Скрытый резонанс

Глухие, ритмичные удары разносились по пустому тренировочному залу, полностью заглушая шум затяжного дождя за окном. Гермиона нарочно не зажигала свет — ей вполне хватало тусклого сияния уличных фонарей. Одинокие лучи прорезали полумрак и падали на тяжелую магловскую грушу, превращая ее в едва различимый силуэт. Удар. Справа. Удар. Слева. Жесткая ткань бинтов со зловещим, сухим хрустом впивалась в плотную набивку. В воздухе стоял густой запах старой пыли и канифоли. Гермиона выдохнула сквозь стиснутые зубы и вложила в очередной хук всю тяжесть своего бессилия. Она привыкла, что у любой загадки есть решение. Библиотеки, архивы, перекрестные ссылки — мир всегда поддавался логике, а хаос всегда можно было структурировать, если подобрать верную формулу. Но не в этот раз. Сейчас она имела дело не с загадкой, а с пустотой, которая поглощала факты быстрее, чем она успевала их фиксировать. — Ничего, — прохрипела Гермиона, чувствуя, как под влажной тканью начинают ныть разбитые костяшки. — Ни единого гребаного следа. Прямой удар заставил тяжелый снаряд качнуться по широкой дуге, но она мгновенно пресекла это движение встречным выпадом, жестко гася импульс и заставляя цепи замолчать. В наступившей тишине зала мысли снова вернулись к утру. Всему виной был визит Кассиуса, притащившего отчет из архива. Пожелтевшие, пахнущие сыростью и тленом страницы поначалу показались ей спасательным кругом. Гермиона мертвой хваткой вцепилась в это дело тридцатилетней давности, едва не задыхаясь от предвкушения — внутри, в самом низу живота, тогда робко затеплился крошечный, почти забытый огонек надежды. — Вот оно, — пульсировало в висках при виде хрупких протоколов. Но дневной выезд обернулся методичным уничтожением этой иллюзии. Очередной впустую потраченный день. Каждая теория, которую она бережно выстраивала по ночам, таяла, как сахар в кипятке, стоило ей столкнуться с реальностью. Сколько их уже было? Десятки? Сотни? Она выносила их на обсуждение, чертила схемы, сопоставляла фазы луны и магические токи, но смысла в этом не было — ровным счетом никакого. Она раз за разом натыкалась на оглушающую пустоту. Там, где должно быть преступление, зияла дыра. Ни отголоска чужой палочки, ни следов борьбы, ни малейшего нарушения охранных заклинаний. Пространство вокруг мест исчезновения было вычищено с такой хирургической точностью, что Гермиона позавидовала бы этому мастерству, не будь она по другую сторону баррикад. Если бы эта абсолютная «чистота» не пахла для неё расчетливым, убийственным равнодушием. Ярость, холодная и колючая, вспыхнула в груди с новой силой. Гермиона рванулась вперед, переходя на серию быстрых, неистовых ударов. Весь мир сузился до размеров этой груши, до ритмичного, глухого эха, которое болезненно отдавалось в самой черепной коробке. В полумраке она не видела своих рук — только чувствовала, как с каждым замахом пропитанные потом бинты всё глубже впиваются в содранную кожу. Она ведь знала о пропавших девушках больше, чем их собственные матери. Знала сорт их любимого чая, наклон букв в личных записках, потаенные фобии, доверенные лишь бумаге, и даже то, какую музыку они тихонько напевали, оставаясь в безопасном одиночестве. Гермиона буквально жила под их кожей, заучив наизусть каждую мелочь. Знала о них всё — и всё же не находила ответа на единственный главный вопрос. Удар. Где? Удар. Они… В какой-то момент ритм оборвался. Дыхание превратилось в клокочущий, свистящий хрип. Гермиона замахнулась для очередного мощного удара, но рука дрогнула, и она по инерции врезалась плечом в жесткую поверхность снаряда. Груша качнулась, увлекая ее за собой. Гермиона не стала отстраняться. Она крепко обхватила брезентовый цилиндр, словно единственную опору