Холст и глина

Просыпаюсь от какого-то шума. Что-то где-то звенит. Потом раздражающий звук исчезает. Меня касается что-то тяжелое и теплое. Я разлипаю глаза и вижу перед собой Мишу, он в одних трусах. Меня пробирает сперва страх, потом ужас: я вскрикиваю мат и отскакиваю от него к стенке за моей спиной. Он лежит на щеке, рука под подушкой, губы бантиком. Непонимающе смотрит на меня. Волнистые черные волосы взъерошены, падают ему на лицо. — Ты че? — голос спросонья у него грубый, низкий. Смотрю на него ахуевшими глазами и не понимаю что он делает в моей кровати. В одних трусах! Стоп, эти трусы вчера… Ебать! Мой мозг перезагрузился, я за секунду вспоминаю все, что было ночью. Мои щеки горят от стыда, я плюхаюсь в кровать лицом вниз. — Бля-я, пиздос! — я почти ною, пищу. Мне стыдно, я хочу провалиться сквозь землю. Миша раскатисто смеется, хватает меня за живот одной рукой и тащит к себе, прижимая меня спиной. Я закрываю лицо руками. Он утыкается лбом в мой затылок, шумно вдыхает. Его ладонь с живота перемещается на грудь, он сжимает ее. Находит проколотые соски и щупает их. — А ну не трогай! — шлепаю его по руке. — Как же ахуенно было вчера. Я молчу. Миша сжимает меня в тиски, чуть ли не до хруста костей. Одеяло куда-то улетело вниз, я понимаю что замерз. — Ися, посмотри на меня. — Нет! — бубню я, все еще закрывая лицо обеими руками. — Ну посмотри… — он смеется. — Да не буду я смотреть! Михаил разворачивает меня к себе, я чувствую его дыхание на своих пальцах. Тишина. Он лежит и не двигается. Я раздвигаю пальцы и встречаюсь с ним глазами. Он улыбается. Ну доброе утро, ебать! Снова закрываюсь, я скрутился в клубок, прижавшись макушкой к его груди. — Ха-ха, ты чего? Вчера такую грязь делал со мной, а теперь стесняешься? — он гладит меня по спине. Я уперся коленями в свои руки, лицо горит. Да, вчера было пиздец как хорошо. Даже слишком. Меня накрывает шок, от осознания что я делал слюнявый минет Мише. Я сосал ему в ванной и он кончил мне прямо в горло! Ебать! Это был не я, это был кто угодно, но не я! Видимо, я вчера так перевозбудился что мне снесло крышу, и я потерял рассудок. — Мне так стыдно пиздец. — говорю я, и убираю руки с лица. — Ты ахуенно сосешь, вот и стыдно. — он тянет меня к себе, обнимает. Я касаюсь губами его ключиц. — Пиздец… Мы несемся с ветерком на черной десятке. Орет музыка из колонок: Миша дал мне аукс, я включил свои треки. Включил «The Way I Are», старая песня где-то из 2010-х. Миша знал ее наизусть, я тоже, мы оба орали во все горло, подпевая. Я был навеселе. Сзади сидит Сонечка, взяли ее с собой. Мы ушли по раньше с пленэра, я наплел Анне Владимировне что у меня разболелась голова, Миша рассказал что по пути сюда у меня хлестала кровь из носа и это сто процентов проблемы с давлением! Она поверила. Полчаса езды, тут есть аптека и магазины, какой-то курортный поселок. На самом деле мы просто хотели прокатиться, это предложил Миша. В первую очередь выехать его заставила нужда в сигаретах. А меня он взял за компанию. Я моментами вспоминал наши поцелуи вчера и улыбка не исчезала с моего лица. Да, мне все еще было стыдно, но я уже смирился, принимая его чувства. Между нами не возникало неловкого молчания, мы болтали о разном. — Я добавил много ее треков, она аухенная. У нее такой приятный голос. — говорит мне Миша, его рука лежит на руле. — Да-а, я давно ее слушаю. Ooes — моя любимая певица. — Какой трек тебе больше всего нравится? — Миша смотрит на меня, а я на него. Его волосы треплет ветер, они прилично так отросли. С его затылка елочкой спускались вниз, почти касаясь трапеций. Неровный пробор, они спутанные, волнистые. — Исповедь. Слышал ее? — Нет, кажется нет. Включи-ка. Из колонок доносится ее прекрасный вокал, по моей спине бегут мурашки от голоса. Смотрю на Мишу, ожидая реакции. «Давай попробуем вместе Быть просто счастливыми весь день Давай попробуем вместе Быть веселей, жить веселей» Миша улыбается, кивает. Понравилось. Я и не