Холст и глина

Опоздал на пары сегодня. Захожу на рисунок, Белла Рустамовна говорит: — Миш, зайди в учительскую пожалуйста. Что ж, пришла пора разгребать эти последствия. Учительская была на этом же этаже. Стучусь, захожу. Здесь невероятно тесно. Стены, полки — все обставлено разными работами студентов. Тут и живопись, и керамика и гобелены. Меня встречает недовольный взгляд Анны Владимировны — заведующая отделением. Спиной ко мне у стола сидит Исаак. Он даже не обернулся. — Миш, садись. — голос ее тихий, но строгий. Я сажусь рядом с рыжим, он смотрит куда-то в окно. — Что между вами произошло вчера? Тишина. Никто не хочет говорить, ни он ни я. А что между нами произошло? Я его избил. Он меня тоже, хотя мне объективно досталось меньше. Мы подрались. — Значит так. Это первое и последнее предупреждение вам от меня, слышите? — мы киваем. — Миша, ты под расписку взял ключ у Елены Валерьевны, под свою личную ответственность. И что вы там устроили? Хотели подраться так вышли бы на улицу. Зачем надо было дебоширить в кабинете? Опустил глаза. Да, получилось не очень. Чувствовал вину перед преподом, мы перешли черту. Пытаюсь хотя бы краем глаза посмотреть на Исю, он сидит, руки на бедрах, голова виновато опущена вниз. Его рыжие кудри закрывают глаза — помню как вчера он был весь измазан в глине. Я ждал его слов в мой адрес, ждал обвинений. Но Исаак молчал. Его будто вообще не заботило происходящее. Я не понимал что с ним. Разве ему не было бы легче рассказать все Анне Владимировне, чтобы меня наказали? Я же переломал все его кисти. Порча личного имущества и все такое. — Драки в кабинетах недопустимы! Ясно вам обоим? — ее строгий голос повысился. — Простите нас пожалуйста. — слышу голос Иси. Он говорит тихо, мягко, виновато. У меня отчего-то поползли мурашки по спине. — Мы больше не будем. — я смотрю на Анну Владимировну, потом на Исаака. Он не двигается. — В наказание вам обоим: устроите генеральную уборку в кабинете скульптуры. Чтобы она блестела. А что касается работ других учеников, которые вы испортили, то тут уж мы пойдем к вам на встречу. Елена Валерьевна решила им всем поставить зачет. Всем, кроме вас. Исаак, ты испортил работу Михаила — будешь помогать ему с ним. Исаак впервые поднял голову, посмотрел на препода, но не на меня. Он явно был не согласен с этим. — Но Миша с… — Нет! Ничего не желаю слышать! Я все сказала. Будете перечить — отчислю обоих. Свободны. Шумно выдохнув, Исаак вышел из учительской. Я за ним. Мы вернулись в кабинет рисунка. Тишина. Слышны звуки графита о бумагу, шорох одежды. Все вглядывались в мое лицо, они сгорали от любопытства: что же случилось? Мой левый глаз опух сегодня утром: укус Иси имел очень болезненные для меня последствия. Щека стала багровой, появились красно-синие округлые кровоподтеки. Линия его ровных зубов отчетливо прослеживалась. Было больно улыбаться, есть, активная мимика тоже причиняла дискомфорт во время разговоров. У меня также был фингал и треснувшая правая щека. Руки сильно исцарапаны от его ногтей. Молодец парень, не позволил себя просто так избить. Это было достойно уважения. Так думала моя светлая сторона. Темная же — хотела его прикончить, придушить. Я злился от того, что Исаак дерзил мне. Злился когда он не испытывал страха передо мной. У него напрочь отсутствовало чувство самосохранения. Ебанутый мальчик. С первых дней его конопатая рыжая морда зацепила меня. Я не понимал нравится мне он или нет. Может, стоило с ним подружиться? Или хотя бы улыбнуться ему? Пока я терзался сомнениями этот рыжий сучонок мне и напакостил: он испортил мою вступительную работу и сбежал. Просто блять