Холст и глина

А что вообще происходит? Голова кругом. Я не понимаю как вообще до такого дошло, пять минут назад я дурачился у зеркала, а теперь целуюсь взасос с человеком, который раздражает меня больше всех. Сердце барабанило в груди, уши словно заложило. Мозг отключился. Остались только сигналы тела. Тревога сплелась с чем-то острым, запретным, пьянящим. Его язык во рту был не вторжением, а вопросом, на который мое тело отвечало само, без моего разрешения. Мои руки невольно потянулись к нему, вцепились в объемную толстовку, пытались оттолкнуть. Я чувствовал ладонями скрытый от глаз рельеф мышц. Его мощную фигуру, оказалось, лапать руками куда приятнее, чем глазами. Я ненавидел его тело, ненавидел его глаза. Повторял себе это из раза в раз, как заклинание. Но не мог перестать отвечать на поцелуй. Наше дыхание слилось в один бессвязный шум, утопая в звуках поцелуя. Я ощутил руки Михаила под своей водолазкой, его пальцы будто резали ножом. Мои мышцы под его ладонями сводило судорогой, дыхание задерживалось. Мои руки вцепились в его предплечья, я навалился на них всем весом, останавливая, не давая так бесхозно блуждать по моему телу. Он снова хотел потрогать мои ребра? Снова там? Я бы не вынес такого. Черпогоров сопротивлялся моему немому отказу: руки полностью не убрал, а схватил за талию, его большие пальцы лежали на моем животе прямо под ребрами. Миша попытался прижаться ко мне бедрами, я выставил колено между нами. Он вжал меня в стену, схватил под подбородок рукой, задирая голову вверх. Я не мог ни отвернуться ни сопротивляться. Так вот ты какой можешь быть, Михаил Черпогоров. Эта двухметровая обезьяна навалилась на меня, а я только и был рад. Вот так вот, Исаак, отныне никакого алкоголя. Не знаю сколько мы целовались, долго ли, мало ли, но у меня от нехватки воздуха начало темнеть в глазах. Мой нос закрывала балаклава, я мог дышать только ртом, который Миша мне плотно затыкал, и кажется, его это забавляло. Я предпринял пару попыток подышать: резко отворачивал голову в сторону, хватая ртом воздух, но эта обезьяна разворачивала меня обратно к себе. Одно движение, и он мычал от негодования, снова набрасываясь на мои искусанные губы. Попытался отпихнуть его от себя, упираясь ему в грудь. Но моя правая рука была поймана и завернута мне за спину. Он сплел свои пальцы с моими, фиксируя положение руки. Это фиаско. Он крепко схватил мою ладонь, прижал тыльной стороной к моей же пояснице, схватил так, что я аж издал какой-то неприличный звук. А стоп, какой звук? Я же стону блять под ним. От осознания меня накрыла волна возбуждения и стыда. Я как течная сучка в руках Медведя уже несколько минут стону от удовольствия, а иногда и немножко от боли. Стону прямо ему в рот, а он не дает мне и отодвинуться. Я старался тихо, чтобы никто не слышал, стонал шепотом, так сказать. А Михаил не очень то и тихий, он мычит от удовольствия, тоже иногда стонет. Стонет блять! Он! Видимо, ему очень нравится. Да и мне, справедливости ради, тоже пиздец как нравится! Никогда в жизни никто со мной так ахуенно не целовался. Я был в восторге. Его влажный горячий язык ласкал мой, мои губы оказывались между его зубов, он кусал их, сминал, облизывал как в последний раз, потом все по новой. Я хватал кончик его языка зубами, всасывая, делал возвратно-поступательные движения головой, именно в этот момент Миша рычал как зверь, а потом впивался в меня с новой силой. Это было до одури приятно. Мне сорвало крышу и я сошел с ума. А еще я страшно перевозбудился, но