в рушащемся мире, и прижалась пылающей щекой к его равнодушной, прохладной поверхности. Оглушающая тишина зала тут же обрушилась на неё, тяжелая, как надгробная плита. «Лучшая ученица». «Золотая девочка». «Самый перспективный оперативник десятилетия». Все эти титулы сейчас казались ей издевкой. Вся её логика, вся хваленая эрудиция и вера в незыблемость законов мироздания разбились о стену, лишенную даже намека на дверной проем. — Пожалуйста, — прошептала она в темноту, и её голос сорвался, превратившись в едва различимый, надтреснутый всхлип. — Ну хоть что-нибудь… Она медленно разжала пальцы. Снаряд, издав едва слышный металлический стон цепей, качнулся напоследок и замер. Гермиона подняла ладони к лицу. Бинты на костяшках потемнели, пропитавшись грязью и кровью. Пульсирующая, острая боль в кистях оставалась единственным доказательством того, что она всё еще существует. Что она всё еще борется. В этом огромном, пустом зале, среди блуждающих теней и пыли, она чувствовала себя такой же невидимой, как те пять пропавших девушек. Разница была лишь в том, что Гермиона пока оставалась здесь — запертая в клетке собственного бессилия. Она медленно опустилась на колени прямо на ледяной пол. Холод мгновенно прошил ткань брюк, жадно впитывая остатки тепла. Гриффиндорская гордость выходила из неё вместе с потом, оставляя лишь пустую оболочку и чистый, дистиллированный страх: ей нужно было во что бы то ни стало найти их, ведь если она не сделает этого завтра, в чьем-то невидимом списке неизбежно появится шестая жертва. Спустя вечность Гермиона заставила себя подняться. Тело подчинялось неохотно, затекшие конечности казались чужими, а опустевшие коридоры Министерства проплывали мимо расфокусированным фантомом, пока она на автомате не дошла до площадки для аппарации. Перемещаться таким образом и в лучшие дни было сомнительным удовольствием. Но для измотанной Гермионы привычное ощущение протаскивания сквозь игольное ушко стало последней каплей, обернувшись изощренной пыткой. Едва материализовавшись в темном переулке, она сильно пошатнулась и, чтобы не упасть, выбросила руку вперед, опираясь о склизкую кирпичную стену. Лондон встретил ее сыростью и глухим равнодушием. Ноябрьский ветер бесцеремонно забрался под пальто, заставив конвульсивно вздрогнуть. В этот же миг в конце улицы мелькнула тень — прохожий в надвинутой на глаза кепке. В другое время Гермиона не обратила бы на него внимания, но сейчас паранойя, вскормленная долгими месяцами бессилия, вспыхнула в мозгу красным сигналом. Пальцы мгновенно сжали древко палочки. Кто он? Почему идет так медленно? Она не сводила с незнакомца глаз, пока фигура не скрылась за поворотом, но даже тогда сердце готово было выпрыгнуть из груди. Добравшись до двери своей квартиры, она замерла, пытаясь совладать с нарастающей тревогой. Разум подсказывал, что охранные заклятия не взломаны — она бы почувствовала это еще на расстоянии, — но логика больше не была ее союзницей. Действуя на одном инстинкте, она трижды проверила диагностические чары, шепча заклинания пересохшими губами, и лишь когда защитный контур в третий раз отозвался привычным, мягким теплом, решилась отпереть замок. Внутри ее встретила давящая, почти осязаемая тишина, в чьем оглушительном безмолвии маятник настенных часов превратился в метроном инквизитора — он безжалостно отсчитывал время до шестого исчезновения, и каждый удар резонировал прямо в её висках. Не выдержав этого давления, она щелкнула выключателем, и старый торшер в углу неохотно ожил, сузив мир до тусклого пятна света. Всё, что находилось за пределами этого бледного круга, тонуло в вязком, липком полумраке, скрывавшем книжные полки и застоявшийся воздух, пропитанный запахом сушеного шалфея и едким, почти