Холст и глина

Время все идет и идет. А я жалею что не могу повернуть его вспять. Исаак снова вернулся в универ после двух недель отсутствия. Бледный, худощавый, уставший от жизни. Пустота в его глазах меня пугала. Он напрочь потерял интерес ко мне, к учебе, ко всем вокруг. Я пытался с ним наладить контакт, но он игнорировал меня. Его отца посадили на 8 лет. По двум разным статьям. Хотели дать срок больше, хотя бы до 10-ти, но ему сука попался какой-то хороший адвокат. Я был в суде в качестве свидетеля. Исаак тоже был. Это была пытка, что для него что для меня. Весь универ гудел о произошедшем. Случившееся потрясло всех. Учителя пошли ему навстречу и не нагружали сильно работой. На физре вообще поставили зачет авансом. Он там не появлялся больше. Его руки постоянно были перевязаны. Я видел воочию все эти раны. Мы с ним уже два месяца как не общаемся. Я для него перестал существовать. Он молчит, чтобы я ни сказал. Худшее из наказаний. Мне так хотелось чтобы он обматерил, кинул в меня что-нибудь тяжелое, снова обозвал нарциссом или говнюком. В тот вечер, когда мы поссорились, я очень вспылил. Не могу себя простить за это. Язык мой — враг мой. Какую же хуйню я спизданул перед ним! Это просто позор. Мне было ужасно стыдно за самого себя. За то, какой я человек. Я очень ранил и без того побитого жизнью Исаака. Я. Тот, кто должен был защищать и поддерживать его. А чьл по итогу? Очень много раз я оказывался на пороге его квартиры. Стучался. Пока однажды через неделю ко мне не вышла соседка: — Хватит уже ломаться туда. Там никого нет. — Всмысле? — Мальчик который жил там переехал. Вот несколько дней назад вывозил вещи. Я предположил что он все-таки переехал к своей бабушке Зине. Мы с ней познакомились у его постели в больничной палате. Очень добрая и милая женщина. Она постоянно плакала, я утешал ее как мог. Она рассказывала много про Соню, про Исаака. Про его мать. Мне было больно это все слушать. Именно бабушка Зина решилась посадить его. Собственного сына. Номера Зинаиды у меня не было. Но как-то раз я проследил за Исей, когда тот шел с пар домой. Он переехал чуть ближе к универу и теперь ходил пешком. Ему идти минут 10-15. Я видел номер подъезда куда он заходит, а дальше идти не решался. Каждый день провожал его до дома, иногда на машине. Не знаю видел он меня или нет. Но я шел по его пятам держа дистанцию, ждал когда тот зайдет в подъезд и только потом уезжал сам домой. Соню я похоронил на кладбище у окраины города, в тот же день, когда она умерла. Я выкопал для нее могилку. Аккуратно положил ее в яму. Сверху оставил горсть камней пирамидкой. Меня удивило что Ися не спросил о том, куда я ее дел. Я и не стал напоминать. Клянусь, я никогда в жизни столько не плакал как в тот злосчастный день. Вспоминаю его и ужасаюсь. Я увидел из машины как из окна вылетела бутылка, громко разбившись о фонарь. Сперва подумал что это не окно Иси. Пока не ощутил резкий запах водки, от разбитой недалеко от меня бутылки. Мое тело вылетело из автомобиля с ошеломляющей скоростью. Я летел вверх по лестнице, даже не знал номер его квартиры. Знал что этаж шестой. Но ошибиться дверью было сложно: его квартира распахнута настежь, оттуда доносятся звуки ругани и плача. Соседи выглядывали из-за дверей, не понимая что происходит. Но никто из них, сука, не додумался прийти на помощь! Когда я зашел и увидел всю эту картину, во мне что-то сломалось. Я избил его отца. Бил, пока мои кулаки не онемели. Он так и остался валяться в коридоре до приезда полиции, так как я взял оба ключа, запер дверь снаружи, когда мы уходили. К нему пришли домой, а он сидит на кухне, в луже крови и водки и бухает. Отвратительное зрелище. Все дальше происходило как в тумане: у меня бешено бьется сердце. Ися весь в крови, абсолютно весь блять! Меня пробирала дрожь в тот момент. Трясло от страха за его жизнь. Я пытался еще кое-как сохранить