Холст и глина

Моего отца настигла кара, которую я и представить не мог. Снова начались разбирательства, в этот раз на этом уже настоял сам Миша. Он переживал за мою безопасность, и, хоть мы и практически жили вместе, сказал что не сможет быть рядом круглосуточно. Мало ли что может произойти. Он боялся новых нападок. Было снова возбуждено уголовное дело, провели следствие. Миша был уже не в роли свидетеля, а потерпевшего, как и я. Организация умышленного убийства, подстрекатель, особый цинизм в отношении родственника, использование своего положения — вот что звучало в качестве приговора и отягчающих обстоятельств. Ему дали 20 лет колонии особого режима, поверх уже имеющегося срока и без права на УДО. Мой отец отсидит в тюрьме 28 лет. Его судьба меня уже не волновала, пусть хоть сгниет там. Сам факт, что моего отца сурово так наказали, сильно поднял мой моральный дух. Мне ощутимо стало легче. Я полагаю, что он там же состарится и умрет, и возможно, я даже об этом не узнаю. А если и узнаю, мне будет все равно. Я бы даже обрадовался, никто не будет горевать по этой свинье. Мой адвокат и начальник тюрьмы надавили на отца, чуть ли не силой заставив его переписать на меня квартиру. Конечно, он этого делать не хотел, но начальник тюрьмы обещал ему какие-то «приколюхи», либо пригрозил, что его признают недееспособным или сумасшедшим, и все равно квартира достанется мне. «Ты будешь сидеть почти 30 лет, отдай квартиру своему сыну, постыдись себя!» — услышал я от начальника тюрьмы, сидя напротив своего отца. Сперва он вину отрицал, но у Миши был видеорегистратор, на котором было видно как меня запихивают в белую приору. Она была без номеров, к сожалению. Разбитое стекло на задней двери тоже послужило неким доказательством, кирпич остался в салоне Мишиного авто. Спустя несколько дней они нашли одного из напавших на нас — Алексея Рябинского. Он сдал моего отца взамен на уменьшение собственного срока. Теперь я по документам был собственником этой квартиры. До этого мы с бабушкой решили тайком сдавать ее в аренду, а на полученные деньги от туда я снимал другое жилье. Мы с Зиной единогласно решили ее продать и купить другую, либо обменять ключ на ключ. Уже выставили ее на продажу и ждали новостей. Мише сломали предплечье левой руки, два ребра, на других двух трещина, у него были сильные ушибы внутренних органов и растяжение кисти правой руки. В травмпункте медсестра, которая приняла нас, была в шоке. И я без побоев не обошелся: легкое сотрясение, швы на спине превратились в фарш, пришлось снова подлатать меня. Нападавшие знали чуть ли не все мои болевые точки, чаще били в спину кулаками. В сравнении с Мишей я, конечно, был более живчиком. Он отлежался несколько дней в больнице, но просился домой и его отпустили. Моя бабушка, узнав о случившемся, получила сердечный приступ. Ее материнское сердце не выдержало. Благо, она находилась тогда на смене и ей оказали помощь. Она долго плакала, когда я приехал к ней в больницу. Боль на ее сердце — отвратительный сын, который стал преступником. Эта женщина заслуживала лучшего. Мы с Мишей вместе навестили ее. Я захожу к ней в общую палату, здесь лежит еще какой-то дедушка в наушниках и читает книгу. Другие постели были пустые, палата была четырехместная. — Привет бабуль! — улыбаясь я зашел к ней, обнял. Она сидела на кровати и смотрела в окно, но услышав мой голос, обернулась, и улыбка засияла на ее лице. — Здравствуйте тетя Зина, — Миша зашел следом, он держал в руках пакет, — Как себя чувствуете? — Ой Иса, Миша! Вы чего так неожиданно, почему не позвонили? — Да мы ненадолго, по пути в универ решили заехать. — я взял ее руку, на предплечье виднелись синяки от капельниц. — Я принес вам эклеры и мандарины. — улыбаясь, Миша поставил пакет на кровать. — Сделать тебе чай, бабуль? — я увидел ее удивленное лицо. — Эклеры? Мне нельзя пока такое есть, Рита ой как ругаться будет! — Рита была ее коллегой в больнице, местный терапевт. — Кто поругает? Никто не посмеет, пока я здесь! — отшутился Миша. Я ему рассказал что Зина обожает эклеры с заварным кремом. — Ой Миша, ты чего? — она засмеялась, ее улыбка грела мне сердце. — Кушайте пока свежие, вам нужно набираться сил. — Как твоя рука? Долго будет заживать? — бабушка усадила Мишу возле