сбежал! Крыса. Я был в бешенстве, меня заставили переделывать работу, задерживаться в унике. Все мои планы в те дни полетели под откос. А потом он еще раз подгадил: вывернул мой рюкзак наизнанку и спрятал ключи от кабинета живописи. Блять, как же я вспылил тогда. Я был готов убить его. Этот ключ я искал часа два, ни меньше. Вот так мне он и запомнился: рыжая малявка, не знающая ни манер ни страха. И эта малявка теперь стала моей проблемой номер один. Моей навязчивой идеей. Я приходил в уник и ждал его насмешек в мою сторону, ждал его язвительный язычок, который он недавно прикусил по моей вине. Как же сладко мне тогда было! Я получил незыблемое наслаждение от его истерзанного вида. Меня эта мысль сперва напугала, мол, откуда во мне столько чернухи? Исаак своим поведением ковырял все мое темное нутро, слово за словом, доставая из меня первобытное зло. Я воспринимал это как игру между нами. Это была наша война, которую я обожал. Он цеплял меня раз за разом, то оскорбит за внешность, то обосрет мои эскизы. А я, как нарцисс, постоянно велся на его поводок. Ничего не мог с собой поделать. Он влез мне под кожу, заставлял выть от бешенства. А мне нравилось. Мне нравилось в нем все и одновременно ничего: Исаак обладал исключительной внешностью. Он был весь рыженький, статный, но ниже меня. Я был метр девяносто три, он — метр семьдесят, примерно. Я как-то услышал что тот ходил долгое время в балетную школу, это виднелось в каждом его движении, в его гордой осанке, тонких пальцах. Он не был худощавым, тело у него было эстетичное, жилистое, балетное прошлое оставила в нем немного мышечного мяска. Белоснежная кожа, а на ней веснушки. Аккуратный носик, который я разбил баскетбольным мечом. И длинные рыжие кудри, непослушно завиваясь, будто показывали его характер. Его карие глаза регулярно изучали меня. Я не понимал почему Исаак так часто пялился, пока он не сказал «может тебе еще отсосать». Тут я все понял. Без лишних уточнений. С того времени, как мы с ним познакомились, мое либидо подскочило до небес. Его дерзкие выходки вынуждали меня трахаться днями напролет. Секса в моей жизни было много: мне мало кто отказывал. Ко мне липли девушки, которые ведутся на внешность, они желали меня. Признавали мою силу, харизму, пока Ися крыл матом и не скупился на оскорбления. Я хотел чтобы он тоже признал меня. Полностью. Хотел чтобы он уважал меня, боялся. Он стал неотъемлемой частью жизни против моей воли. Иногда я думал, какими бы были наши отношения не будь всего этого? Кем бы он был для меня? Другом? А может… Я не давал себе додумать эту мысль. Слишком она уж будоражила меня. Мое би-любопытство рано или поздно приведет меня в тупик, честное слово. Я этого боялся как огня. Осознать, что у меня может стоять хуй на мальчика, а не на девочку. Прозвенел звонок, мы вышли в столовую. — Что случилось вчера? — Костя равняется со мной. — Это Исаак тебя так побил? — Да. Я отпиздил его на скульптуре. — За что? — Мелкий Саня тоже шел с нами. — Он скинул на пол мою скульптуру. Вранье! Это все наглый пиздеж. Но я сказал им что первое пришло в голову. Не обязательно всем все знать. — Блин, Мих, на тебе лица нет. — Саня смотрит на мою щеку. — Так на нем тоже. — У Исаака такие синяки на шее, пиздец стремно выглядит! — Костя пропустил меня в столовку. Следом за нами зашли Настя и Лена. Они украдкой смотрели на меня. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Парни взяли себе обед, я же просто сел пить кофе. Девушки подсели чуть позже. — Ну и? Что это было? — Лена, как главная сплетница нашего курса, задала мне вопрос. Ей было нужно узнать подробности. — Ничего, ты же сама все видишь. — отвечаю ей, явно показывая что не хочу об этом говорить. — Ничего? Вы вообще видели себя? У Исаака растяжение левой руки и сломано два ребра. Я уж не говорю что он весь в синяках… — ее голос недовольный. — Ебать… — тихо резюмировал Мелкий Саня. — А зачем он на пары то пришел? На его месте я бы с удовольствием прогуливал. — жуя отвечает Костя. Сломано два ребра? Мда. Я реально перестарался. Вспоминаю момент когда я дубасил его по печенке: он тогда меня укусил за щеку. Лицо прострелила боль от воспоминаний, я скривился. Поделом этому конопатому. Разговор в мою сторону не шел, я просто отвечал односложно. Возле нас грели уши другие студенты. Чуть погодя разговор зашел про наше наказание, а потом и вовсе мы начали обсуждать День посвящения в студенты. Его переносили несколько раз по непонятным нам причинам. Прозвенел звонок, мы встали, отнесли посуду на место, теть Лиза — буфетчица, спрашивала было ли вкусно. Настя схватила меня за локоть и потянула в сторону, мол, надо поговорить. Отошел с ней в угол в фойе. — Я знаю что ты сделал с его кистями. — И? Нахуя ты мне это говоришь? — я не понимал к чему она клонит. — Исаак в ужасном состоянии. Может ты хотя бы извинишься перед ним? Он же просто хотел их вернуть себе, а ты ему ребра ломаешь. — А может и ему стоит передо мной извиниться? — я был возмущен, какие блять извинения? — Миш, ты перешел границы, его… — Нет, это он давно перешел все границы, Настя! — я просто не дал ей договорить, начал закипать. — Нахуя ты меня бесишь сейчас? — Эти кисти ему подарила мама перед смертью. Исаак почти сирота, а ты, бестолочь, просто потешаешься над ним! — почти шепотом ответила она. — Почти сирота? — я ощутил стыд за себя. Моя совесть проснулась. — Это я говорю с его слов. У него вроде есть отец, или был, я не знаю. Но эти кисти принадлежали его покойной матери. Понимаешь? До меня дошло вокруг чего был весь сыр бор. Я идиот. Я дебил. От стыда меня залило краской. Исаак и Настя хорошо дружили, он, видимо, многое ей рассказывал о себе. Многое, чего я не знаю, но хотел бы знать. — Ладно, спасибо тебе. — спокойно ответил ей и ушел. У нас была живопись. Судьба будто смеялась надо мной. Нас ждала новая постановка: на стенде у стены стояла композиция с кучей стеклянных предметов. О боже, только не это. Ненавижу писать стекло, это хуже чем пытка. Исаак уже стоял у мольберта и начал работу. Писал он маслом. Я занял место позади него. Тоже начал писать. Наметил основной массив натюрморта, сразу показал тени, общую форму. Наталья Андреевна сидела в телефоне на своем месте за столом. В кабинете звенящая тишина. Зашла Настя, мы с ней пересеклись взглядом. Она подошла к Исе и передала ему бутылку воды. Тот достал из рюкзака таблетки и выпил их. Что это было? Я решил что скорее всего обезбол: боль в ребрах все-таки неприятная, ноющая. Отчетливо я ощущал тяжесть раны, которую я нанес рыжему. Или вскрыл рану которая еще не зажила? Пока не ясно. Вдруг его мать умерла давно в детстве? Или год назад? Как бы мы с ним друг друга не ненавидели, но я бы не хотел, чтобы эта ненависть выплескивалась за пределы нас обоих. Никаких родителей в нашем конфликте быть не должно, ни живых ни мертвых. Весь день я размышлял о словах, которые сказала мне Настя. Думал про Исаака, о том кто он, что за человек, какую жизнь живет? Я знаю что у него есть собака, вижу как он по утрам ее выгуливает. Наши районы близко. Слова про маму засели в моей голове. Какой же я идиот! «Может мне записать видео с твоим избиением и отправить твоей мамочке» — вот что я спизданул тогда. Ебать я молодец! Горжусь собой, блять. Меня пожирал стыд и чувство