самообладание, пока он не отключился у меня на заднем сиденье. Помню как испугался. Я уж подумал, что буду хоронить их обоих в тот день. Но все обошлось. Он выжил. Хоть и был в тяжелом состоянии. Ему нужно было переливание крови, я отдал свою. Взяли максимум сколько смогли. Я и не знал что у нас одинаковый резус-фактор. Мы с Зиной поочередно сидели у его постели, пытались с ним поговорить. Он не реагировал ни на кого. Меня страшно пугало, что будет дальше. Мое рыжое сокровище, мой конопатый милый парень, которого измучила судьба, потерявший все, что ему дорого. Я никогда бы не подумал, что родители могут быть так жестоки к своим детям. Мне такое не ведомо. Я жил на автомате и делал все те же вещи, что и раньше. Тут я отчетливо осознал, насколько этот парень сделал мою жизнь лучше. Он привнес в мою жизнь краски. Я был как чистый холст до него — ничего из себя не представлял, был пуст. А он добавлял цвета. Яркие, красочные, вкусные. И я сам же все испортил. Идиот. Понятия не имел как извиниться перед ним. Как просить прощения. Исаак тупо игнорировал меня, не хотел слушать. Во всех соцсетях я оказался у него в черном списке. Он перестал улыбаться, шутить. Стал тенью на нашем курсе. Я был и жертвой, и спасителем и палачом в этой ситуации. Все в одном лице — я. Жертвой собственного языка, спасителем Иси и палачом наших отношений. Между нами пропасть, а я стою на краю. Не хочу падать вниз. Хочу построить мост на другой конец. А Иси там уже словно нет. Он уходит от меня все дальше и дальше. Сегодня в универ Ися не пришел. Заболел? Мы сидим в кабинете живописи. Я невольно вспомнил как мы здесь первый раз подрались. Это было так давно. Со мной сидят Лена, Наташа, Настя и Саньки. Они весело галдят у подоконника возле меня. Была перемена, все остальные вышли. Натальи Андреевной тоже не было. Речь зашла про Исю. — …ему больно наверное, ты видел его руки? Там не то что лепить из глины, там даже есть с трудом можно. — Мелкий Саня отвечает Насте. — Ну не знаю, пусть обмотает их целлофановым пакетом тогда. Ему поставили зачет по работам, которые он даже делать и не собирается, это не честно. — Настя почему-то недовольна. Я слышу яд в ее голосе. — Насть ты хуйню то не неси. — пресекает Наташа. — Исаак почти две недели лежал в больнице, не забывай. — Да не несу я хуйню! Просто сколько можно пиздострадать? Ну умерла собака и что? Жизнь же на этом не закончилась! — Вы же вроде хорошо дружили с ним, что случилось-то? — мелкий Саня уже злится. — Да бесит он меня вот и все! Ему тут оценки ставят нахаляву, а он сегодня даже на пары не пришел. Зазвездился наш рыженький мальчик. — Настя, завали ебасосину свою. — я не выдержал, повернулся к ним. — Ты реально перегибаешь, Насть. — Наташа и Лена смотрели на нее с отвращением. — А что ты его защищаешь? Как ты вообще оказался у него дома в тот день, Миша? — в ее голосе сочится яд. Я начинаю терять терпение. — Это тебя ебать не должно. — Я, конечно, подозревала что ты своеобразный мужчина, но чтоб с Исей… С вот этим вот? Мда. — она скривила рожу. Я развернулся и ебнул ее по лицу. Не выдержал. — Я тебе сказал завалить ебало. — спокойно и холодно отвечаю я. — Еще слово скажешь про него, следующий прилетит тебе в печень. Поняла меня? Все ахуели. Да я и сам ахуел. Как она смеет нести все это дерьмо при мне, и даже не стесняясь? Мне стало тошно от ее вида. — Ты ахуел, Миша?! — со слезами на глазах завопила Настя, придерживая щеку руками. Я не ответил. Много чести разговаривать с дерьмом. Взглянул на Лену, Наташу — сидят обе довольные, улыбаются. Никто не смел отныне что-либо говорить про Исаака. По крайней мере в моем присутствии. Прошел еще месяц, как я заметил что Исаак сменил свое поведение. Он стал регулярно появляться на парах, наконец смог взять кисточки в руки. Из-за порезов на пальцах у него немного нарушилась мелкая моторика. Он будто учился заново