себя. — Да с рукой все хорошо, снимут гипс как срастутся кости. Я встал и поставил чайник, пока бабушка и Миша болтали. Они хорошо сдружились, даже обменялись номерами. Миша сказал что его бабушка умерла лет 8 назад, и ему было в радость общаться с Зиной. Она теперь регулярно присылала ему открытки «С добрым утром солнышко» в ватсаппе, как и мне. Мы даже соревновались, кому первой она сегодня пришлет их. — Бабуль, еще чуть-чуть и я буду ревновать что ты Мишу любишь больше! — смеясь я подал ей горячий чай. — Исаак, ну что ты говоришь! — она смутилась, но улыбка не сходила с ее лица. — А вы чай не будете? — Ба, мы уже поели. Оба сытые. — А что ели? — Исаак испек черничный пирог вчера вечером. Сказал что по вашему рецепту. Клянусь, это было лучшее что я ел в своей жизни! Ну Миша, ну подхалим! Бабушка моя не отводила от него глаз. Я сказал ей что мы с ним лучшие друзья, она знала что я у Миши часто оставался на ночь. Зина ничего не заподозрила. Признаваться ей я и не планировал, пусть думает как думает, ведь в этом есть зерно правды. Мы накормили бабушку эклерами с чаем и вышли из больницы, попрощавшись. Сели в машину. Миша уже сменил заднее стекло на новое. Он водил машину правой рукой, все также удерживая локтем иногда руль, когда переключал передачи. — Блин так жалко абонемент, я пол месяца зала пропустил. — Миша завел авто и тронулся с места. — Погоди ты со своим залом, дурень. Мы оба чуть не сдохли в подворотне, а ты про свой зал да зал! — Ися, я человек активный. Я не смогу сидеть на месте долго. Я всегда привык что-то делать, а теперь вместо этого умираю от скуки целыми днями. — Значит я буду тебя развлекать, че ты паришься? Найдем чем тебе заняться. Главное чтобы рука зажила нормально. — он улыбнулся мне. В универе снова обсуждали меня, моего отца. А к этим дискуссиям еще и прибавился Миша. Учителя были потрясены случившимся, хотели и мне облегчить программу, как и ему, но я отказался. Сейчас работа мне нужна была как никогда: просто чтобы вернуться в ритм жизни и снова учиться жить как раньше. Боль от потери Сони меня немного отпустила, кажется, у меня даже получилось вынырнуть из этого депрессивного эпизода. Но сонный паралич никуда не делся, увы, хоть и испытывал я его реже чем тогда. Мише я рассказал про это, он сказал что никогда не сталкивался с этим. Заботливо усыплял меня на кровати, гладил по голове, а сам шел спать на диван. Между нами не было той страсти и близости что раньше: нам обоим нужно было время. Время, чтобы снова друг с другом познакомиться. Снова узнать даже самих себя. Хоть мы и много времени проводили вместе, но так ни разу и не поцеловались как раньше. Миша просто обнимал меня, чмокал в щеки, в лоб. И на этом все. Каждое утро, ровно в шесть часов у меня играл будильник, отключить который я не смог. В это время я выгуливал Соню. Каждый день. Я просыпался и выходил гулять. Миша прознал об этом. Как? Думаю сам догадался, я ничего не говорил. И мы стали гулять вместе. Просто ходили по району час-полтора, потом возвращались домой. Этим жестом он чтил память Сони вместе со мной, и я был очень ему благодарен за это. Он долго не мог сидеть дома, пошел в уник. Будучи левшой, многое он сделать не мог, но там хотя бы выходил в общество. Говорил, что это лучше чем сидеть дома и умирать от скуки. Левая рука у него была в гипсе, пальцы торчали из него, и он как-то умудрился подсовывать себе между ними кисти или карандаши и рисовать. Но делал он теперь все со скоростью улитки. Дома он брал холсты с собой, и я помогал ему выстроить перспективу, очертить основные линии, чтобы он быстрее построил композицию. На пластической анатомии Черпогоров, конечно, преуспел. Он вызубрил все наизусть, каждую мышцу, его название, откуда берет начало и куда крепится. Естественно, будучи таким рельефным и объемным, он иногда показывал все на живом примере и мне, и мы дома вечерком на кухне повторяли лекции. Ему палец в рот не клади, да дай раздеться! И даже сейчас, на паре по анатомии: у нас ее вела заведующая отделением, которая пригласила Мишу к доске, попросив снять футболку. Он стоял спиной к нам и она указкой показывала мышцы спины и лопаток, не касаясь самого Миши. Он, как призванный нарцисс, стоял там, позировал и улыбался, купаясь во внимании. — У