Холст и глина

Я сообщил Настюхе о случившемся и о намерении вернуть свою ценную вещь обратно себе. Рассказал ей немножко предыстории, мол, моя мама умерла 3 года назад. Эти кисти были ее подарком для меня. Она сама рисовала иногда, хотел чтобы я тоже когда-то попробовал. Настя мою авантюру поддержала. Первое с чего я начал — наблюдение. Настя сообщила мне, что случайно увидела мой сверток с кистями у него в рюкзаке. Да он издевается! Он походу решил носить его всегда с собой, чтобы всегда у него на виду были и кисти и я. Начал изучать привычки Черпогорова: куда кладет свой рюкзак на парах, как долго отлучается, куда чаще ходит. Он вообще не расставался со своим рюкзаком, зараза. Не выходил на парах, всегда наглухо застегивал его. Даже на живописи все предусмотрел: подготавливал для себя заранее 3-4 банки с водой, чтобы не выходить из кабинета. Также я всегда был у него на прицеле, на виду. Миша следил за мной, а я за ним. Он догадался о моем намерении. Бывали дни, когда Михаил вообще появлялся без рюкзака, не оставляя мне шанса на разработку плана. Я знал что у него есть машина — черная десятка. Мы с Настей предполагали что портфель он оставлял там, но это были лишь догадки. Да и как нам выкрасть его? Взламывать тачку опасно, да и никто из нас двоих не умел. Все время что я провел без маминых кистей для меня было пыткой. Я постоянно чувствовал себя не в своей тарелке, чаще нервничал, тревожился. Моя живопись ухудшилась, это был какой-то джинкс. Я понимал что это все на подсознании, что это лишь плацебо, мои навыки никуда не испарились. Но другими кистями, которыми мне приходилось писать, мои картины выглядели значительно хуже. Это подметили даже учителя. Работы прибавлялось все больше. Больше домашки, больше эскизов, больше дел. А из-за того, что я все время был на нервах, мои оценки начали скакать. Я был отличником, а стал получать четверки. Меня это задевало. Я подметил что Михаил стал чуть агрессивнее относиться ко мне. Его подколы стали грубее, острее. Мы иногда начинали драться, но нас быстро разнимали. Он не оставлял возможности толкнуть меня плечом, закрывал прямо перед носом двери. На физре, правда, он больше не пытался меня убить — урок усвоил. Но однажды, когда мы переодевались, в раздевалке ему припомнили то дельце, на что он ответил: — Мне больше нравилось когда у Крысика была фиолетовая рожа, я уже к ней привык. — Я, конечно, не эксперт по воспитанию, но после такого люди обычно извиняются. Советик тебе на будущее. — язвительно сказал я ему. В раздевалке тишина. Миша обернулся на меня, натягивая футболку. Я думал он сейчас набросится и побьет меня. Но нет. Просто проигнорировал. Вот так вот, садист, нарцисс и петух! Ну ничего, я еще отыграюсь на тебе, Михаил Черпогоров. Прошла почти неделя как я вынашивал план. И вроде бы кое что придумал. Наши рюкзаки одинаковые: оба черные, по 3 застежки. Но у Миши посередине была красная металлическая эмблема, а у меня нет. Это мелочь. Я подумал, что можно было бы «случайно» перепутать наши рюкзаки, а потом вернуть все как есть, незаметно для Миши. Только как это провернуть когда он не расстается с ним? — Миш, показывай домашку давай. — Белла Рустамовна сегодня вела рисунок. Михаил расстегивает рюкзак, достает из нее папку. Он подошел к ней. Это был идеальный момент. Я быстро меняю наши рюкзаки местами и кричу: — Белла Рустамовна, можно я выйду ненадолго? — Да, конечно. Иди. Хватаю Мишин рюкзак, он стоит спиной ко мне и не видит. Настя смотрит на меня, я киваю ей. Выхожу из кабинета, у меня стучит сердце. Надо вытащить кисти и заныкать где-нибудь, чтобы я потом их нашел. Я поднимаюсь с третьего этажа на четвертый, уже