дегтярным ароматом крепкого кофе. За последние месяцы эти запахи, когда-то уютные, стали тошнотворными: они въелись в одежду и кожу, напоминая о бесконечном беге на месте, где кофе больше не бодрил, а лишь заставлял сердце колотиться в бешеном ритме, служа единственным топливом, на котором Гермиона умудрялась дотягивать до рассвета. Пытаясь сбежать от удушливой атмосферы комнаты, она прошла на кухню, сбросив ботинки, но так и не сняв тяжелого пальто. Руки всё еще дрожали — то ли от перенапряжения после тренировки, то ли от ледяной пустоты, разлившейся где-то под ребрами. Остановившись у раковины, Гермиона принялась разматывать бинты. Ткань, пропитанная сукровицей и потом, успела намертво присохнуть к содранной коже, так что каждый оборот ленты отзывался нестерпимой болью. Но она действовала медленно, с каким-то мазохистским упорством: когда нити застревали в запекшейся крови, она не пыталась их размочить, а просто дергала. Резкие вспышки боли вынуждали мышцы судорожно сжиматься, но это было именно то, в чем она нуждалась — понятное, измеримое страдание, подчиняющееся простой человеческой физиологии. Чтобы смыть кровь, Гермиона ударила по рычагу крана, и ледяная вода с шумом хлынула на обожженные кисти. Сжав челюсти до хруста, она прерывисто зашипела сквозь плотно сомкнутые губы. Поток в раковине окрасился в нежно-розовый цвет, унося в слив остатки её недавней ярости. Костяшки горели огнем, кожа вокруг них пульсировала и надувалась багровыми пятнами, но физическая боль была почти благословением. На несколько секунд она стала громче, чем оглушающее безмолвие зашедшего в тупик расследования. Она отвлекала от мыслей, которые, словно стервятники, кружили над её сознанием, выжидая момента, когда она окончательно сдастся. Наконец она перекрыла воду. Под резким, мертвенным светом люминесцентной лампы Гермиона швырнула грязные бурые ленты прямо на кухонный остров и посмотрела на свои руки. Очищенные от крови, они выглядели жалкими. Пальцы мелко дрожали, и она никак не могла это остановить. Она переступила с ноги на ногу, и ледяной холод плитки въедливо укусил сквозь тонкую ткань носков, скручивая мышцы голеней частой судорогой. У неё не оставалось сил даже на простое согревающее заклинание. Палочка казалась неподъемной, а любая попытка прибегнуть к магии ради собственного комфорта выглядела кощунством на фоне расследования, которое уже превратило эту кухню в монумент её собственной обсессии. Вместо чистой посуды на сушилке громоздились стопки тяжелых справочников по арифмантике, а обеденный стол-остров тонул под ворохом пергаментов, исписанных стремительным, ставшим почти нечитаемым почерком. Отодвинув локтем пустую упаковку от сэндвича, чтобы освободить крошечный пятачок пространства, Гермиона замерла, уставившись в темное окно справа от себя. Там, на фоне огней ночного Лондона, стекло отчетливо возвращало бледную тень её собственного отражения. Изможденное лицо, дикие, воспаленные глаза и эта проклятая, непрекращающаяся дрожь в пальцах — она казалась себе привидением, которое по ошибке забрело в мир живых и теперь не может отыскать дорогу обратно. Каждая вещь на кухне, от брошенной в раковине ложки до монотонно гудящего за спиной холодильника, словно упрекала её. Старенький «Бош» вообще работал на честном слове. Гермионе стоило огромных трудов наложить на него экранирующие чары, чтобы мотор не сгорел от пульсации домашних защитных заклинаний, но она упрямо цеплялась за эту маггловскую бытовую привычку. Все эти мелочи кричали о том, что она всё еще здесь, в относительном тепле и безопасности, в то время как пять похищенных девушек находились... где? Гермиона отвернулась от черного стекла. Тяжелый выдох сотряс ее плечи. Единое пространство комнаты