сомневался. Это была исповедь для нас двоих — здесь и сейчас. Такая же исповедь, какая была вчера. Протягивает свой телефон и просит добавить трек в приложении. — А ты не боишься что я могу залезть куда-нибудь? — хитро задаю я вопрос, забирая айфон из его рук. — Так ты уже все видел, у тебя в галерее каждая моя фотка, Ися. — Блять. — я краснею, принимая поражение. Он прав. Мы стоим на холме. Заехали сюда по пути назад. Соня бегает по полю, Миша кидает ей палку а она приносит обратно. — Какая ты булочка, Соня. — он садится на корточки, гладит ее по мордочке, затем встает, кидая палку подальше. Перед нами открывается шикарный пейзаж: кругом леса, горы. Где-то вдалеке виднеется гостевой домик в котором мы сейчас живем. Нам осталось дня четыре и все, на этом пленэр закончится. Я вспоминаю что у Миши есть девушка — Настя. Она вообще вылетела у меня из головы! — И что теперь? — я задаю наводящий вопрос, смотрю на Мишу. Он облокотился спиной об машину и курит. Выдыхая дым смотрит на меня. — А что теперь? — Ты знаешь о чем я. Соня прибегает с палкой в зубах, виляя хвостом приносит его Мише. В свете солнца ее шерсть блестит, глазки горят. Миша снова кидает ей палку. — Настя сегодня приезжает. — констатация факта. Я сказал это чуть разочарованно. Хотел скрыть эту эмоцию, но не смог. — Я не хочу ее видеть. — его ответ сильно удивил меня. — Почему? — Просто не хочу. Она мне не нравится, и не то чтобы нравилась. — Миш, ты ей изменил вчера. Со мной. — Нет, я изменял тебе с ней. — я не понял что это значит. Странная фраза, какая-то неправильная. — Что ты имеешь в виду? Он поворачивается ко мне и внимательно смотрит, сощурившись от яркого солнца. Мы стоим рядом, облокотившись о его машину, двери открыты нараспашку. Из салона доносится тихая музыка. — Я расстанусь с ней. Мне не нужна Настя. Доволен ли я это слышать? Разумеется да! Я ликовал. Мы смотрим друг на друга. Он улыбается, я тоже. Соня залетает на заднее сиденье, мы тоже садимся в машину. — Включи снова «Исповедь». — просит Миша. — Уж больно понравилась мне. Вечером приехала Настя. Я сидел на пирсе и дорабатывал пейзажи. Закат был красочный, мягкий солнечный свет ласкал кожу, хотя днем жарило прилично. Я ощутил контраст, это прям как мы с Мишей. Улыбаюсь. В озере купаются ребята, плескаются, ржут. Не было только Миши и Насти. Ее привез отец, она сразу кинулась ему на шею. Я все видел. Заревновал. Отец Насти тоже вышел, пожал ему руку, они немного пообщались. Потом я ушел к озеру, а они поднялись на второй этаж. Настя устроила настоящую истерику. Я не помню чтобы она была такой эмоциональной, вроде всегда была сдержанной. Миша даже не пытался ее утешить: она весь вечер ходила с заплаканными глазами, и даже влепила ему пощечину при всех. Мы все охнули от этой драмы. Время было позднее, я нашел Мишу возле турников. Ни дня не пропускает, какой молодец! Он подтягивался когда я подошел. — Девятнадцать… двад… цать… — Ого, аж столько раз? Он вскакивает с турника и шумно выдыхает. При уличном свете я видел капли пота на его плечах, он весь покраснел и взмок. — Что она сказала? — мне любопытно, задаю вопрос первым. — Сказала что я дебил, раз решил испортить ей пленэр таким образом. Говорит, мол, не мог бросить ее хотя бы попозже? — Смачно она тебя ударила, — усмехнувшись говорю я. — Меня последние дни кормят пощечинами, что ты что она, — он смеется. — Пойдем, уже поздно. Я все. Я глажу Соню, чмокаю ее в лоб, Михаил треплет ее за ушки. Она осталась спать на улице на коврике. Ей не нравилось находиться внутри. Как я теперь из этого рая увезу ее обратно в тесную квартиру? Бедная моя девочка. Мы с Мишей тихо поднимаемся на второй этаж и слышим стоны. Очень громкие. В коридоре темно, но я увидел его удивленный взгляд. Мы замерли, прислушиваясь. — Это Настя? — полушепотом спрашиваю я, и мне хочется смеяться. — Бля, реально она… — Недолго она грустила, однако. — мы с Мишей с хрипом умолкли: чуть не заржали во весь голос. — А кто с ней? Чья