вечер, в унике почти пусто. Краем глаза вижу чью-то грозную фигуру, которая оказалась в лестничном пролете. Это Миша. Он идет за мной. Я побежал вперед, хотя я уже в ловушке. Не успел даже выйти в коридор четвертого этажа, как он хватает меня за шкирку и бьет кулаком по ребрам. — Да ты я вижу осмелел, гнида! — Миша не зол, для него это забава. — Убери руки! — я не кричал, не хотел привлекать внимание. Думал быстро расстегнуть его рюкзак и забрать кисти, но он вырывает его у меня из рук. — Конопатый, еще раз тронешь мой рюкзак и я переломаю тебе не только твои пальцы, но и твои ноги. Миша замахивается, я снова чувствую удар по ребрам. Потом по животу, по ногам. Это фиаско. Пиздец. Такой идеальный момент был, но он, видимо, все понял. Надо было рыться у него в рюкзаке прямо на паре перед всеми. Потерять достоинство, но забрать свои кисти. Хотя даже так меня бы все равно снова избили. Итог всегда один. Черпогоров вдоволь побил меня. Тихо, без криков и ругани. Избил прямо на лестнице. Потом просто ушел обратно на пару. Я вернулся следом. И сегодня, как и в другие дни, я ушел домой, чувствуя вкус поражения вперемешку с кровью на губах. Однажды утром я тайком услышал разговор Миши с девушками из другого факультета: — Не, я не смогу сегодня. Я задержусь в унике, скорее всего допоздна. — Ну Ми-иш, какая туса без тебя? Мы считай только ради тебя и собирались! — дуется девушка. Рядом с ней стояла еще одна и поддакивала. — Ну, в другой раз тогда, я обязательно приду. — улыбнулся Михаил, и пошел дальше по коридору. Значит, он решил задержаться сегодня. Почему? Где? После пар я тайком проследил за ним: он взял под расписку Елены Валерьевны ключ от скульптуры и засел там. Актовый зал находился прямо рядышком. Он был открыт, тут занимались хореографы: ставили сцену ко Дню посвящения в студенты. Он должен был вот вот наступить. Я выжидал. Слышу шаги. Дверь в кабинет закрылась, шаги удалялись прочь за угол. Вот он мой шанс! Я аккуратно высунулся из-за больших дверей. Сердце стучало, пульс в ушах. Открываю дверь — лежит его рюкзак. Миши нет. Я подбегаю, роюсь в его вещах и нахожу то что искал. Мои кисти у меня, наконец-то! Я их вернул! Я скидываю свой рюкзак с плеч, открываю, и слышу: — Так так так! — нарочито громко отчеканил Миша. Сердце ушло в пятки. Я пойман и буду наказан незамедлительно. Поворачиваюсь к нему и вижу его ухмыляющееся лицо. Он стоит в дверях, облокотившись на косяк. — Ну что, хороший мальчик, нашел свое сокровище? — в голосе издевка. — Я просто забрал то, что мне принадлежит. — Все, что лежит в моем рюкзаке — мое. — Извини?! — я громко возмутился. — С каких пор? — С тех самых, когда ты выпотрошил мой рюкзак тогда в кабинете, и выкинул все мои кисточки в мусорку. С тех самых, когда ты нагло украл даже мои трусы, пока я мылся, вместе с рюкзаком, и кинул их в женский туалет на втором этаже. Вспоминаешь? Это был хороший ход с его стороны. Я ощутил стыд за свои действия, и даже укол совести. Мы стоим друг друга, на самом деле. Он не просто застал меня врасплох, Миша был таким спокойным, будто все это спланировал. Я задумался и понял, что сегодня — единственный день когда он задержался в универе. — Я не крал ничего из твоих вещей. И не присваивал себе. — Да? А как же мои трусы? — он улыбается, смотрит на меня с вызовом, — Признайся, ты их обнюхивал, да? — Что блять?! Ах-ха-ха, ты совсем ебанутый? — Ты же почти одержим мной, Ися. Не замечаешь этого? Я просто хочу понять что тобой движет. — снова издевки. Он просто насмехается надо мной, выкручивая факты. — Я не одержим тобой, кретин! Я просто хочу забрать свои кисточки! — Ты думаешь что вот так просто выйдешь