тонуло в густом полумраке, и лишь в углу гостиной тускло горел одинокий торшер. В его бледном сиянии отчетливо проступили контуры огромной пробковой доски со снимками пропавших девушек. Издалека эти фотографии казались Гермионе зловещими черными дырами, но даже отсюда она помнила их застывшие улыбки. Месяцами она пыталась нащупать закономерность — связать их последний триумфальный выход на сцену с последующим оглушительным безмолвием. Её разум работал на износ. Мысли безостановочно складывали разрозненные факты в сложные узоры, прокручивая в памяти обрывки чьих-то воспоминаний, полустёртые записи в дневниках и зернистые колдофото на стенах клубов. Всё это медленно обретало смутные, едва уловимые очертания. Но сколько бы она ни тасовала призрачные фрагменты, единая картина упорно не желала складываться. Одержимая этим бессилием, Гермиона подошла ближе, подолгу задерживая взгляд на каждом запечатленном лице. Эти девушки давно стали её личным наваждением. Первой на нее смотрела Эбигейл — флейтистка с огромными, испуганными глазами и вечно растрепанными светлыми волосами. Дома у неё осталась старая хромая сиамская кошка, которая во время допроса в Министерстве исцарапала Гермионе все ладони, словно обвиняя в том, что та не вернула хозяйку. Глядя на снимок, она до сих пор отчетливо помнила въедливый запах дешевого табака и жасмина, исходивший от оставленного шарфа Эбигейл. Этот аромат настолько глубоко въелся в её память, что казался осязаемым даже здесь, в удушливой полутьме квартиры. Следующей шла Эмма — виолончелистка, самая старшая и отрешенная из всех пяти жертв. Её убитый горем муж на допросе лишь безмолвно качал головой, до белых костяшек сжимая в пальцах стакан с водой, словно ледяное стекло могло заглушить его боль. «Она никогда не опаздывала, — глухо, механически повторял он тогда, уставившись в одну точку. — Понимаете? Вообще никогда. У неё вся жизнь была расписана по минутам, по секундам... Как этот чёртов метроном, который она заводила перед каждой репетицией». И теперь этот сухой, деревянный стук чужого метронома неотступно преследовал саму Гермиону. Он безжалостно отсчитывал секунды затянувшегося безмолвия — до тех пор, пока живой человек в её официальных отчетах окончательно не превращался в сухую статистическую цифру. Подчиняясь этому бездушному ритму в отчетах, на доске блекли силуэты еще двоих — вокалистки с невероятно низким, бархатным голосом и совсем юной альтистки. Последняя только-только начинала свою карьеру, отчего её сияющая улыбка казалась слишком живой, почти кощунственной на фоне сурового министерского штампа «Розыск». И наконец, замыкая этот трагичный ряд, на нее смотрела Селина — та самая, по чьему ускользающему следу Гермиона отчаянно шла последние дни, и чей невидимый призрак теперь стоял за её плечом чаще остальных. На зернистом колдофото девушка мимолетным жестом поправляла выбившийся локон, но в её застывшем лице уже тогда читалась почти болезненная, пугающая сосредоточенность. Гермиона до сих пор отчетливо слышала дрожащий, прерывающийся голос её матери, со слезами рассказывавшей о том, как трепетно дочь берегла свой редкий дар: «Она ведь их почти никогда не снимала, мисс Грейнджер. Эти тонкие шелковые перчатки. Даже когда на улице стояла удушающая жара, представляете? Всё повторяла, что руки пианистки — это слишком хрупкий инструмент, который нельзя подставлять под удар. Тряслась буквально над каждой мелкой ссадиной». Этот чужой, бережно хранимый страх увлек Гермиону обратно, в глубины привычного интеллектуального лабиринта. Она бродила по нему извилистыми кругами, раз за разом натыкаясь на одни и те же глухие тупики. Её измученный разум принимался препарировать химический состав грима, найденного в пустой гримерке, а