комната? — Это Костя. Точно он. — уверенно отвечает Черпогоров. — Надеюсь нас вчера никто не слышал… Эти слова повисли в темном коридоре, Миша повернулся ко мне, я заметил как полумраке уголки его губ дрогнули. Он прижал меня за шею к стене, остановился в миллиметре от моих губ. Не целовал, просто ждал. Меня накрыла паника: нас сейчас спалят! — Дурак, ты что делаешь блять?! — пытаюсь отпихнуть эту гору мышц от себя, бестолку. — Я хочу чтобы ты также орал подо мной, Ися. — с выдохом говорит он мне. Миша говорит дерзко, метко. — А ты заставь! — я подаюсь вперед чтобы поцеловать его, но он не дает. Вжимает меня в стену крепче. — Нет. Я не буду тебя заставлять. Ты сам попросишь. Миша ловко разворачивает меня лицом к стене, прижимается к моим ягодицам. Я невольно выпячиваю зад. Его губы возле моего уха, он прикусил мочку. Закатываю глаза от удовольствия. Ладонь Миши скользит под мою футболку, ложится на живот, по телу бегут мурашки. Я ловко выскальзываю из-под него. Мы все-таки в коридоре. Кто угодно может нас застукать. Мы с Мишей начали активно переписываться в телеге. Прошел где-то месяц как закончился пленэр, наступил август, у нас каникулы. Он писал мне каждый день, мы не отлипали от телефонов. Часто присылал мне свои нюдсы, активно восполнял мой дроч контент. Одна деталь в его поведении тешила мое эго: после тренировки он скидывал кружочки в телеграме сперва мне в личку, а потом уже постил в свой канал. Я — приоритет в его внимании. Был даже один момент, когда он скинул нюдс — стоит у зеркала, его мощные ноги на переднем плане. Фото было сделано снизу-вверх. Он закатил шорты чуть ли не до пупка. Пишу ему «я бы тебе отсосал». Сразу же скидывает ответ «я еду». Мы с ним часто выезжали на машине, катались, там же и делали грязные делишки. Но так ни разу и не потрахались как следует. Так получилось. Я бывал у него дома. Оказывается, он снимал хату, однокомнатную. Жил там один. У него обеспеченные любящие родители. Есть младшая сестра. Они все живут в другом городе далеко отсюда. Пару раз мы чуть не разнесли его квартиру: мы дрались, целовались, дурачились и так громко буянили, что соседи как-то вызвали полицию. Было очень неловко. Миша кстати очень вкусно готовил. Его еда всегда была пп — он соблюдал кбжу, и бла бла. Я купил второй лоток для Сони, немного корма про запас, так как часто оставался с ней у Миши на ночь. Мы бесились, вместе гуляли с Соней, пересмотрели кучу фильмов, начиная с Гарри Поттера, заканчивая Голодными играми. Мы говорили обо всем на свете, он открылся мне с новой стороны. Миша занимался спортом уже седьмой год, про это он мог говорить без умолку, а мне нравилось слушать. Он, оказывается, не такой тупой, читает книги иногда, умеет работать в разных 3Д программах типа Блендера или Майи. Я был приятно удивлен. Миша много о себе рассказывал, а я нет. Мне было страшно ему что-то говорить о своей семье. Нет, он не осудит меня. Просто мы совершенно из разных миров: у него любящие друг друга родители, а у меня? А у меня нет. Как-то раз когда мы бесились, Миша стянул с меня футболку и увидел шрамы на спине. Их было штук пять, если не изменяет память. — Откуда у тебя эти шрамы? — он удивленно рассматривает их вблизи. — Это от отца, подарочек. Сталкиваюсь с его непонимающим взглядом, продолжаю: — В детстве, когда мне было лет 12, я смотрел мультики. У нас были тогда еще DVD диски. Так вот, я по своей тупости засунул туда сразу два диска — один диск зажевало, DVD сломался. Мой отец узнал об этом и избил меня ремнем ха-ха. У него есть один любимый ремень, он тонкий, почти как плеть. Я был весь в крови, месяц не мог ложиться на спину. — я рассказываю это и смеюсь, смотрю куда-то в сторону. Потом смотрю на Мишу и вижу его ахуевшее лицо. — Почему ты смеешься? — этот вопрос застал меня врасплох. Моя улыбка моментально слетела с лица. — Не знаю, просто смешно. Тогда, кстати, еще была жива моя мать. Она бросилась спасать меня. Тогда мой батя запинал нас