! Не отдам говорит. И что мне делать? Я даже не знаю спрятал ли он мои кисти или выкинул на помойку! А может переломал их к хуям собачьим? Даже думать не хочу об этом. — Ты идиот или что? — я злюсь. Подхожу к нему вплотную. Миша высокий, я ему под подбородок. Задираю голову, чтобы продолжать зрительный контакт. — Отдай! Миша придавил меня к стене, ловко схватил за палец левой руки и сильно вывернул его. Не сломал, но было больно. Я стиснул зубы, стерпел. — Хватит визжать как сучка, Крысик. Не испытывай мое терпение. — Терпение? Это ты мое терпение испытываешь! Возьми вместо кистей что угодно, телефон, одежду или порви мою работу по живописи, но верни что украл! — Нет. Просто нет. Нет и все. Торговаться не хочет, а мне и предложить нечего. Я был уязвим сейчас, не потому что ниже ростом Миши, нет. Потому что он нацелился на самое дорогое, сокровенное для меня. Я и сам не знал, насколько сильно готов унижаться перед ним за это. — Какой же ты конченый! — шиплю ему в лицо, он чуть не вывернул мне палец, — Ай блять! Больно, отпусти! — Еще одна грубость от тебя, и я сотру твои кисти в порошок. — я замер. Это прямая угроза или шантаж? — Чего ты хочешь этим добиться? Тебе было мало разбить мне нос и порвать язык? — О, язык я бы предпочел тебе порвать немного иным способом. Но я пока добрый. — он дернул меня рукой, которой держал мой палец, мы оказались в опасной близости. Он стоял грозно надо мной и дышал прямо на лицо. — Че блять? — такое заявление ввело меня в ступор. Слишком двусмысленно. — Ты — добрый? Ты говно на штиблете, Миша. Запомни это. Тебе не светит… Я не успел договорить как он схватил меня другой рукой под горло и больно ударил о стену. Затылок мой даже не успел позабыть углы той скамейки, сразу заныл. Дыхание Михаила стало громким и глубоким, пугающим. Он навис надо мной как коршун, готовый растерзать в любой момент. Я дергал своим несчастным пальцем, в попытке освободить его, но железная хватка его рук не оставляла и шанса. Правой рукой я уперся ему в грудь, не давая встать ко мне ближе. А толку то? Он рама, спина как два Ван Дамма, моя рука под ним как зубочистка под танком. — Светит. Мне светит твое послушание, Крысик. — руки на моей шее сжимаются, я не мог даже сглотнуть. Он говорит тихо и спокойно, уверенно. — Будешь хорошим мальчиком для меня, может и верну тебе скоро твои кисти. — Отойди от меня, пес. — он был так близко, мое сердце сжалось от страха. Я чувствовал терпкий парфюм Миши, ощущал жар от его кожи, остроту его взгляда. После моих слов мой палец в его ладони заныл еще сильнее, он докрутил его на пару градусов. Еще немного он его сломает. Я не кричал, но тихо стонал от боли. Сжимал челюсти, старался дышать глубже, как это мне позволяла его ладонь на моей шее. И смотрел ему в глаза. У нас была битва взглядов, мои светло-карие глаза и его черный омут. Миша улыбался. Наслаждался своей властью, своей силой. Наслаждался контролем ситуации. Вот гнида! Он дернул палец еще сильнее, но я не издал ни звука. Не дождешься. — Не дерзи мне больше, ясно тебе? — Пошел… нахуй! — правую свободную руку я быстро увел вниз между нами и схватил Мишу за яйца. Сжал их смертельной хваткой, перебирая пальцами его органы в моей ладони. Мишу скрутило, он шумно выдохнул, его лоб коснулся моего плеча, и это была ахуенная возможность укусить за ухо. И я укусил. Медведь взревел, когда кусают за хрящ это пиздецки больно! Он отпустил мой палец и следом его рука ударила меня под дых, выбивая воздух из легких. В глазах заплясали звездочки, он отошел от меня, я схватился за живот и скатился вниз по стенке. — Сразу к яйцам лезешь? Ты что педик?! — громко выругался он. Да, я педик и что? — Ты первый начал эту гейскую возню, если что, — смотрю на Черпогорова, он держится за пах, весь красный. — Ты хотел чтобы я был послушным мальчиком? Может тебе еще отсосать, а?! — Ну отсоси, ты думаешь я не вижу как ты пялишься на меня изо дня в день? У меня округлились глаза. Блять! Такого ответа я вообще не ожидал. Я весь залился краской, меня накрыла такая волна стыда за себя! Какой ужас. Что я вообще ляпнул перед ним? Нахуя? Прикусил бы свой язык, идиот! — Что за хуйню ты только что говорил мне, повтори-ка? «Будешь хорошим мальчиком для меня»! Ебать и ты меня еще и педиком называешь? Ты слышал себя, але?! — я почти кричал, был задет до глубины души. Миша рассмеялся. Я видел как его правое ухо горело пламенем от боли после моих зубов. Было приятно такое видеть. — Ты слишком наглый для такого тощего тюбика. Наглый и дерзкий. У меня к тебе личная обида есть, и ты сам прекрасно знаешь какая. — Нет не знаю, просвети меня. — Все ты знаешь, Ися. Ты испортил мою работу на вступительных экзаменах, это раз. Два — ты занял мое место на бюджете. Три — из-за тебя мне пришлось покупать новые аирподсы, потому что ты залил мой рюкзак грязной водой. Четыре — ты даже не удосужился извиниться за это. Пять — меня раздражает что ты меня не боишься как тебе и положено. Шесть — твоя рыжая конопатая физиономия бесит меня. Достаточно причин тебе? — Подожди, схуяли это я занял твое место на бюджете? Он не успел ответить мне, дверь открылась и в кабинет начали заходить третьекурсники. — О, Миш, привет. Как ты? — какой-то парень пожал ему руку. Девчонки, увидев его, заулыбались. Я встал, схватив свой рюкзак, и вышел. Миша пока остался внутри. Очень болел палец, но благо, не сломан. Рука не слушалась меня, я шел вниз и разминал пальцы, обдумывая все что Миша мне сказал. Я занял его место на бюджете? Его место? Схуяли вообще это было его место? Меня это очень возмутило. Про аирподсы конечно жаль, я не знал что так вышло. «Ты не боишься меня как тебе и положено» — эта фраза меня заинтересовала больше всего. Бояться Мишу? Так я и боюсь. Бьет больно, я уже физически настрадался от него. До моего отца, конечно, ему далеко. Но кулаки Миши на вкус чуть поприятнее, чем ремень бухого бати. А может его зацепило что я огрызаюсь перед ним? Что я не закрываю рот в страхе, что он побьет меня? Да пусть бьет, я привык. Мои язвительные шуточки многие поддерживают на курсе. Наверное это задевает его эго, другой причины не вижу. Миша не задира всего уника, он просто местная звезда, до сих пор. Я ни разу не видел чтобы он кого-то бил или унижал систематически, помимо меня. Я главная заноза в его жизни, а он — в моей. Так или иначе, я решил попытаться выкрасть свои кисточки обратно. И в этом мне поможет Настя.