Жёнушка

I.

      Иллуги стоит, скромно сцепив перед собой руки, и изо всех сил пытается изображать безразличие к происходящему, хотя на деле ему очень, очень,                   очень       страшно.       Иллуги потряхивает. Он едва чувствует свои руки.       Безликие люди в чёрном — нет, они не люди — ходят вдоль ряда девушек и юношей, в котором стоит Иллуги, заглядывают в их лица, отбирают по бог знает каким критериям. Иллуги, уставший стоять прямо, смещает вес на левую ногу.       Здесь несколько больших окон, но за стеклом — серые тучи, света мало. Вдобавок комната тёмная: паркет выложен из темного дерева, на стенах — тёмно-коричневые бархатные обои. Стены давят. В этой огромной комнате без мебели Иллуги чувствует себя совсем крошечным. Куколкой.       Его и нарядили, как куклу. Всë такое красивое и тонкое. Шёлковая рубашка кажется ему, привыкшему носить домотканую рубаху, ужасно неприятной, прозрачной, оголяющей.       Отвратительное ощущение уязвимости.       Брюки, подчёркивающие его бёдра.       Нелюдь в чёрном подходит к нему. Нелюдь потому, что у него длинные уши и яркие глаза цвета молодой травы.       Всем известно, что альвы имеют длинные уши и яркие глаза. Их достаточно легко вычленить в толпе, поскольку они обычно не скрывают своего облика.       Ужасные горделивые существа, стоящие выше обычных людей. Простых смертных. Глупеньких человечешек.       Его подбородок сжимают, крутят голову туда-сюда. Иллуги прикрывает глаза, задержав дыхание.       — Открой рот.       Иллуги послушно открывает рот. Палец в перчатке лезет внутрь, ощупывает десна и зубы. Иллуги почти давится пальцем, но терпит.       В чëм-то удостоверившись, проверяющий отпускает его лицо, черкает в записной книжке и переходит к стоящей рядом с Иллуги девушке.       Иллуги очень надеется, что он «бракованный».       Это смотрины. Какой-то богатый альв выбирает себе спутника жизни среди людей. Насколько Иллуги знает, альву достаточно подать правительству бумагу с прошением, затем в каждый регион поступает заявление, чтобы были выбраны молодые люди и отправлены на смотрины. Там уже выбирают наиболее подходящих кандидатов, а остальных отправляют домой.       Это ярмарка. Выбери лучший скот.       Иллуги хочет домой. Он не хочет жениться на заносчивом аристократе.       Иллуги тоскливо оглядывает комнату и своих товарищей по несчастью. Все блеклые и осунувшееся, испуганные и встревоженные. Какая-то девушка начинает истерично рыдать, и её вышвыривают за тяжёлые двустворчатые двери.       Иллуги очень надеется, что он «бракованный».

II.

      Это какая-то шутка.       Их остаётся всего десять человек — из сотни. У Иллуги дёргается правый глаз.       Чëрт возьми.       Похоже, альву нужны не невесты, потому что все десять человек пола мужского. Сам альв, кстати, не появляется. Иллуги думал, что он придёт лично выбирать из остатков.       Видимо, он выше того, чтобы якшаться с простым людом.       Их выводят из тёмной комнаты в коридор, освещённый газовыми рожками. Свет мертвенно-жёлтый, болезненный, тусклый, Иллуги едва что-то видит. Он идёт предпоследним в цепочке, и перед ним — парень с перебитым носом, который всю дорогу шепчет: «Господи, Господи, Господи».       Здесь Господь не слышит молитв.       Бог покинул это место.       Коридор петляет. Стены здесь обиты чем-то мягким, тёмно-бордовым. Иллуги проводит по ним ладонью — ткань под пальцами оказывается влажной. Он отнимает руку. На подушечках остаётся липкий след.       Он старается не думать о том, чем пропитаны обои.       Дверь в конце коридора низкая, приземистая, словно вход в склеп. Их по одному заводят внутрь.       Иллуги — восьмой.       Он переступает порог и оказывается в комнате без окон. Вместо стен — тяжёлые шторы. В центре — кресло. Огромное, чёрное, с высокой спинкой, похожей на трон. В кресле кто-то сидит.       Иллуги не сразу решается поднять глаза.       — Подойди, — голос мягкий, вкрадчивый, как бархат по обнажённой коже.       Иллуги делает шаг. Второй. Третий. Замирает испуганным мышонком.       Сейчас гадюка откроет пасть и поглотит его.       Холодная бледная рука касается его щеки. Его трогает мертвец.       Иллуги задыхается.       Белый тонкий палец оглаживает его скулу, подбородок, со вкусом щипает его за щеку, раздвигает плюш красных губ.       — Прелесть какая…       Иллуги хочется сглотнуть слюну, но ему слишком страшно.       — Как тебя зовут, м-м?       — Иллуги, — шепчет он и торопливо добавляет на выдохе: — господин.       Иллуги не видит лица альва, ведь его голову давит, давит вниз, он не имеет права смотреть на него, но — он знает: альв улыбается.       Иллуги думает о том, как быстро бежали несколько человек, которых вышвырнули из первой комнаты. Как охранники — эти безликие тени — догоняли их в коридоре. Иллуги слышал звук — влажный и очень короткий.       Он не хочет знать, что с ними произошло.       — Следующий.       Дверь открывается. Чья-то рука в чёрной перчатке хватает Иллуги за плечо и выталкивает в коридор.       Мимо проходит тот самый парень с перебитым носом. Их взгляды встречаются на секунду. У парня глаза мокрые и бешеные.       Иллуги отводят в сторону и велят ждать вердикта.       Он прислоняется спиной к холодной, влажной стене, закрывает глаза.       Лишь бы не он, лишь бы не он.       Иллуги очень надеется, что он «бракованный», что он прошёл во вторую комнату по ошибке.