Кости спина рельефнее, так-то. — слышу тихий голос Насти справа от себя. — И? — я повернулся к ней, поняв что она это говорила мне. — Ничего. Просто. — она смотрит на Костю, а он скривил рожу, мол, что за кринж. — Настя, спина Миши шире и объемнее чем у Кости. Костя просто более низкий и жилистый, вот и рельеф виднее. — спокойно отвечаю я ей. Меня почему-то зацепили ее слова. Анна Владимировна вышла, разговаривая по телефону. Миша сел снова рядом со мной, держа футболку в руке. — Оденься. — говорю я ему, а у самого глаза не отлипают от его груди. Он это увидел и начал играть мышцами. — Миша блять, оденься! — Нравится? — он придвинулся ближе, а я весь покраснел. Вспомнил кое что. — Миш, не провоцируй его. А то сожрет ненароком. — сказала Лена, которая сидела слева от меня. Она хитро улыбалась. — Боже, фу блять. — сказала Настя. Точнее прошептала. Но это услышали все. — Вам что-то не нравится, Анастасия? — Миша развернулся к ней в пол оборота. Он был на удивление спокоен. — Да не нравится! Что за пидорская возня между вами? — она была очень грубой, все вдруг притихли. — Насть, не начинай пожалуйста. Сколько раз мы уже об этом говорили? — Костя перевел на себя внимание. Я не знал, встречаются они с Настей или нет, но Косте пожелаю терпения. — В смысле не начинай?! Почему они даже этого не стесняются? Вы еще пососитесь тут при всех! — Ладно, как скажешь. — после этих слов Миша хватает меня правой рукой за волосы и тянет к своим губам, небрежно целуя. Жалею, что не увидел выражение лица Насти. Все охнули в кабинете. Лена вообще визжала громче всех: — Да! Я так и знала! Я так и знала! — она покраснела до ушей и все время улыбалась. — Блять! — я цапнул зубами Мишу по губе и он отлип от меня. Поцелуй был короткий, несколько секунд. Мое сердце забилось в груди. — Какая мерзость блять, фу. — Настя встала и вышла. Костя пошел вслед за ней. — Ребят ну вы даете… — Мелкий Саня смотрел на Мишу глазами по пять рублей. Я зажал рот и покраснел как помидор. Повесил Мише звонкую пощечину. Он довольный, улыбался во все зубы. — Дурак блять, ты что творишь? — Прости Ися, не удержался. Хотел чтобы Настя заткнулась раз и навсегда. — ответил Миша, держась рукой за щеку. Он смеялся. — Зато теперь Лена не заткнется, она же вас шипперила с первых дней. — подметила Наташа, которая сидела возле Лены. Остальные молчали и тупо смотрели на нас. Я не знал о чем они думают. Предпринял попытку спасти положение: — Так, это просто шутка, ясно? Мы просто дружим с Мишей. И не более! — сделав акцент на последнем слове я посмотрел на Лену. — Нет, не верьте ему! Мы жестко трахаемся каждый день! Я ебался с ним даже на скуль… Я не дал Мише договорить, просто вскочил, зажав ему рот. Прижал его голову к своему туловищу. Он засмеялся и лизнул языком мою ладонь. Этот жест остался только между нами: никто не видел. — Боже, Миша блять! Заткнись нахуй! — я все еще держал его рот, а он смеялся. Смеялись и остальные. — Никакой любви, только настоящий крепкий мужской секс! — говорит мелкий Саня. — Да-да, она самая! — киваю я. — Нет подожди, я не это имел в виду… Лена заржала во весь кабинет, как вернулась Анна Владимировна. — А где Настя и Костя? Куда убежали? — спрашивает она. — Не знаем, они просто вышли. Может скоро вернутся. Я сел на место, отпустив Мишу. После нашей стычки на его голове остался хаос, он был весь взъерошен. Прямо как тогда, на пленэре. Снова весь залился краской, вспомнив это. Моя ладонь была мокрая от его языка. Я старался не думать обо всем этом, потому что понял: еще немного и мой стояк увидят все. Пара продолжилась, я помог Мише надеть футболку, под хищный взгляд Лены. Она была в восторге от этой сцены, полагаю. Миша не мог поворачивать кисть из-за гипса, а правая рука замотана эластичным бинтом, и у него были трудности с тем, чтобы раздеться и одеться. Так что одевал и раздевал его все эти две недели — я. Это была последняя пара, но я попросился на скульптуру. Анна Владимировна одобрила, выдала ключи. Мне нужно было закончить работу пораньше, чтобы перед сессией не оставаться в универе. Мне больше не нужно было допоздна задерживаться тут, у меня был дом и был Миша, с которым мы ахуенно проводили время. — Я схожу возьму попить. — Миша отдал мне свой рюкзак. Столовая в это