держать вещи в руках. Учился заново писать. Начал чаще разговаривать. Вместо двух слов, которые он раньше мог проронить за весь день, начал говорить пять. А то и шесть. Я ловил его слова как тонущий ловит ртом воздух. Его голос был для меня таким желанным, я так жаждал его слышать. Ися пошел сегодня с нами на физру. В раздевалке гробовая тишина. Все увидели его шрамы на спине. Там было множество крупных глубоких порезов от поясницы до лопаток. Более 30-ти швов наложили тогда. Мне было больно на него смотреть. Он весь исхудал. Мне захотелось тотчас украсть его и отвезти куда-нибудь и откормить. Сердце обливалось кровью. Мы не разговаривали уже третий месяц. Я сидел в пыточной камере, в которую сам же себя и загнал. Парни вышли из раздевалки в спортзал. Ися и я остались внутри. Он надевал кроссовки. — Мы можем поговорить, Ис? — я стою у входа, закрываю дверь. — О чем нам разговаривать? — его голос сухой. Он не злится, он не удивлен, не раздражен. Полностью безэмоционален. — Как швы? Когда снимут? — Не знаю. — Тебе уже легче? — я не знал как подступиться к нему. Ися завязывает шнурки и встает. Я перегородил ему выход. Он остановился. Молчит, смотрит на меня. Взгляду пустой. — Слушай, мне очень стыдно за себя… тогда я… — предпринял очередную попытку извиниться. — Я не хочу тебя слушать, Миш. Отойди. — Я хотел попросить проще… — Мне все равно. Не разговаривай со мной. Он пихает меня в сторону и спешно выходит из раздевалки. Блять, ну что за пидец?! Сколько это еще будет продолжаться? Я и так живу каждый день с тяжелым чувством вины на сердце. А он топчет его. Справедливости ради, у него есть полное право меня не прощать. Я тоже собственными руками сделал ему много зла. Причинил боль. Особенно тот инцидент с кистями… Исаак имеет карт-бланш меня ненавидеть. А я? А я люблю его. Всем сердцем и душой. Иногда я задаюсь вопросом: а действительно ли человек, который любит, стал бы такое говорить? Так ли выражается любовь? Или в твоем понимании, Миша, любовь это секс сутками напролет и все? Я не мог ответить на эти вопросы, потому что не мог оправдать самого себя. Мне нет прощения. Но я готов на все, чтобы пытаться его хотя бы заслужить. Я не хочу жить в пресном мире, смотреть на пустой холст, в который я снова превратился. Спустя несколько дней Исаак задержался в универе — доделывал живопись. Я ждал его у выхода, не стал заходить в кабинет и сидеть с ним. Не хочу лишний раз мозолить ему глаза. Зима скоро, на улице быстро стемнело. Я сидел в машине, курил. Подождал пока он не выйдет из универа. Вот идет — кудрявая рыжая башка, так еще и без шапки! Замерзнет ведь, дурак. Сегодня провожаю на машине. Держу его в поле зрения, сам еду настолько медленно, насколько позволяет дорога. Исаак не успел дойти до дома, как его окружает толпа. Я запаниковал, хотел уже выскочить из автомобиля, как вижу, что четверо мужиков в черных пуховиках уводят его к белой приоре, которая совсем близко припаркована. Он не сопротивляется, и правильно делает. Приора трогается с места, я следую за ним. Сердце стучит. Надеюсь ему ничего не сделают там в машине. Мы заезжаем в какой-то индустриальный район. Я разорвал дистанцию, но держу их на прицеле. Машина останавливается, я проезжаю чуть дальше и паркуюсь за поворотом. Вылетаю из машины и слышу галдеж от этой толпы. Один из них держит Исаака за шкирку. Отрубить бы тебе руку, сучара. Его волочат к гаражам, которые вряд стоят недалеко от какой-то заброшенной постройки. Бегу между гаражами, чтобы мое появление не увидели раньше времени. Пульс в ушах. А вдруг у них ножи? Или пистолеты? Что им блять вообще от него нужно? Кто они такие? — Папочка передавал тебе привет, педик! — самодовольно кричит кто-то из них. Ися лежит между ними на земле. Его уже успели ударить? — А может мы его пустим по кругу? Один хуй он одноразовый будет. — адресату мгновенно прилетает кулаком в ухо. Я