затем безнадежно возвращался к показаниям бармена, который клятвенно уверял, что в ту ночь не видел ничего странного. Вся эта ментальная ловушка была выстроена из ложных зацепок, искусного притворства и чьей-то расчетливой лжи. Гермиона отчаянно пыталась прогнать разрозненные данные сквозь строгую математическую теорию триангуляции, надеясь, что сухая арифмантика проложит путь сквозь плотный туман чар. Но каждый раз неизбежно оказывалась в исходной точке. Стены западни оставались слишком гладкими и холодными, не оставляя ей ни единого шанса за что-то ухватиться. Отрешаясь от бесплодных мыслей, она устало прижала чистые тыльные стороны запястий к горящим вискам, силясь прийти в себя, и случайно задела край пришпиленного снимка Селины. Её пальцы на мгновение замерли. Затем бережно, словно боясь причинить физическую боль глянцевой бумаге, она водворила портрет на место, осторожно разглаживая замятый угол. Нехотя, поддавшись глухой механической усталости, она перевела взгляд на темный зев камина. Взмах палочки вышел ленивым, лишенным привычной искры, но пламя послушно занялось, лихорадочно лизнув сухие поленья. Опустившись прямо на жесткий коврик, Гермиона попыталась согреться, однако это яростное тепло лишь обжигало кожу, так и не проникая вглубь замерзшего тела. Пляшущие блики огня на стенах совсем не походили на легкий танец — в полумраке гостиной они напоминали предсмертные конвульсии. Знакомые лица друзей в деревянных рамках словно застыли. Их привычные улыбки казались бесконечно чужими, а приветливые взмахи рук — механическими и бессмысленными. В этом замкнутом мире, где за три месяца поисков не появилось ни одной живой зацепки, Гермиона начала искренне сомневаться в существовании реальности за пределами своего герметичного склепа. Здесь всё до потолка было завалено свидетельствами чужого, невыносимого горя. Наконец она отвернулась от портретов, ища спасения в привычном книжном хаосе. Стены гостиной практически исчезли за массивными дубовыми стеллажами, чьи полки ощутимо прогибались под весом древних фолиантов. Книги были повсюду. Они высились шаткими башнями у ножек мебели, захватывали подоконники и служили импровизированными подставками для оплывших огарков свечей. Фокус внимания сместился на один из ровных рядов. Там, в узком зазоре между тяжеловесным «Расширенным курсом арифмантики» и справочником по древним рунам, стояла потрёпанная научно-популярная энциклопедия по физике. Нахлынувшие воспоминания унесли её в родительский дом. Отпуск несколько лет назад, тихий сад, жужжание шмелей и журнал, оставленный отцом на кофейном столике. Статья о маггловской системе глобального позиционирования — GPS — тогда показалась ей откровением. Пока магический мир веками культивировал интуитивную навигацию и капризные чары поиска, магглы подчинили себе само пространство с помощью строгой математики и сигналов. Для неё это стало вызовом. Интеллектуальный азарт и упрямая привычка докапываться до сути не позволяли оставить такую красивую идею без внимания. Гермиона принялась переводить принципы работы спутников на язык магии прямо в старой школьной тетради. Радиоволны она заменила вибрациями естественных магнитных полей Земли, а космические аппараты — стационарными узлами силы, которые веками дремали в недрах Британии. Чтобы система была управляемой и регулируемой, требовалась филигранная настройка частот. В её теории всё получалось изящным, безупречно логичным и до обидного простым. Грейнджер искренне не понимала, почему до неё до этого никто не додумался. Но чиновники из Департамента правопорядка не любили прогресс. Она до сих пор помнила надутое, розовое лицо одного из начальников, смотревшего на неё с бесконечным снисхождением. Её проект «Магической