обоих ногами. Ей тоже досталось немало. — Блять, Исаак. Какой же это пиздец. — Миша в ахуе. — Ты так непринужденно об этом рассказываешь… — Ну а че? Он и не такое вытворял. Это еще цветочки. Мой отец алкоголик со стажем. Он когда пьяный, там вообще песня. Я отвожу Соню к бабушке, боюсь что он ее убьет. Он очень сильно буянит когда бухой. Я стараюсь редко бывать дома в такие дни. — Это из-за него ты тогда в унике задерживался каждый день? — Да. Я просыпался в 5-6 утра, ездил к бабушке. Выгуливал Соню, потом в универ. По вечерам как получалось, если был не сильно уставший тоже гулял с ней. А так, я возвращался домой просто тупо помыться и поспать. — А почему не уедешь жить к бабушке? — У нее очень маленькая квартира, мы просто там не влезем. Там даже некуда матрац на пол положить, не то что нас с Соней. Он слушал меня очень внимательно, а я говорил. Говорил как мой отец не пустил меня домой. Мне было девять. Он тогда бухой уснул внутри дома, ключ я не мог вставить, потому что он не вынул ее с другой стороны двери. Я просидел в подъезде всю ночь, пока мама не вернулась с ночной смены. Рассказал как мой отец кидался на меня и маму с ножом, даже показал шрам на бедре у паха — он замахнулся, ранил. Пришлось зашивать. Рассказывал как он чуть не выкинул меня в детстве из окна. Как он ломал все мои вещи, рвал тетради. Как Соня, будучи уже взрослой собачкой, кидалась на него, когда отец буянил. — Соня иногда лезет защищать меня, когда батя не в себе. Но я очень боюсь этого. Потому что ему ничего не стоить убить ее. Он много раз пинал ее ногами, бил. Я так боюсь что он когда-нибудь ее зарежет, мне даже снятся кошмары из-за этого. Поэтому я Сонечку запираю в своей комнате, даже когда сам дома. Я не выношу агрессию к животным. Как человек, который вырос в любви и заботе обоих родителей, для Миши мои рассказы были как психологический триллер. Мне даже на секунду показалось что он не верит мне, что я все придумываю. Но видя некоторые шрамы на моем теле он ужасался. У этих шрамов есть история — ненависть моего отца. Она не беспричинная. Он знает кто я такой. Он и так ненавидел меня с самого детства, потому что ненавидел и мою мать. Он утверждал что она ему изменила, постоянно называл меня сыном бляди. Это была правда. У мамы недолгое время был другой мужчина. Я его почти не помню, редко видел его. А узнав что я сплю с мужчинами, отец сорвался с цепи и однажды чуть не убил меня. Миша сидел и слушал, как мой отец отправил меня тогда в реанимацию с сотрясением мозга и переломами. Его тогда чуть не посадили в тюрьму. Забавно да? Мы с Мишей тоже не ласковые и нежные были друг с другом, тоже пиздились иногда не на жизнь, а насмерть. Да и по сей день деремся. Сейчас эти драки несут в себе интимный сексуальный подтекст. Но агрессия и насилие внутри семьи это совершенно другой уровень. Это то, чего не заслуживает ни один ребенок. В моменте я даже хотел рассказать о том, что случилось с моей мамой, но не стал. Мне самому больно и тошно вспоминать об этом. Предаваясь воспоминаниям, я ненавижу себя за то, что являюсь его сыном. Я — ребенок отвратительного человека. Это уже как клеймо. Миша целует меня в плечо и смотрит в точку. Мы лежали на кровати и я чуть-чуть вскрыл душу перед ним. Мы вроде вспоминали о том, как дрались с первых дней универа, а потом он спросил за тот синяк на щеке, когда лапал меня на полу в живописи. Вот я и рассказал. Миша улыбается, будто выныривает из дум: — Поехали в мак? Я угощаю. — А как же твое пп питание? — Похуй. Ожирение мне не грозит, ты же знаешь. — Тогда с тебя еще отсос, чур как я — по самые гланды! Мы вскакиваем и ржем. Это было так уютно, я почувствовал себя дома. Не так, как у себя в квартире. А по настоящему дома. Июль пролетел в один миг. За две недели до начала универа он уехал к своим родителям в другой город. Сказал что давно их не видел, соскучился по сестренке, родителям. А я соскучился по нему. Мы все также переписывались каждый день. Я часто