чтобы не спалить свою личность, я выпячивал зад, Михаил как раз помогал мне в этом, вжимая мою руку мне же в поясницу. Он не должен был почувствовать мой стояк. А я его почувствовал. Потянулся рукой к его паху, а там все твердо, как горная порода. Я обхватил его член руками и понял, что я умираю от осознания, как я его хочу. Ненавижу блять! Мне стало интересно, как он думает с кем целуется? Кто я в его глазах? Догадывается ли что это я? Загадка. Я уже изнемог под ним. Он был очень напористым, не давал мне даже вдохнуть нормально. Высосал из меня весь воздух и силы. Медведь отцепился от меня только когда раздался голос за спиной: — Мих, там шампанское не могут открыть, помоги а? — голос Лены. Я думаю, судя по звукам, она поняла что здесь происходит, но спасибо ей большое что прервала нас. Потому что я уже начал скатываться вниз по стенке. — Иду. Миша развернулся спокойно и ушел. Я стоял и не мог отдышаться, горячая истома разлилась внизу живота. Мои трусы насквозь промокли. Я был готов лопнуть от возбуждения, но вовремя сообразил: надо срочно валить. Скинул плащ, схватил телефон и тихонько вышел в коридор. Благо, эта комната была близка к выходу и я проскочил незамеченным. Как только я закрыл входную дверь в квартире, держа в руках свою обувь, я услышал хлопок: шампанское открыто. В одних носках побежал вниз. Распахнул дверь на улицу, снял балаклаву. Морозный воздух обжег лицо, я шумно вдохнул, как снова почувствовал запах Миши. Я весь пропах им, его губами, его духами. Дома пулей я убежал в свою комнату: мой отец, напившись, уснул на полу возле дивана в гостинной. Сел на кровать и сижу в темноте, переваривая что произошло. Что это блять вообще было? Я улыбался как еблан, но меня терзали смешанные чувства. Как я отношусь к Мише? Что он думает обо мне? Знал ли он с кем целуется? Плащ и балаклава сохранили мою анонимность. Кстати про это: балаклава лежала у меня в руке сейчас. Посмотрев на нее, меня снова накрыла волна воспоминаний. Я снова ужасно перевозбудился. Пошел мыться в ванну, там же и обдрочился. Мне даже не нужно было порно: оно было у меня в голове. Я ублажал себя, вспоминая о Мишиных руках на моих ребрах, на моей талии. Одних воспоминаний о поцелуе с ним хватало чтобы кончить за две минуты. Весь стыд и метания ушли на второй план, пока я терзал свой член раз за разом. Я хотел большего. Я хотел его. Я все еще пьян, в глубине души надеялся проснуться завтра и свалить все это на алкоголь. Кончая в ванной раз за разом, я закрывал глаза и снова целовался с Мишей. И мне было мало. Живопись, Миша сидит в бежевых трусиках на подиуме. Он позирует для нас. Я сижу чуть сбоку от него, и мне снова жарко. Утром ничего не произошло. Мы не разговаривали друг с другом. Я понял, что сцена с поцелуем для него окутана тайной, раз он не задавал вопросов. Или я ошибаюсь? Аккуратными движениями я очерчивал каждый мускул на своем холсте, попутно вспоминая как вчера мои ладони трогали их вживую. В руках у меня кисти, которые Миша как-то подсунул мне в портфель. Он покупал их одну за другой, пока я не сдался и не перестал ломать их и выкидывать. Позволил себе его простить? На этой паре по живописи у меня был полный карт-бланш чтобы пялиться на него. Я пишу картину, а у самого в голове сплошное порно. Снова возбудился и мне снова стыдно. Воспоминания о вчерашнем выводили меня из равновесия, сметали все иные мысли в голове. Не выдержав, я вышел в туалет. Щелчок внутри кабинки, с меня слетают штаны и я смертоносно дрочу. Прямо в