Триангуляции» тогда назвали любопытным, но излишне... маггловским. — Зачем нам ваши вычисления, мисс Грейнджер, если у нас есть проверенная веками каминная сеть и старые добрые компасы? — этот голос до сих пор звучал в её голове как издевательство. Ей не выделили ни бюджета, ни команды, ни даже официального статуса исследователя. Проект похоронили под грудой бумаг в архивах. Но она, стиснув зубы, продолжала дорабатывать его по ночам на чистом энтузиазме, черпая силы в своей одержимости порядком. Гермиона верила: если магию можно измерить, её можно и подчинить, заставив служить закону, а не хаосу. Усталость навалилась не мягкой дремотой, а свинцовой тяжестью в суставах и режущим жжением в глазах, будто под веки насыпали битого стекла. Гермиона зажмурилась всего на мгновение, но в этой мимолетной темноте снова услышала настенные часы. Тик-так. Тик-так. Минуты тянулись, как вязкая смола. Резкий треск качнувшегося в камине полена вынудил её вздрогнуть и с трудом разомкнуть веки. Гермиона посмотрела на свои руки. Кожа стала бледной, почти прозрачной. Вены просвечивали сквозь неё, как тонкие нити на старой карте, а кончики пальцев подрагивали от перенапряжения, словно оголенные провода. Ей казалось, что она и сама превращается в бледную тень из чьей-то страшной истории. Самое обидное, что именно сейчас, когда у неё почти не осталось сил, её наработки наконец-то вытащили из стола. Потребовалось всё влияние Гарри, возглавившего Аврорат, чтобы запустить проект хотя бы в режиме полулегальной «бета-версии». Но в каком виде? Куцый радиус действия, строжайшая секретность от высшего руководства Министерства и постоянные ошибки в расчетах из-за отсутствия точных физических инструментов калибровки. Гермиона посмотрела на фотографии девушек, чувствуя, как внутри всё выгорает от осознания собственной правоты. Если бы её проект одобрили тогда, когда она впервые принесла его в Департамент, сейчас на этой доске не было бы пяти лиц. Каждая из них оставалась бы не призраком, а стабильным арифмантическим импульсом на её координатной сетке. Гермиона локализовала бы любую пространственную аномалию в долю секунды, вычислила вектор аппарации и вскрыла логово похитителя с математической неизбежностью. Магия должна была стать щитом, но из-за чужой косности она оставалась лишь бессильным свидетелем. Ей наконец-то дали ключи, но лишь теперь, когда замок уже безнадежно заржавел, а дверь заперли с той стороны. Бессильная злость требовала выхода, но вместо крика Гермиона ощутила лишь глухую, сосущую пустоту под ребрами. Нащупав на столике шуршащий бумажный кулёк, она выудила оттуда последнюю горсть сладостей. Это была её старая привычка еще со времен подготовки к ЖАБА. Когда разум работал на пределе, Гермиона скармливала себе сахар горстями. Так она пыталась обмануть изнурённое тело и выжать из него ещё час украденного у ночи времени. — Одна девушка в три недели, — прошептала Гермиона, отправляя в рот черничную мармеладку. Промозглый сквозняк из темноты гостиной пробирался под пальто, заставляя её вздрогнуть. Она сильнее прижалась спиной к выступу камина и обхватила колени руками, но даже яростное тепло огня не спасало от внутреннего озноба. В этой зыбкой тишине мысли крутились без пауз. Мелкие, прежде казавшиеся незначительными детали вдруг начали обретать новую форму. Ещё мгновение — и ответ будет найден, нужно лишь поймать эту ускользающую нить. Боясь спугнуть интуитивный прорыв, Гермиона закрыла глаза и представила Селину — пятую, последнюю из исчезнувших девушек. Аккуратная пианистка с нотами под мышкой, сдержанная улыбка, тихая фигура в шумном мире джаза. Что связывало её с остальными? Какая невидимая сила выдергивала этих женщин со сцены, обрывая их музыку на полувздохе? Пальцы