отсюда? — раздается щелчок. Миша закрыл дверь на ключ. Я остолбенел. Почувствовал себя в опасности и интуиция орала что есть мочи: беги отсюда нахуй! Но словно вкопанный, я не мог двинуться от страха. Что сейчас будет? Он побьет меня? Это не так страшно, потерплю. Отберет снова пенал с кистями? Вот это уже в разы хуже. Я вылупленными глазками смотрел на надвигающегося Михаила. Перед нами на высокой табуретке стояла его доделанная полностью скульптура — Венера Милосская. Шикарная, точь в точь как оригинал. Он закончил ее раньше нас всех, и видимо, распаковал свою работу чтобы делать вид какой-то деятельности, если кто-то вдруг зайдет. Хотя время уже шесть вечера. Уник почти пустой, никого нет. За его широкой грозной фигурой я заметил что Миша оставил ключ в двери. Зачем? Дразнит меня? Хочет посмотреть на что я готов? Но выбора нет. Мне некуда бежать кроме как к двери. Да и смогу ли я? Застегивать свой рюкзак и кидать его себе на плечо времени у меня уже не было, я просто бросил его на скамье возле стола. Сжал в руке пенал с кистями, и начал медленно разрывать дистанцию между нами, чтобы у меня хватило времени открыть запертую дверь. Табуретка со скульптурой Миши между ним и мной давала мнимое чувство безопасности, так что я ходил вокруг нее. — У тебя нет шансов, Крысик, — ласково сказал Миша, надвигаясь. — Чем дольше ты меня нервируешь сейчас, тем хуже тебе будет. — А, ну да. Давай я сейчас положу свой пенал тебе обратно в рюкзак, на коленях попрошу прощения и выйду отсюда униженный и оскорбленный, да? Ты так себе это представляешь? — я смеюсь над ним, а Мише хоть бы что. Он по прежнему спокоен, уверен в себе. А я вот не уверен, ни в себе ни в нем. Мне страшно от того, что будет. Я рванул к двери так быстро, как только позволило мне тело, дернул за ключ, распахнул дверь. Я хотел закричать, чтобы вахтерша тетя Фатима услышала, пришла сюда и спасла меня. Но этому было не суждено случиться: как только я распахнул дверь, Миша, который рванул также молниеносно ко мне, оказался вплотную к моей спине. Он зажал мне рот и дернул обратно вглубь кабинета. Это фиаско. Он отпихнул меня в сторону, снова закрыл дверь на ключ и положил на учительский стол. Почему не к себе в карман? Очень странно. Он играется со мной, забавляется. Сукин сын. — А теперь верни мне кисти, Ися. — слышу приказ в его голосе. Он встал передо мной, а я зажат в углу. — Нет, иди нахуй. — Повтори-ка. — Черпогоров вскинул брови от удивления, он даже улыбнулся. — Я сказал нет иди нахуй! — почти кричу. Я зол. Я беспомощен. Я сейчас огребу по полной. — Вот что мне в тебе выбешивает сильнее всего, — слово «выбешивает» он буквально выдавил сквозь зубы, — Унижаться не в твоем стиле, да? Крыся. Унижаться. Унижаться, блять! Куда еще больше унижаться-то? Я и так постоянно унижаюсь, оказываясь в таких тупых ситуациях с ним! Перед однокурсниками он вел себя более сдержанно, как бы я его не задел. Но оставаясь один на один Миша просто срывался с цепи. — Да что тебе надо от меня? Ты меня уже заебал, клянусь! — я вжался в угол как мог, Миша уже был на расстоянии вытянутой руки от меня. — Я хочу чтобы ты извинился. На коленях. А я это сниму на камеру, тогда уйдешь отсюда нетронутым и со своими кисточками. Идет? Я опешил. Нет! Нет блять, не идет! Значит ты мне кромсаешь лицо баскетбольным мячом, точишь свои кулаки об меня, а я извиняться должен? Забавно. — А с каких пор протеин вызывает признаки слабоумия, подскажи? Схуяли мне извиняться? Это тебе следует извиниться. — Мне? А не ты ли сейчас рылся в моих вещах, Ися? — Ты что строишь из себя святого? Ты сам рылся в моих вещах когда крал кисти! — Ну тут ты не угадал, мимо. — Миша