подбегаю сзади и бью наотмашь, со всей силы. Он отшатнулся, заорал. — А ты еще что за хуй?! — Вы кто такие? Что от него нужно? — требовательно спрашиваю я. — Ты нам не интересен. У нас просьба была на рыжего. Свали отсюда. — Никуда я не свалю, не указывай мне, уебок. — На-адо же какой дерзкий парень. Лех, надо было взять биту из тачки, раз такое дело. А то мы без игрушек. — Нас четверо, а их двое. Да и пацан рыжий хлюпик. — после этих слов этот выблядок пинает Исю ногой по спине, прямо по швам. Волна ярости накрыла меня с головой. Я шумно вдохнул, позволил этому темному чувству взять надо мной вверх. Быстро расстегиваю куртку, бросаю на землю и замахиваюсь. Я хочу защитить то, что мне дорого, хоть я здесь уже не как возлюбленный, а как страж. Один из них — самый здоровый, вышел вперед. Остальные две схватили Исаака под руки и начали утаскивать подальше, вглубь гаражей. — Я займусь им, делайте что надо. — Только не заиграйся с ним, Толя. А то снова будешь бегать. Исаак молчит. Я не представляю как ему страшно: человек из прошлого, который отравил тебе жизнь, напоминает о себе, даже сидя в тюрьме. Он попытался вырваться, но ему прилетает под дых кулаком, потом по лицу. Его глаза полные ужаса и шока встречаются с моими. Я сжимаю челюсти. — Ну что Толечка, я очень спешу. Давай побыстрее? — я кидаюсь на него, но он уворачивается от моего удара. — Мелкая погань блять! — поворачиваюсь на голос и вижу как в меня летит кирпич. Закрываюсь левой рукой, было больновато. Пользуясь моментом, меня повалили наземь, сели сверху, начали дубасить кулаками. Толя тоже не терял времени, подбежал ко мне и начал пинать ногами по ребрам. Ни секунды не раздумывая я ударил сидящего на меня сверху в кадык. Удар вышел слабый. Левая рука как-то заныла. Но у меня нет времени разбираться и жалеть себя. Я скидываю его, пока он хрипел. Толя хватает меня за плечи и его колено летит мне в живот. Больно блять! Сжал челюсти, и в ответ вцепился в него за куртку. Он этого не ожидал, наверное, подумал что я буду вырываться. Подскакиваю, дергаю головой вперед, и всем весом заезжаю ему по лицу лбом. Голова загудела, я ощутил тупую тянущую боль в висках. Толя отпускает меня, отшатывается. Замахиваюсь, и он отправляется в нокаут. Минус один, уже хорошо. Второй мужик все еще лежал на земле, издавал какие-то неприятные звуки. Фу, боже, надеюсь он не умрет. Я разворачиваюсь и бегу в сторону, куда утащили Исю. Слышу звуки ударов — бегу к ним. Исаак сидит на кортах, сжимая живот. Он едва дышит. Ему уже разбили нос и хер пойми что еще успели сделать. — Ебать, Леха, смотри! — с паникой в голосе оборачивается один из них. — Отошли от него, быстро! — я медленно надвигаюсь на них. Тот, кого звали Леха, хватает Исаака за волосы и с силой вытягивает бедного парня, принуждая встать на ноги. Он бьет его кулаком в спину. Ися зашипел, но кричать не стал. Молодец. Узнаю его сладкий характер. Стерпит что угодно, лишь бы обидчик не наслаждался моментом. Леха начинает избивать Исю, словно нарочно провоцируя меня. Другой вышел вперед, выигрывая для своего напарника время. Он подбегает ко мне, хотел повалить на землю, но я не позволил. Он уперся головой мне в живот, как баран, а я со всей дури бью ему в печень. Пускай она у него разорвется, лопнет! Я слышу шаги позади себя и мне прилетает кулаком в ухо. Они оба воспользовались дезориентацией, повалили наземь. Начали пинать ногами. Я взревел. Не от боли. От ярости. Хватаю одного из них за ногу, и дергаю на себя, выводя того из равновесия. Этой секунды хватает, чтобы я успел подняться на ноги. В драках кто лежит — того и пиздят. Началась потасовка — кто где, непонятно. Я злой как собака размахиваю кулаками. Мне тоже прилетает в ответ. Но вот, второй мужик тоже отправляется в нокаут. Я схватил кирпич и кинул ему в голову. Теперь один на один. — Миша, сзади! — крик Исаака. Я резко разворачиваюсь