универе. Голый Миша перед глазами, я не могу отвести взгляд. Не хочу. Мне было страшно, стыдно, что я делаю это здесь. Слышу как открываются и закрываются двери из уборной, студенты входят и выходят. Я тихонько кончил в унитаз, вытер себя салфеткой. Мне показалось, что когда я открою щеколду и выйду с этой кабинки, каждый человек, который будет проходить мимо меня, будет знать о том, что я сделал. Поумал, что все люди внезапно научились читать мысли, и мне теперь конец. Помыв руки, я возвращаюсь обратно на живопись, оглядываюсь по сторонам, как будто я совершил преступление. Хотя так и есть, наверное? Я преступник. Дрочил в туалете собственного университета. Дрочил блять на своего супостата! Я был весь красный от стыда. Позорище блять. — Исаак, с тобой все хорошо? — голос Натальи Андреевны как гром среди ясного неба. — Ты не заболел? — А? Н-нет, все хорошо. Просто душновато в кабинете. — Ну открой окно тогда, чего сидишь терпишь? — Нет Наталья Андреевна! На улице дубак, какое окно? — заныла Лена. Как бабка, ей богу. — Я тут голый сижу вообще-то. Исаак может и потерпеть, не умрет. — я поворачиваюсь на Мишу и ловлю его взгляд. Стыдливо отвожу глаза и спешно возвращаюсь к своему холсту. Последняя пара почти закончилась, все были на взводе из-за предстоящего просмотра, который должен быть завтра. Много кто не успевал доделывать работы, жаловались что не высыпаются. В моем рюкзаке осталась балаклава, которую я случайно прихватил с собой. Нужно было передать ее Насте, но она была где-то на первом этаже, кажется на скульптуре. Много кто задержался после пар, учителя оставили все кабинеты открытыми, чтобы мы успели доделать и подготовить все к завтрашнему просмотру. — …пойду вниз тогда спущусь, — слышу кусок диалога Лены с кем-то. Я вылетаю из кабинета, останавливаю ее. — Стой, Лен. Ты на скульптуру идешь? — Да, а что? — Передай это Насте пожалуйста, это ее. — она осторожно берет свернутую в рулон балаклаву. — Эм, окей, ладно. Забегаю обратно на рисунок, сажусь доштриховывать работу. Со мной сидят Наташа, Саня Мелкий и Костян. Мы почти не разговариваем. Работа кипит. Слышу тяжелые грузные шаги в коридоре. Дверь с грохотом открывается, ударяясь о стенку. Мы поднимаем головы. Там стоит Михаил Черпогоров. Он краснющий от злости, в руке держит балаклаву. — Исаак блять! — орет на весь кабинет. Я от страха вскочил со стула, вооружившись своим острым заточенным карандашом. Мое сердце уходит в пятки, меня трясет от страха. Я обхожу стул сзади, чтобы у Миши были препятствия до меня. — Сюда иди сученок ебаный блять! — его голос срывается, он как ураган несется ко мне. Я начинаю бегать от угла к углу. Слышу своих однокурсников: — Что они опять не поделили? — Как вы заебали, мальчики, клянусь. — Исе пизда кажись. Да. Мне пизда. Миша все-таки догоняет, он хватает меня за шкирку и засаживает кулаком под дых. В глазах темнеет от боли, меня скрючило пополам, я скатываюсь вниз по ноге Михаила на корточки. Пытаюсь дышать, очень больно. Я вспомнил что у меня в руке острый карандаш, замахиваюсь и втыкаю его в ляжку Миши. Он взвыл от боли, выдернул его из себя и швырнул на пол. Пользуясь моментом я набросился на него, ударил по лицу. Все возле нас ломается и скрипит: мы что-то разбили, стулья разлетаются в стороны. Мы с Мишей превратились в один клубок ярости, катаемся по полу. Я видел его глаза, он был в гневе. Не думал, что когда нибудь увижу его таким. — Да прекратите вы, але! — визжит Наташа. Нас пытались разнять, но подходить близко к разъяренному