время уже не работала. — Тебе взять что-нибудь? — Не, не хочется ничего. Открываю кабинет скульптуры. Кладу наши вещи на стол. Пододвигаю к себе гипсовую скульптуру человека в полный рост. Распаковываю свою работу: нужно было доделать детали, показать рельеф и кое-где убрать объем. Достаю из рюкзака Михаила стики и мастихин. Спустя 10 минут возвращается Миша, стоит в дверях, облокотившись о дверной косяк и пьет апельсиновый сок. Вечерний теплый свет от солнца заполнил кабинет. Здесь было тихо и чисто. Смотрю на него и не могу сдержать улыбку. — Чего лыбишься, конопатый? — ласково сказал он, заходя в кабинет. — Что это были за мувы на анатомии? Ты вообще с ума сошел, Черпогоров? — Понравилось? — ехидно ответил он. — Не отвечай вопросом на вопрос. — Будешь сок? — он подошел ко мне ближе и протянул свой напиток. Я выпил из трубочки немного. Миша внимательно смотрел на мои губы, я засмеялся. — Ммм как вкусненько! Он встал возле меня, оценивая работу. Мои руки были испачканы глиной. Неприятные ощущения. Глина сохнет на руках, а потом сохнет и кожа рук. — Вот тут убери массы немного и подчеркни рельеф. — он подошел ко мне сзади, взял у меня из рук стик и аккуратно поддел лишнее. Я закрыл глаза, наслаждаясь его прикосновением. Его духи — амбра и черный перец, сразу ощущались, когда Миша подходил вот так вплотную. Я запомнил этот запах еще тогда, когда мы первый раз в жизни поцеловались у Насти в квартире. — Слушай, а Настя в курсе чем мы занимались тогда у нее дома? — В курсе. Более того, это была ее квартира и ее личная комната! Может поэтому она так взъелась на нас. — улыбнувшись, Миша отпил сок. — Ох блять… Даже как-то неловко. — Я вообще до сих пор в ахуе с тебя, Ися. Почему ты ни слова не сказал? — Не знаю. Я первый раз в жизни был пьян, и сперва не понял что это был ты. А я там стоял, хуй пойми что напялил, еще и накрасился у зеркала… В общем… — Накрасился у зеркала? Ха-ха! — он заржал. Видимо, эту деталь либо не заметил либо не помнит. — Да, я боялся что ты потом будешь гнобить меня за это всю оставшуюся жизнь. Вот и молчал. — Пиздец Ися. А я искал и искал, как открыл шампанское. Я же сперва подумал что это была Настя, но она закрылась в ванной и разблевала все там. — Что бы ты сделал, если бы я не ушел? — улыбаясь спрашиваю я. — Вернулся и трахнул бы тебя. — Сомневаюсь. Я прятал от тебя свой стояк как мог, а увидел бы ты его, мы снова бы подрались, я думаю. — Да мне было уже похуй, я был так пьян, и так перевозбудился. Это был лучший поцелуй в моей жизни. Я даже удивился: когда это Настя научилась так сладко стонать и так пиздато целоваться? Я покраснел. Несмотря на последствия которые были потом, это воспоминание было одним из моих любимых. Когда Миша не знал, что перед ним был я. Такая своеобразная игра на грани. Он снова протянул мне сок, я его допил. Он достал из кармана второй, открыл и сперва протянул мне. — Какая ирония, однако. В этом кабинете год назад мы отпиздили друг друга, а теперь… — я невольно облизнул губы, вспоминя. — А теперь? — Михаил снова подошел ко мне, чуть нагнулся. Его нос коснулся моей шеи. Мурашки. — А теперь… — я хотел договорить, но мысли прервались. — Миш, у меня щас встанет. — И? Твой стояк — моя проблема. Он, смеясь, потрепал меня по голове, чмокнул в висок и сел на стул неподалеку. Честно, я даже слегка расстроился. И это все? А как же довести меня до бешенства, приставая в кабинете? А как же наша игра, аля: «нет не трогай меня, нет Миша не здесь», а он, игнорируя, все равно бы лапал и брал меня? Жаль. Я подумал что он не стал продолжать из-за руки. С рукой по локоть в гипсе не разгуляешься. А может и да… Я немного расстроился. — Давай пока ты лепишь, повторим анатомию? — Миша достал из моего рюкзака тетрадь, куда я записывал лекции. — Боже, Ися, что за почерк? Как я должен это прочитать? — Не нравится — положи обратно. — Нет, не положу. Почерк твой, точь в точь как твой характер! — рассмеялся он. Я закончил работу, одновременно повторяя с Мишей мышцы спины и лопаток. Он задавал вопросы, я отвечал что запомнил. Доделав все, мы закрыли кабинет, отдали ключ на вахту и поехали домой. Я чувствовал досаду. Миша раньше был очень настойчивым, он же привык всегда получать чего хочет, разве нет? Я начал много думать об этом.