III.

      На него одевают белую рубашку в рюшах. Завязывают бордовую ленточку в бантик, как на собачке.       На него одевают туфли на достаточно высоком каблуке. Иллуги шатается.       Его берут за подбородок и красят его ресницы тушью, красят его губы вишнёвого цвета помадой, засыпают его щеки пудрой.       На его голову накидывают плотную, едва просвечивающую бордовую вуаль, расшитую кружевом и розами. Иллуги почти ничего не видит.       Ему замысловато связывают за спиной руки. Весьма эротично, если не учитывать происходящее.       Сейчас он больше похож на куклу или вишнёвый пирог, чем на человека.       Иллуги уже почти ни о чëм не думает. Страх ушёл, волнение тоже. Осталось только странное, тупое спокойствие.       Его куда-то ведут.       Из-за вуали Иллуги едва видит, что под ногами, и он несколько раз спотыкается на лестнице. Высокие каблуки скользят по каменным плитам. Руки за спиной связаны туго — пальцы давно затекли и превратились в чужие, ненужные придатки. В какой-то момент его просто начинают тащить, держа за локти.       Мир размыт. Иллуги видит своё окружение, как сквозь плёнку крови, и чувствует под ногами то паркет, то ковёр, то холодный камень. Каблук то и дело подворачивается.       Шаги. Много шагов. Коридор сменяется другим коридором. Свет становится теплее, золотистее. Здесь пахнет не сыростью, а воском и сухими цветами, а хотя нет, Иллуги ошибается, это духи и табак.       Звучит музыка. Иллуги слышал нечто подобное в детстве. Тогда рядом с лавкой его отца жил вполне зажиточный купец, и тот любил устраивать балы, и на них звучало нечто подобное.       …Интересно, как там его отец? Старику заплатят много, потому что Иллуги буквально купили. Сделка без выбора.       Иллуги так жаль, что он не «бракованный».       Он хочет домой, в пыльную лавку папаши, полную всякого хлама, а не слышать светские беседы и звон хрусталя.       Он видит больше света, чем за всё время ходьбы. Стук по дереву. Всё стихает.       Его подпихивают в спину, и он, на едва гнущихся ногах, ковыляет вперёд наугад.       — Ах, — его поддерживает прохладная рука, когда он снова едва не спотыкается. — Осторожнее.       Какой приятный голос. Иллуги припоминает голос альва из второй комнаты. Наверное, это всё-таки одна и та же персона.       Прохладная рука проводит его вперёд.       Шорохи. Шепотки. Откуда-то раздаётся зычно:       — Мы все, в этот знаменательный день, здесь собрались, чтобы увидеть, как наш собрат скрепляет себя узами брака со смертным…       Альвы ликуют. Иллуги с трудом сглатывает. Во рту сухо и мерзко.       Хочется пить.       Все звуки сливаются в какофонию, в бессмысленный гам. Речь читается, речь заканчивается, его будущий супруг что-то говорит, и всë заливается одобрительным гулом. Вуаль срывается, но Иллуги не успевает ничего рассмотреть. Его лицо властно обхватывают холодные ладони, и его       целуют.       Альвы ликуют.       Горячий и мокрый язык дразнит его небо и зубы, лезет чуть ли не в глотку. Иллуги слабо мычит, пытаясь отпрянуть, но его держат крепко.       И начинается пир.

IV.