вины. Я весь день не мог найти себе места. Исаак все время был рядом со мной, он не сказал ни слова! За весь день. Ни единого слова. Молчит как рыба. Ушел в себя, на рисунке и живописи сидел в наушниках. Меня смущала его апатия, я привык что он словесно издевался надо мной и потешался. Привык к его подколам, дерзким оскорблениям. «Да у тебя столько же айкью, сколько кубиков!» или «Бицепс рожу не исправит», и самое мое любимое «Он тупой потому что в зале качает все, кроме своего мозга». Ну разве не эрудит? Его ум такой же остренький как и его язычок. Каким способом я мог бы попросить у него прощения? Разумеется, слов будет недостаточно. Да и первое что я услышу в ответ будет «Пошел нахуй». Я долго думал над этим. Поставил себя на его место и задумался, простил бы я сам себя? Нет блять, конечно нет. Но я не Исаак, вдруг что-то получится? Я сомневался, но попробовать обязан. Я хотел извиниться исключительно за свои слова про его мать, а за все остальное этот конопатый получил за дело. Мне было не стыдно ни за синяки, ни за сломанные ребра. В конце пар нас с ним загнали на скульптуру. Нужно было сделать генеральную уборку и все отмыть. С нами осталась Елена Валерьевна — чтобы мы снова не подрались. Я подошел к ней, увел из кабинета поговорить. — Я вчера испортил дорогие кисти Исаака, и хотел бы извиниться. Вы можете дать мне полчаса чтобы я съездил в магазин и купил новые? А Исаак пусть сидит пока и ничего не делает, у него сломаны ребра. — Ну хорошо, иди. — ее недоверчивый взгляд сменился довольной улыбкой. Я выскочил из уника, завел машину, поехал в ближайший художественный магаз. Выбрал максимально похожие кисти которые я вчера испортил: длинные, плоские, нейлоновые. В наборе было 12 штук. Пойдет. Стоили они около 8-ми тысяч, цена для меня не имела значения. По пути взял еще кофе нам двоим: два ледяных холодных бамбл. Я зашел в уник, и по пути в фойе снова встретил Елену Валерьевну. — Мне срочно нужно отлучиться. Ключ оставляю на твое имя, Миша. Надеюсь вы не будете как вчера… — Нет, конечно нет! Мы усвоили урок, обещаю, мы быстро уберемся и на этом все! — спешно затараторил я, и получив от нее одобрительный кивок, пошел в кабинет. Издалека я услышал приятную музыку, а зайдя внутрь увидел колонку JBL на столе. Ися сидит за столом и тыкает в телефон. Мне стало очень неловко, но я потрудился запихнуть свою гордость себе в очко и подошел к нему. Он даже не смотрел на меня. — Исаак, в общем… Насчет вчерашнего, — я внимательно смотрю на него. Он сделал музыку сильно громче, специально. Гаденыш! Моя рука потянулась к колонке и выключила его. Он даже не посмотрел на меня, включил его обратно, снова заиграла музыка. Приятный женский вокал ласкал уши. Я молча кладу подстаканники с кофе на стол, затем упаковку кистей. Протягиваю их прямо под его носом, чтобы он увидел. Музыку он сделал тише, потом спокойно положил телефон экраном вниз. Исаак смотрит на меня как на говно, а я виноватым взглядом. Он распаковывает кисточки, смотрит на цену на упаковке, выкладывает их по одной на стол. «Не прячь глаза, я уже знаю, мне все надоело И мое сердце безразлично тлело» Под этот куплет, играющий из его колонки, он встает и ломает кисти пополам, швыряя мне в лицо. «Иду по снегу, он хрустит, а может мои кости» Я слышу этот трек и меня пробирает дрожь. Я понял что извинения купить не смогу. Да и как замять такую вину перед ним? Я ломал вчера и его кисти, и его кости. А теперь слышу похожие строки в песне. Ирония. Исаак вытаскивает бамбл из подстаканника, открывает крышку и выплескивает напиток мне в лицо. Лед из стаканчика звонко падает на пол. Я поджал губы, шумно