расставил свои руки по обе стены от меня, уперся ладонями и навис надо мной. — Пиздеж чистой воды! — Пиздеть тут только ты горазд. А свои любимые кисточки ты забыл после живописи на подоконнике. А я заботливо их нашел, сохранил. И вот так ты меня благодаришь за это? Я задыхаюсь от возмущения! Надо же, какой герой нашелся! Я открыл рот а сказать что-либо не мог: я был просто в ахуе с того, как Миша жонглирует ситуацией, подтасовывает факты. — Ну и свинья же ты! Кто тебя воспитывал, позорище?! Взгляд Михаила резко стал холодным, агрессивным. До этого мы шутки шутили как будто, но сейчас у меня от напряжения между нами волосы встали дыбом. Мне в любом случае пизда, все что мне остается: не дать ему безнаказанно потешаться надо мной. Выйти хотя бы в размен по урону. — Повтори. — ледяной тон, свирепый взгляд. — Я люблю когда козлы блеют перед забоем. — Ты слышал что я сказал. Я дважды не повторяю. Миша вдруг выпрямился и меня передернуло от испуга. Он положил свои огромные руки мне на плечи и надавил. Я не смог устоять, колени подкосились и мое лицо оказалось на уровне его бедер. Обеими руками, словно святую икону, я прижимал свой пенал к груди. — Слушай сюда, Ися. — он наклонился ко мне, угрожающе продолжил, — Ты мне эти кисти сейчас в руку положишь. Медленно и аккуратно. А потом извинишься передо мной, за то что посмел трогать мой рюкзак. И за все свои грубые словечки. За все испорченные тобой вещи. Ясно тебе? — Хорошо, я извинюсь, — Михаил аж вскинул брови от удивления. — Думал так я скажу? Пошел нахуй, уебок! Ему мой ответ ой как не понравился. Я это понял по играющим желвакам на его скулах. Он подумал что я отступлю? Нет. Только Черпогоров потянулся к кистям, как я завернул левую руку себе за спину, пряча их. Началась борьба. Ну как борьба, Миша просто повалил меня лицом в грязный пыльный пол, вывернул мне руку. Я чувствовал его колено на моей пояснице. Как мог сжимал пальцы, извивался, дергался, не давая ему желаемого. Поясница заныла под его весом. Миша схватил мое запястье, которой я держал кисти, и начал выворачивать сильнее. В левой руке стрельнула адская боль, я закричал и против воли разжал пальцы. Моя ладонь опустошилась, он забрал пенал. — Уебище! Отпусти меня! — я пытался подняться, но Миша удерживал меня. — Может мне записать видео с твоим избиением и отправить твоей мамочке? Как думаешь, а? Сынок шлюхи! На мои глаза навернулись слезы, сердце заныло. Скинуть мамочке видео? Да я бы и сам ей скинул, лишь бы она была жива. Рассказал бы ей какой ты мудак, а она обняла меня и сказала бы: «Ис, не обращай на него внимание». Я кое как вывернулся и оказался спиной к полу, пнул Мишу ногой в бедро. Он замахнулся и я снова чувствую вкус его кулаков на губах. Мы деремся, точнее, он меня избивает, а я пытаюсь дать сдачи. Воспоминания о маме словно отняли у меня сил, мне стало очень обидно с его слов. Пока мы катались по кабинету, я хватал все что попадалось мне под руку, какие-то деревянные планшеты, стулья, высокие тумбочки, на которых мы лепили глиной — все это летело в Черпогорова. Разок я замахнулся деревянной палкой, которую достал из-под ванны с глиной, и ударил Мишу по лицу, его скула треснула, пошла кровь. Он лев, выпущенный из тени, а я жертва в его клетке. Мне не убежать, даже не позвать на помощь. Я думал что мы убьем друг друга. Моя левая рука ныла, но адреналин в крови позволял игнорировать эту боль. Пока что. Вот снова Миша повалил меня на пол, сел сверху. Мы оба грязные, перепачкались глиной. Кабинет скульптуры был далеко не самым чистым. Он схватил мою левую руку, я заскулил от боли. Вмиг я обхватил Черпогорова ногами за туловище, моя рука легла на его