привычно нырнули в бумажный кулёк за новой порцией сладкого допинга, но встретили лишь пустое дно. Этот ничтожный, нелепый сбой подействовал как пощёчина. Озарение, бывшее так близко, сорвалось и растворилось в темноте. Вспыхнув от злости, Гермиона резко поднялась с коврика и бросилась обратно к кухонному острову. Она принялась шарить ладонями по заваленному пергаментами столу, слепо перебирая бумаги, пока не наткнулась на пустую крафтовую упаковку. Черт. Поддавшись глухому раздражению, она начала вываливать на пол содержимое кухонных ящиков в поисках сладостей. Ей жизненно необходим был этот сахар, чтобы расшевелить изнурённые мысли. Наконец, выудив из глубин навесного шкафчика забытую пачку лимонных долек, она сорвала обёртку. Отправив кислую конфету в рот, Гермиона глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. В голове упрямо крутились рассадка музыканток, расписание выступлений, закулисные маршруты — всё то, что она успела изучить до мельчайших подробностей. Где риски? Где возможности? Она пыталась найти хоть малейшую брешь в этой схеме, но вместо ответов снова упиралась в глухую стену, возведенную чьим-то расчетливым разумом. Лимонная кислота обожгла язык, но ожидаемого прояснения не случилось. Напротив, в висках застучало с новой силой, вытесняя всякую возможность здраво мыслить. Она была на грани. Еще шаг, и сознание просто выключится, оставив её прямо здесь, посреди кухни, беззащитную перед собственными кошмарами. Превозмогая головокружение, она на чистом автомате двинулась вглубь гостиной. Проходя мимо своего массивного рабочего стола, стоявшего в углу под пробковой доской, она протянула руку и активировала один из главных узлов системы. Небольшая медная сфера, исписанная рунами, должна была мягко светиться, указывая на стабильность арифмантического контура. Но вместо этого прибор лишь коротко и болезненно мигал. Искажение координатной сетки было слишком велико. Ей отчаянно не хватало мощности маяков, которые Министерство так и не позволило установить в ключевых точках Лондона. Каждый раз, когда Гермиона вводила данные о последней пропавшей, сложная арифмантическая матрица заходила в тупик. Её собственное детище, её гордость, теперь казалось ей немым упреком. Она была гением, создавшим инструмент будущего, но застряла в настоящем, где ей приходилось искать людей почти вслепую, полагаясь лишь на интуицию. Прогресс, который она так лелеяла, оставался скован ведомственными запретами. — К черту! — сорвалось с губ вместе с надломленным выдохом. Она больше не могла на это смотреть. Шатаясь, Гермиона дошла до ванной. Стерильный свет кафеля больно ударил по воспаленным глазам. Она распахнула дверцу зеркального шкафчика, и среди десятков аптечных пузырьков сразу выхватила флакон из темного стекла. «Сон без сновидений». Она отдавала себе отчёт в том, что злоупотреблять зельем опасно, что это лишь временная иллюзия покоя, а не решение. Всё её существо протестовало. Каждая клеточка мозга требовала вернуться к рабочему столу и в сотый раз вгрызться в отчеты Фоули в надежде отыскать упущенную мелочь. Но рука, словно не слушаясь хозяйку, уже откупорила пробку. — Плевать, — прохрипела она в зеркало. Гермиона сделала глоток. Горькая, вязкая жидкость мгновенно начала свое действие, разливаясь по телу мертвенным оцепенением. Сил едва хватило, чтобы доползти до спани и рухнуть на кровать прямо в тяжелом уличном пальто. Ответов не было. Преступник оставался безликой тенью, а холодный ноябрьский дождь продолжал смывать следы, которых никогда не существовало. Гермиона провалилась в тяжелую, искусственную темноту. Последним, что она почувствовала, был въедливый вкус лимона и отчетливое, ледяное понимание своего полного, абсолютного поражения.