и вижу как что-то металлическое летит мне в лицо. Я инстинктивно поднял левую руку. Раздался треск. Боль пронзила предплечье. Либо сломали, либо там трещина. Было пиздецки больно. Во всей этой суматохе я и не заметил как Исаака оставили в покое. Он лежал у закрытого гаража, пытаясь встать на четвереньки. Леша — тот, который сильнее всего бил Исаака, теперь переключился на меня. — Ебаные утырки блять, вчетвером на одного хотели?! — кричу я, закипая еще сильнее. Боль в левой руке мне показалась мимолетной, может, там просто останется ушиб. — Мы просто делаем свою работу. А ты лезешь куда не надо. — смеясь отвечает мне Леха. У него в руках лом. Будет непросто. — Давно ты в тюрьме не сидел, да? Грязная шестерка. Леха замахивается ломом на мои колени. Я резко приседаю, подняв левую руку, и ловлю лом ударом в ребро под мышкой, зажав. Видимо, вся моя левая рука сегодня — козел отпущения. Но это именно то, чего я хотел. Правой рукой я перехватываю лом, встаю, и дергаю лом на себя. Леху повело следом, и я врезал ему левой рукой. Ах, блять, как же это было больно! Я весь сжался, стиснул зубы, перед глазами заплясали звездочки. Предплечье горит огнем, рука вся трясется. Но я вложил в этот удар столько сил, сколько смог. Выдергиваю лом у него из рук, замахиваюсь и бью Леху по коленям. Кешбек, так сказать. Моя левая рука повисла тряпкой, я больше не мог ей шевелить. Теперь в ход пойдет правая. Бью ей слабее, так как я левша. — Ах ты… сука блядская! — пока Леха падал на землю, я услышал шаги позади себя. Последний, кто остался из них, схватил кирпич под гаражами. Да сколько тут блять этих кирпичей?! Он стоял возле Иси, я уж подумал что ему снова прилетит. Но этот упырь начал надвигаться на меня. Исаак, который кое как встал на корты подрывается, хватает того типа за колени и валит его на землю. Мужчина замахнулся кирпичом и врезал Исе прямо по голове. Я запаниковал. Подбегаю к ним, пинаю ногой в живот этого ублюдка, мой локоть ударяется об его лоб. Хватаю обеими руками лицо Исаака. Вроде в сознании. Со лба течет кровь. Обошлось. — Бежать можешь? — спешно спрашиваю я его. — Д-да… вроде да. — его язык заплетается, глаза мутненькие. — Бежим тогда! — я вскакиваю, держа Исю за ручку. Мы бегом добежали до машины, только я завел его, как вижу двух мужиков в свете фонарей, которые бежали в нашу сторону. Один из них швыряет кирпич в машину, заднее стекло разлетелось вдребезги. Дав газу, я рванул. Мы уехали. Фух! Очень быстро, однако, до меня дошло осознание, что держать руль левой рукой я не мог. Поэтому придерживал его локтем, когда переключал передачи. Смотрю на Исю — сидит, бедный, весь перепугался. Весь в крови опять! Да что ж блять такое. Да и я тоже был побитый, если честно. У меня разбит нос, разбита верхняя губа. Туловище болит прилично так — меня хорошенько запинали ногами. Да и с левой рукой что-то непонятное. — Ты как? — мой обеспокоенный голос привлекает внимание Иси. — Меня сейчас вырвет… — он наклоняется вперед и закрывает рот. — Бля, я не смогу остановиться. Они могли поехать за нами. Проходит пара мгновений, как Исаака выворачивает наизнанку прямо себе же под ноги. А я ведь еще тогда не хотел чтобы он разблевал мне салон! Вспомнив это, я засмеялся прям в голос. — Ты че ржешь блять? — он повернулся на меня, вытирая рот. — Просто вспомнил кое что. — все также смеясь отвечаю я. — Что с твоей рукой? — Исаак смотрит на то, как я удерживаю руль локтем левой руки, пока правой переключал передачи. — Не знаю, может сломал. Может просто обычная травма. Тебе сильно плохо? — Голова кружится. Укачало пиздец. — усмехается Ися. Мы уже выехали на оживленную улицу. Я смотрел на зеркала: за нами нет погони. Здесь рядом мой дом. Смотрю на Исаака, а он на меня. Мы стоим на светофоре. Он начинает смеяться, сперва тихо, потом уже во весь голос. Я тоже ржу. А почему мы смеемся? Никто не знает. — Ты