шею, притягивая ближе. Я дернулся к его лицу и со всей дури укусил за щеку. — С-сука! — он орал на весь кабинет, стуча ладонями по полу. — Сукин сын бля! Его крики у моего уха оглушили, но челюсти я не разжал. Я начал двигать ими, перемалывая кусок его щеки меж своих зубов. Ко мне в рот попало что-то соленое: это были его слезы. Я был так доволен собой! Михаил не мог вырваться, потому что я удерживал его ногами. Дергался как загнанный хищник. Жесткие пальцы сжали волосы на моем затылке, он тянул их, а вместе с моей головой и свое лицо в моих зубах. Миша вспомнил что у него была вторая рука, которая прилетела мне печень. Мои ребра для него были как бумага, бил он жестко, точно. Челюсти разжать пришлось, чтобы глотать воздух. Я скривился, согнулся на больной бок стеная от боли. Повернул голову и смотрю на него: на одной щеке треснула кожа, на другой отчетливо видны следы моих зубов. Укус распухл, в некоторых местах, где кожа лопнула, шла кровь. Вся его щека превратилась в огромный сплошной кровоподтек. И это сделал я! Ха-ха-ха! Заржал. Смеялся я прерывисто, так как мой живот представлял из себя кровавую болезненную кашу. Для меня испортить красивое личико Миши — триумф! Это значит что я победил. Но меня все равно снова бьют. Я разозлил его еще сильнее. Не знаю сколько мы дрались, но я жутко устал. Валялся на полу, ощущая спиной холод плитки. Тошнота и запах крови, вперемешку с запахом тухлой влажной земли, душили меня. Я хотел выйти на свежий воздух, но все мое тело болело. Не знаю смог бы я даже встать на ноги. Миша бил меня пока у него не сбилось напрочь дыхание. Я уже обмяк. Потом он встал с меня, подошел к зеркалу возле учительского стола. — Ахуеть! — он видит свое отражение и ужасается, — Исаак блять! Почему он так гавкает на меня? Чего он ожидал? Мне смотреть на себя будет еще страшнее так-то. — Этого мало для тебя, мразь... — во рту вкус крови, язык еле шевелится. — Мало? — он почти кричал. — Мало тебе блять?! Миша хватает с пола пенал с кистями. Я даже успел о них забыть, пока мы били друг друга. Он разворачивает его и достает разом все кисти, сжимая обеими руками. Сейчас произойдет худшее, о чем я мог только подумать. — Миша нет! Не смей! — кричу на него, а он замер. Стоит и смотрит на меня свысока. — Пожалуйста, нет! Кое как встав на четвереньки я ползу к нему и готов молить на коленях, лишь бы он их не ломал. Словно прочитав мои мысли, он холодно говорит: — Умоляй. Я застыл, сижу перед ним и смотрю снизу вверх. Он держит перед собой самое ценное, что осталось от моей матери. Держит мою жизнь в руках, и она на грани. — Умоляй! Проси прощения. — его голос режет меня на кусочки. Меня и мое эго. Я поддался. — Прости, прости меня! Избей еще, сломай мне руки, но не трогай их. — мой голос срывался, ком в горле не давал нормально разговаривать. Я слышу хруст: одна из кисточек сломана пополам. — Нет! Миша пожалуйста! — унижаться было уже некуда. Я кидаюсь ему под ноги и смиренно склоняю голову. С моих щек капают слезы, я ничего не вижу перед собой. — Молодец. «Пожалуйста» — хорошее слово. — раздается еще хруст. — Миша! Что мне сделать? Я уже извинился! — поднимаю свое заплаканное лицо и вижу как Черпогоров с ледяным спокойствием смотрит на меня. В его глазах решимость уничтожить то, что дорого моему сердцу. Он наслаждается моим состоянием, упивается властью надо мной. Наше физическое противостояние перешло в эмоциональную пытку. Для него кисти — просто вещь. А для меня это воспоминания о маме. Ее голос, ее забота, которые я носил с собой все это время. Эти кисточки принадлежали ей, и незадолго до смерти она мне их и подарила. Хотела чтобы я тоже попробовал живопись. — Миша