вдохнул. А чего я вообще ожидал? С его то характером такие приколы не сработают. Мне нужно было это предвидеть. — Не разговаривай со мной, уебище. — он встал и направился к подсобке. Там лежала вся химия, которая могла понадобиться ученикам. Это была не подсобка, а скорее мини склад нашего факультета. Я подошел, дернул за локоть и развернул. Взгляд Исаака пробрал меня до дрожи сильнее, чем ледяной кофе, который он вылил на меня. Я смотрел на его побитое лицо, увидел отпечатки своих пальцев на его шее. Он был бледен как смерть. — Я знаю все про кисти и твою маму. Мне не стоило так говорить, мне жаль. — Ися резко вырвал свою руку. Его глаза были злые, заплаканные. Я вспомнил как он рыдал у моих ног вчера, прямо на этом же месте. Мое сердце сжалось, но в глубине души я понял, что хотел бы снова увидеть его в таком положении. Хочу чтобы Исаак сидел у моих ног, чтобы его лицо было прижато к моим бедрам. Блять, что в моей голове происходит?! Стыдоба. Исаак проигнорировал мои извинения, ушел в подсобку, достал оттуда перчатки и тряпки. Взял их только себе. Он набрал воды в небольшое ведерко и начал с помощью Пемолюкса оттирать парты, мыть зеркала. Мы больше не разговаривали. Просто молча убирались, слушая его песни. Музыкальный вкус у конопатого мне понравился, но половина его треков были какие-то депрессивные для меня. Под грустное настроение пойдет. Хотя у него сейчас оно и грустное, да? — Пол я сам помою. Не поднимай ничего тяжелого, ребра плохо срастутся. Полный игнор. Ну и ладно. Я кое как стянул свою футболку, она вся промокла и стала липкой от кофе с сиропом. Надеть мне было больше нечего. Штаны тоже были мокрые, но не так сильно. Все оставшееся время я полуголый убирался вместе с ним в кабинете. Украдкой подглядывал, не смотрит ли он на меня? Даже встал перед зеркалом, поиграл мускулами. Кринж. Не смотрит зараза. Ну и хуй с тобой, Ися. Он сломал мои кисти и вылил на меня ледяной кофе: это лучше чем полное безразличие для меня. Апатия страшная вещь. Мне бы не хотелось чтобы Исаак игнорировал меня. Я питался его эмоциями, любыми. Наслаждался ими. Если меня лишить этого — значит победа будет за ним. А я не хотел чтобы он выигрывал. Ведь тогда наша с ним война закончится, и моя жизнь снова станет пресной. Дом, качалка, вписки в общаге, и все по новой. Пока вытирал остатки кофе с пола задумался, как долго это будет продолжаться? Исаак же не будет меня игнорировать вечность? Я бы хотел чтобы он снова мне напакостил. Пусть выкинет что-нибудь эдакое, отчего у меня сорвет крышу. Мне бы этого хотелось. Я буду ждать. А пока я терзался собственными мыслями в его молчаливом присутствии. Он держался за правый бок когда наклонялся. Сперва я хотел отобрать у него тряпку и отправить домой. Я сам все уберу. Но при его сучьем характере предугадать ответ несложно: он снова пошлет меня нахуй. Просто смотрел на него, и мне становилось хорошо. Смотрел как он тщательно намывает грязные парты, старательно полирует их. Я встал чтобы перевести дыхание: мыть пол руками огромной тряпкой не так уж и просто. Как вдруг ловлю на себе его взгляд. Меня словно прошибло током. Он посмотрел на меня! Посмотрел как на говно, взгляд полон ненависти. Не знаю почему, я был безумно рад этому. Еле сдержал улыбку. Ничего, Ися, рано или поздно ты меня простишь, и мы снова будем сраться с тобой как раньше. Обещаю. Я на многое готов пойти, лишь бы вытягивать твое бешенство наружу. Это кормит меня, я словно зависим, это нужнее мне чем сигареты. «Да, я смогу тебе открыться только завтра, мне еще нужно забыть все» «Показывай рассвет, между нами он последний Ты все знаешь и я все знаю».