вообще отбитый, Черпогоров! — радостно выдает он. — Да-а, меня сегодня хорошенько отмутузили. Не зря зато в качалку ходил, видишь. А ты говорил все время тупой да тупой. Это было так непривычно. Мы с Исей, как правило, пиздили в основном только друг друга. А сегодня отпиздили нас, причем обоих одновременно. Надеюсь ему не сильно досталось, и я успел впитать в себя больший урон чем он. Паркую машину у входа в подъезд. Смотрю на Исю — весь бледный. Я выхожу из машины, открываю ему дверь. Он смотрит на меня, сперва неуверенно. Затем встает, шатаясь. — Голова еще кружится? — Ага… — Держись за меня тогда. — он хватается за предплечье левой руки и я зашипел от боли. Аж в глазах потемнело. — Я не хотел… — виновато пролепетал он. — Ничего. Держись за правую. Мы медленно поднимаемся на нужный этаж. Я так резко устал. Меня будто придавило камнем сверху. Силы кончились. Видимо, адреналин в крови уже рассосался. Ися опирается спиной о стенку, я правой рукой достаю ключи из кармана. И эта рука предательски болит, трясется. Открываю дверь. Нас встречает тишина и прохлада в квартире. Последние месяцы здесь пахло одиночеством. Мы заходим. Он снимает куртку трясущимися руками, а свой пуховик я оставил там же у гаражей. Исаак направляется в ванную, я иду на кухню. Ставлю чайник на автомате. Подхожу к зеркалу в комнате — ну и ну! Лицо мне расквасили прилично так. Нос разбит, фингал под глазом, губа тоже разбита. Исаак выходит из ванной, он умылся. Пошел на кровать и сразу плюхнулся туда на спину, застонав от боли. В квартире неловкое молчание. Я не знаю что мне сказать. Подойдя к тумбочке возле кровати я потянулся по привычке левой рукой за аптечкой, как снова зашипел от боли. — Ух бля-ять! — буквально пять минут назад я мог терпеть это нытье в своем предплечье, но сейчас она будто стала болеть ощутимее. Трясущейся правой рукой схватил коробку которая была аптечкой, здесь лежали разные лекарства, затем ушел на кухню. Блять, здесь лежит перекись водорода, а не хлоргексидин. Досадно. Перекись жжет прям по божески. Правая рука тоже ноет, а левая превратилась в тряпку, она просто лежала на моих бедрах. Шевелить ей было выше моих сил. Сижу на стуле и пытаюсь открыть крышечку от перекиси. Да кто блять эти конченые крышки так закручивает! Хотел уже зубами, как заходит Исаак, отбирает у меня бутылку и открывает. Он пододвигает стул, берет ватные диски. Все это молча. — Снимай футболку. — говорит он. — Боюсь я не смогу… Рука. — Я помогу тебе, встань. Его холодные пальцы обжигают кожу. Замерз? Он аккуратно стягивает с меня узкую футболку и не менее аккуратно проводит по рукам: чтобы не задеть левое предплечье. Я смотрю на себя со стороны. На теле много красных пятен, а под подмышкой левой руки горизонтальная полоска — вот так вот я поймал лом. Все это уже завтра превратится в кучу синяков и будет болеть. Исаак налил перекись на ватку, приложил к скуле. Я резко отшатнулся, зашипев сквозь зубы. Он придвинулся ближе. Я не смотрю на него — стыдно. Не знаю почему. Мы оба молчим. Пальцы Иси аккуратно промокают ссадины на моем лице. Он очень нежен. Почему? — Ух бля-ять! — я не сдержался, когда он коснулся мокрой ватой моих разбитых губ. От боли аж звездочки заплясали перед глазами. Весь скривился, я взял Исю за руку, останавливая. Как же давно я его не трогал. Вот так просто. Обычное касание руки — а у меня уже мурашки бегают по спине. Я решился взглянуть на него. Сидит, весь грязненький, помятый, в глазах тревога. Молчание. Вдруг замечаю тень у него под носом. Дорожка крови потекла у него по подбородку. — Ой у тебя кровь. — я хватаю ватку и прижимаю ему под нос. — Спасибо… — голос тихий, спокойный. Исаак запрокидывает голову. — Да не делай ты так, дурень! Кровь должна вытечь из носа! — я ругаюсь, но не со зла. Он и тогда запрокидывал голову, когда я заехал мячом ему по лицу. — Блять! — Голова еще кружиться? — Немного. — Чай