Медведю было страшно всем. Миша оседлал меня, прижал рукой мою голову к полу и начал отбивать ребра. Снова они, блять. Я кричал от боли: — Да слезь с меня животное! — но он словно меня не слышал. Моя грудная клетка чуть не превратилась в кашу. Миша встает с меня, но нехотя. Сзади его держит Костян. Нас разняли. — Идите на улицу драться, нахуя здесь этот цирк устраивать?! — он недоволен. Кашляя, я кое как поднимаюсь на четвереньки. Миша подскакивает ко мне и берет под локоть, волоча вон из кабинета. На улице хлопьями валит снег, сумерки. Уже темнеет. Вокруг все черно-синее. Миша оттащил меня на задний двор универа, туда, где не было чужих глаз и ушей. Швырнул на снег, ледяной мороз обжег кожу. — Вчера ты был нежнее. — с издевкой говорю я, пытаясь встать. За эти слова получаю звонкую оплеуху. Меня оглушает и я падаю наземь. На губах вкус крови. Снег забился мне под одежду, я ощутил ледяной холод. Но холоднее всего были Мишины глаза. Он них меня била дрожь. Он стоит надо мной, тяжело дыша, пар изо рта вырывается клубами как у разъяренного быка. — Заткнись, — приказным тоном говорит Миша. Он садится на корточки и хватает меня за волосы. — Ты вообще понимаешь что ты вчера сделал?! — Я понимаю, а ты? Молчание. У меня в голове тысяча и одна причина почему Миша так себя ведет. Но ни одна из них мне не нравилась. Он потерял контроль над собой, над ситуацией. Он был в бешенстве, как мне показалось, в первую очередь из-за себя. Миша с силой втыкает меня затылком в снег. — Что ты натворил, я спрашиваю?! — он орет во весь голос. Меня пугает его ярость, я не понимал что он со мной сделает. Или понимал, и поэтому боялся? В его крике я слышу не только злость, но и панику. Страх. Ему тоже страшно, но по другому. — Сукин ты сын блять! — его кулаки снова гуляют по моим внутренностям, я скрючиваюсь и пытаюсь отползти, вдруг ненароком убьет меня. Мне вдруг стало смешно с него. Такой взрослый мальчик уже, а так разозлился просто из-за поцелуя. Я заржал во весь голос, игнорируя боль. — Тебе смешно блять? — Миша хватает меня за шею и наклоняется. Наши лица снова близко. Я чувствую запах крови, который течет у него из носа. Пытаясь оттолкнуть его, моя ладонь легла на его бедро, я почувствовал что-то теплое и мокрое. Это была его кровь, которая текла с проткнутой ляжки. — А тебе самому не смешно? — улыбаясь выдавливаю я из себя. — Мне нихуя не смешно. — шипит он мне в лицо. Миша бесился потому что потерял контроль. Сперва над собой, а теперь еще и надо мной. — Ты сам ко мне вчера полез целоваться, а виноват я?! — Откуда мне было знать что это ты, ублюдок? Я думал это Настя! — Ну, справедливости ради, мою маму тоже звали Настя. — смеясь говорю я. Это было тупо и неуместно. — Почему ты не остановил меня? Что тебе мешало открыть свой рот и сказать хоть слово? — его руки на моей шее сжимаются. — Отпусти, — шепотом, воздух уходит из легких. Я бью его по руке, в попытках достучаться. Миша разжимает пальцы и встает. — Больше не подходи ко мне, понял? Гнида. — Скажи это себе, ясно? — Миша собрался уходить, но замер. Я сажусь на колени, вытирая кровь с губ. — Ты просто трус. Это были мои последние слова. Он уходит. Я снова смеюсь, лежа на снегу. Пальцы онемели. На улице уже темно. Я лежу на снегу и не могу встать, потому что Миша меня снова избил. Как в старые добрые времена. Ах, как я по ним скучаю, если честно. У нас очень усложнились отношения. Раньше мне было проще его ненавидеть. А сейчас что? На что похожа наша с ним токсичная связь? Дилемма.