бывал у бабушки, гулял с Соней, проводил все время с ней. Мой отец пока что был трезвый. Также я много рисовал. Главным объектом моих эскизов всегда был он — Михаил Черпогоров. Он присылал мне много нюдсов, очень даже откровенных. И я рисовал его. Любовался Мишей даже на холсте. Бабушке я много о нем рассказывал, она считала нас лучшими друзьями. Зина обо мне не знала таких подробностей, она человек старой закалки — не поймет. Не хочу усложнять с ней отношения. Она иногда тайком приходила к нам в квартиру, просто чтобы посидеть со мной и с Соней. Помогала мне готовить. Как-то раз мы с ней испекли очень вкусный черничный пирог по ее рецепту, пожарили картошечку, сделали летний салатик. Она принесла Соне какое-то новое лакомство, та наелась и уснула. Придя домой поздно ночью, отец зашел на кухню. Я с ужасом вспомнил что забыл убрать черничный пирог со стола. Он все понял. — Подойди сюда. — орет он мне из кухни. Мое тело оцепенело от страха. Я запер Соню в комнате и вышел, остановился у двери на кухню. — Это что? — он стоит над столом и смотрит на половину пирога, которую мы с бабушкой не доели. Я молчу. Он страшно злой. Снова будет бить меня? — Я тебе вроде ясно объяснил, чтобы ноги этой мрази не было в моем доме! Мрази? Называть свою собственную мать мразью, которая ни в чем перед тобой не провинилась? Хотя чего я удивляюсь. — Это я приготовил. Приятного аппетита. — безразлично говорю ему в ответ, разворачиваясь. Мой отец подрывается ко мне, хватает за руку и меня оглушает его кулак, прилетевший по лицу. Я злостно вырвал руку, во мне вскипела ярость. — Не лги мне, сын шлюхи! Еще раз увижу как она сюда пришла — зарежу. И тебя и ее. Отец возвращается на кухню, с грохотом швыряет пирог на пол. Разбилась тарелка. Я стою, окутанный животным страхом и не могу сказать ни слова. — Ты меня понял блять?! Понял или нет? — он орет так громко, что в ушах остается звон. Его лицо побагровело от ярости. — Да. Разворачиваюсь и ухожу. Меня трясет. Но больше не от страха, а от гнева. Я тоже зол. Как же он меня заебал, клянусь! Я копил деньги чтобы побыстрее съехать от него. Того, что я крал во время его пьянства было недостаточно. Учиться в универе на художественном факультете было ебать как дорого. Холсты, краски, кисти, бумага — все это нужно было регулярно покупать. А материалы не дешевые. Захожу к себе в комнату, закрываюсь внутри. Соня скулит и подбегает ко мне, она всегда нервничает когда мой отец так буянит. Она вообще не любила крики и ругань. Сразу становилась беспокойной. Мы с ней вдоволь этого всего наслушались когда потеряли маму. Я обнимаю свое Солнышко, целую в моську. Мне становится легче, отпускает. На скуле остался синяк, но спасибо и на этом. А то мой отец мог оставить мне увечий и побольше. Мы скоро увидимся с Мишей и эта мысль грела мое сердце. Кстати про Мишу — он набил себе тату. На всю блять спину! Но не говорит какую, сказал что покажет лично. Она уже вроде зажила. Он приезжает уже завтра, а синяк на моем лице еще не прошел. Досадно. Я жаждал встречи с ним и буквально считал минуты. Он предложил заехать за мной, сказал что могу взять Соню тоже. Но Соня была у бабушки. Мой отец еще не пил, нет. Бабуля была в отпуске и сказала что сможет проводить с ней больше времени. Да и скучает она по ней, видит редко, «дай чуть побалую ее своим вниманием» говорит. Стою у окна в своей комнате и глазами в темноте высматриваю Мишин автомобиль. Он вот-вот приедет, мы с ним увидимся! Я ликую, мои бабочки в животе шевелятся, улыбаюсь как дебил, что аж щеки устали. Я намылся, надушился. Побрил все причинные места, до блеска вычистил рот. Растянул себя как мог пальцами в душе. Как же мучает меня это ожидание! Но вот, я вижу черную десятку в свете фонарей под подъездом. Он остановился прямо под моим окном, слышно музыку из его салона. Его лицо высовывается из машины, он высматривает мое окно на шестом этаже. Мы встречаемся взглядом. Я бегу вниз. Бегу к нему. У меня мурашки.