пожалуйста… — выдавливаю из себя шепотом, моя голова снова опускается вниз, я не могу вынести его взгляд. Я уже рыдаю. Рыдаю от беспомощности. Рыдаю от воспоминаний. — Скажи: «Миша, умоляю, прости меня, я больше не буду». Я молчу. А толку? Меня разрывала обида и злость. Мои слезы капали ему на кроссовки, питая почву для очередных унижений. Тишина. Открываю рот, и сдерживая всхлипы медленно говорю: — Миша, умоляю… Прости меня, я больше не буду. — Хорошо. А теперь подними голову и повтори это глядя мне в глаза. — его приказной тон раздражал меня. Меня трясло. Он и так упивался моими унижениями, так еще и хотел добить. Видит же что я плачу, а требует смотреть ему в глаза. Я не хочу этого. Не хочу чтобы мой злейший враг видел меня в таком состоянии: для меня это пиздец как унизительно. Тишина. Время тянется, я не решаюсь на это. Мне не хватает смелости, или может моя гордость встала мне поперек горла? Не знаю. — Ну как знаешь. — я слышу продолжительный треск. А затем еще, и еще. Михаил с хрустом переломал мои кисти, по нескольку раз, чтобы наверняка. Этот звук был для меня громче взрыва — я оглох. Щепки от них падают мне на голову, затем и на пол. Мой мир рухнул. Осознание того, что произошло, причиняла более сильную боль, чем побои от Миши и отца вместе взятые. Это была катастрофа. Сердце сжало в тиски, глаза щипало от слез. Я сидел на коленях, опустив голову вниз, и умирал от позора и стыда. И боли. Нет, не физической. Физическая боль словно перестала существовать: у меня больше не болели разбитые губы, не болела левая рука, которую Миша мне выламывал. Не болели ребра, которые он выбивал мне. Я был не просто побежден, я был сломлен и опустошен. Я не смог уберечь их, мама. Прости. Это так глупо на самом деле. Что какой-то человек может вот так взять и сломать тебя одним движением руки. Миша не знал ничего ни обо мне, ни о моем прошлом. А если бы знал поступил бы также? Я на секунду задумался. Да. Поступил бы также. Он — беспринципная тварь, которому неведомы человечность и эмпатия. Его интересовала лишь дневная порция белка, внимание к его персоне и я. Почему я? Почему я так сильно его волную, что он решился на такой омерзительный шаг? Это была точка невозврата для нас обоих. Черпогоров подошел к своему рюкзаку и начал копошится в нем. Наверное проверял не украл ли я чего нибудь. Он стоял спиной ко мне. Я встал, с моей головы громко упал кусочек кисти. Моя цель не он. Я подхожу к табуретке, на которой стояла его мокрая, но полностью завершенная Венера Милосская. Одно движение, и она плюхается на пол со смешным чвяком. Я топчу ее ногами — глина влажная, под моим весом она размазывается по полу. За дверью слышу чей-то голос. Но мне все равно. Михаил подрывается ко мне и размашисто бьет по лицу, затем под дых. Он валит меня наземь и его руки хватают мою шею. Он бил меня головой об пол, что-то кричал. В моих ушах стоял звон, глаза застилала пелена от слез. Меня душат, да с такой силой, что давление в голове будто выдавливала мне глазные яблоки. Я начал чувствовать сонливость и вот вот был готов уснуть. Миша вдруг отпускает меня, отскакивает в сторону. Я закашлялся и повернулся на бок к двери. Мой размытый взгляд видит две фигуры, но я не понял кто это. — Это что такое?! Вы что творите, бесы? — вопит какая-то женщина. Это был голос теть Фатимы, худощавой маленькой старушки вахтерши. — Встали оба, быстро! — приказной тон другого человека возле нее. Это был препод, кажется, у хореографов. Я его часто видел в коридорах. Как они открыли дверь, если ключ лежал на учительском столе? Наверное запасной был. Я кое как прихожу в себя и поднимаюсь на ноги. Смотрю вокруг: мы