будешь? Крепкий сладкий чай поможет. Он кивает. Хорошо что я при входе сразу поставил чайник. Это у меня привычка такая, которую я перенял от мамы. Хватаю кружку нам обоим, завариваю чай. Исе кладу 3 ложки сахара — он любит послаще. Себе кладу одну. Ставлю нам на стол. Исаак убирает ватку, вроде кровь остановилась. — Спасибо… — начал он неуверенно и запнулся. — Да не за что, это же просто чай. — Нет. Спасибо что помог мне. Тебе сильно досталось из-за меня. — Что им было нужно? — я, конечно, и сам предполагал, но вдруг Исаак знает больше. — Мой отец… он… Ну-у… — он поджал губы, словно сомневаясь, говорить мне или нет. — Говори. — Мне как-то подкинули записку под дверь. Там… в общем… Там было что-то вроде «ходи и оглядывайся, сын бляди». Вот. Я полагаю мой отец как-то… — Почему ты не сказал мне?! — я перебил его, потому что резко разозлился. — Это же не шутки, Ис. Ты говорил об этом кому-то? — Нет… — Ну пиздец блять! Тебя ведь могли запросто убить сегодня, понимаешь? Ты что, смерти моей хочешь? — он виновато опустил глаза. Я кричал от злости. — Я хотел сказать, правда. Но не знал как. — Записку когда подкинули? — Дня два назад… Пауза. Неловкое молчание. Я снова ощущаю чувство вины — то самое, которое въедается в кожу. Он постеснялся подойти ко мне и сообщить об этом, потому что мы поругались? Или думал что я не восприму его слова всерьез? Что за черт вообще? — Послушай меня, Ис. Я знаю что тебе было очень непросто. И я даже не знаю, захочешь ли ты меня прощать. У тебя есть полное право этого не делать. Но чтобы ты знал: мне пиздец как стыдно за себя, и за свои слова тогда. Я не должен был себя так вести и говорить такие вещи. Прости меня. Мне правда жаль, что я не смог в тяжелый для тебя момент быть рядом, как и положено любящему человеку. Исаак смотрит на меня, и я не могу понять какое у него выражение на лице. Он заплачет? Улыбнется? Или снова пошлет меня? Прям лотерея. — Я знаю, что много раз уже говорил тебе эти слова, много раз извинялся. Но если ты можешь… Я бы хотел… — я запнулся, пытаясь подобрать нужные слова. — Я хотел простить… Правда. Но моя гордость просто встала мне поперек горла. Меня так раздражает эта черта характера в себе! — он опустил глаза на свои руки, которые сминали кровавую ватку. — Мы многое тогда наговорили друг другу сгоряча. И я и ты. Какое блять облегчение я ощутил. Боже блять! С моих плеч упал Эверест, и я больше не Сизиф. Я улыбнулся. — Зато мне она нравится, твой характер. — Если бы не ты, я бы реально умер где-нибудь в подворотне. Я видел как ты меня каждый день провожал до дома. Меня это так злило, я даже хотел кинуть камень тебе прям на лобовое! — Ха-ха-ха! — я завалился хохотом, потом зашипел. Смеяться больновато. — Ну да, это в твоем стиле. Но за тебя эту работу уже сделали сегодня. — Чай остынет, ты добавил сюда сахар? — Конечно. Три ложки, как ты любишь. — Ты запомнил? — Так а что тут запоминать? Мы сидим пьем чай. Мой чай со вкусом перекиси водорода. Ужасно гадкий. Исаак выпил почти всю кружку. — Тебе нужно в больницу. Меня пугает твоя левая рука. — Не хочу… Тогда ты уйдешь и я снова останусь один. — я даже не подумал о том, что сказал, оно само вырвалось. — Поехали, Миш. Хотя бы в травмпункт. Я останусь сегодня с тобой на ночь. — Правда? — с надеждой в голосе спросил я. — Ну да, ты посмотри на себя! Ты даже раздеться без моей помощи не смог, я уже не говорю про остальное. Я заулыбался. Так приятно было вот так с ним сидеть ночью на кухне у окна, пить чай. Просто слышать его голос. Я ловил каждое его слово, они были словно мед для ушей. И для сердца. Я знал, что наши отношения больше не будут прежними. А может оно и к лучшему? Мы будем учиться заново любить друг друга. И я смогу искупить свою вину перед ним. Возможно, Исаак заслуживает более хорошего человека возле себя. Но я готов меняться. Готов становиться лучше для него.