разнесли кабинет к хуям собачьим. Везде валяются стулья, глина. Я только сейчас понял, что огромное количество работ студентов, завернутые в целлофан и мокрую тряпку, лежат на полу, помятые, растоптанные в процессе нашей драки. Нас выгнали из кабинета, с криками и руганью. Приказали завтра явиться обоим к заведующей отделением. Миша быстро ушел из поля моего зрения, а я медленно вышел из уника, сел на скамейку и вызвал такси. Поехал к бабуле в больницу — там я прописан. Не знала работает она сегодня или нет, но у меня остро кололо в боку справа. В регистратуре глянул на себя в зеркало и ужаснулся. Я будто вылез из шахты, весь в пыли, глине. Мои рыжие кудри были в комках от нее, с одежды сыпалась засохшая глина. Лицо в кровоподтеках, было страшно смотреть. На фоне моей бледной кожи они были ярко заметны. — Исаак! Боже что случилось? — Зинаида подбежала ко мне, я ей позвонил заранее. — Ба, не ругайся пожалуйста. Я подрался. — она обняла меня, я зашипел от боли. — Где болит? Пойдем быстрее! Господи какой ужас, кто это сделал с тобой? — Да так, не важно. Болит справа где-то. — Откуда столько грязи, Иса? — обеспокоенно спрашивает Зина и смотрит на мою обувь. Кроссовки по щиколотку были в засохшей глине. Блин, забыл надеть бахилы. Я не хотел ничего рассказывать ей. Моя бабушка с добрым сердцем, очень чуткая, ранимая. Ей не обязательно знать все. Она отвела меня в какой-то кабинет и оставила ждать. Я видел как у нее тряслись руки, она очень переживала. В общем, мне измерили давление, сделали ренген. Одно ребро справа сломано, на другой трещина. Вот так вот. Левая рука, благо, осталась цела, Миша смиловался и не стал ее ломать. Просто обычное растяжение в области локтя и запястья. Одна молодая докторша заботливо обработала мне все ссадины, перебинтовала туловище какими-то странными эластичными бинтами, прописала противовоспалительное, обезболивающее, если вдруг не смогу уснуть, и отправила домой. Даже дала расписку о том, что могу неделю не ходить на занятия. Бабушка Зина умоляла меня остаться у нее, она очень распереживалась. Хотела чтобы я написал заявление в полицию. Я был слишком уставший, что морально, что физически. Вся эта возня мне была ни к чему, я просто хотел лечь и уснуть. Остаться у нее я отказался: Сонечка до сих пор одна дома и ждет моего возвращения. Не мог же я ее бросить. Да и отец мой настораживал: он уже 4 месяца не пил. Значит, скоро начнется веселье. Нужно будет Сонечку оставить бабуле, чтобы в универе я не переживал за нее. Вернулся домой в пол двенадцатого. Мой отец сидел на кухне и что-то ел. Я тоже проголодался, но сидеть с ним было выше моих сил. Разговаривать тоже. Мы вообще крайне редко общались, в основном проявлял инициативу он. Я достаю ключ, чтобы открыть дверь от своей комнаты. За ней Соня уже лает и прыгает: так она была рада меня видеть! Моя душа, мое солнышко. Я падаю на колени и обнимаю ее, она прыгает от радости, не находит себе места. То облизывает лицо, то руки. Мое поганое настроение вмиг стало лучше, я даже улыбнулся. — Ты моя радость, — глажу ее, смотрю в ее коричневые глазки-пуговки. Целую в моську, в лобик. Соня в моих руках утопала в нежности и ласке. Я дарил ей всю свою любовь и заботу, на которую был способен. А она возвращала мне ее, умножая на сто. Сонечку я покормил, налил ей полную миску воды. — Прости меня, Солнышко, сегодня мы не выйдем гулять. — она заскулила. Мы лежали на кровати, ее моська на моем животе. Я гладил ей ушки. — Я так устал Сонечка, — мой голос ломается. Я вспоминаю произошедшее. — Так устал… Обнял свою собаку и разрыдался. В темноте у закрытой двери лежал мой рюкзак. Внутри него щепки от кисточек мамы.