      Здесь нет человеческой еды — по крайней мере, Иллуги может судить об этом, украдкой взглянув на длинные столы.       Он даже не может поднять головы и оглядеться. Неведомая сила заставляет его смотреть на свои скромно сложенные руки.       Возможно, нежелательно, чтобы новоиспечённая жена на какого-то смотрела.       Жена. Это так глупо и унизительно. Почему-то альвы зовут своих супругов жёнами, даже если это мужчина.       Все блюда завалены цветами и странными фруктами.       Его супруг сидит рядом с ним — точнее, Иллуги сидит подле него. Он предлагает Иллуги бокал с чем-то похожим на вино, но Иллуги качает головой.       Он боится это пить. Ему в целом не по себе.       — Пей, — голос альва звучит тихо, но в нём сквозит что-то стальное, что-то требующее подчинения.       Иллуги мотает головой. Он чувствует, как взгляды альвов — десятки жёлтых, зелёных, голубых глаз — впиваются в него со всех сторон.       Он центр внимания, и это непривычное внимание его душит.       — Я… не пью, — едва слышно бормочет он.       Его супруг наклоняется к самому уху. Иллуги чувствует его прохладное дыхание.       — Придётся, — шепчет альв. — Потому что сейчас ты — моё лицо. Если ты откажешься, все подумают, что я не могу управиться с жалким человеком, а это — позор мне и всему моему роду. Будь паинькой и делай, что тебе говорят, хорошо?       Иллуги пытается сглотнуть ком в горле, но не получается.       — Я…       — Пей, — уже громче, с лёгкой улыбкой, обращённой к гостям. — За наше счастье.       Кто-то из-за стола поднимает бокал. Альвы вторят. Звон хрусталя режет слух.       Альв прижимает бокал к губам Иллуги, ведь его руки всë ещё связаны, и Иллуги смотрит в тёмно-рубиновую, почти чёрную жидкость, делает глоток.       Жидкость обжигает горло, но вкус странный — не как у вина, которое он пробовал в праздники дома.       Это не вино. Вино не такое сладкое и не такое густое.       — Вкусно? — спрашивает альв, и в его голосе Иллуги слышит лёгкую насмешку.       Он кивает, не поднимая глаз, глотает, хотя с большим удовольствием выплюнул бы жидкость обратно в бокал.       По телу разливается тепло, и комната начинает плыть, меняться, деформироваться, и Иллуги не совсем понимает, что происходит и почему высокий свод потолка так внезапно накренился.       — Что… — шепчет Иллуги.       — Успокойся, — альв кладёт руку ему на затылок. — Это просто альвийское вино. Вас, людей, оно слегка… одурманивает. Расслабься.       Иллуги чувствует, как мышцы обмякают. Страх отступает — нет, исчезает под ватным слоем, под толщей воды. Иллуги уже не может думать и, похоже, перестаёт осознавать происходящее.       Музыка играет. Кто-то встаёт, чтобы произнести тост.       В какой-то момент Иллуги думает об отце. Жаль, он его больше никогда не увидит.       Как его старик будет жить один?       Пир тянется бесконечно.       Блюда сменяются блюдами. Вино подливают снова и снова. Иллуги не пьёт больше: супруг не даёт.       Его супруг разговаривает с соседом слева, смеётся над чем-то, и Иллуги совсем не понимает слов.       Конечно. Иллуги же не знает альвийский.       Его рука лежит на спинке стула Иллуги, почти обнимает его за плечи. Холодные пальцы иногда касаются шеи — нежно, почти ласково, — и от этих прикосновений кожа Иллуги покрывается мурашками, и он иногда дëргается.       Часть гостей уходит танцевать. Иллуги думал, что они тоже будут танцевать, но супруг его не ведёт.       На них кидают довольно неодобрительные взгляды.

V.

      Пир ещё не кончился, но Иллуги уже не сидит за столом. Чьи-то руки — те же безликие слуги в чёрном — подхватывают его под локти, когда он начинает клевать носом. Голова тяжёлая, как чугунный котёл.       Хочется полежать.       — Его милость приказала проводить вас в спальню, — шепчет кто-то на ухо бесцветным голосом.       Смутное беспокойство шевелится внутри Иллуги, и он, кажется, трезвеет.       Это будет первая брачная ночь.       Его ведут через анфиладу комнат — мимо гостиных, мимо портретов на стенах, мимо высоких окон, за которыми чернеет ночь.       Ноги гудят. Иллуги клонит, клонит в сон и вместе с тем он пытается оставаться начеку.       В конце коридора виднеется тяжёлая, резная дверь. Один из слуг отворяет её, и Иллуги вталкивают внутрь.       Спальня огромна, даже больше, наверное, той комнаты, где были смотрины. Кровать под балдахином — тёмное дерево, бордовый бархат, высокие столбики. На окнах — плотные шторы. В углу — камин, но он не зажжён. Холодно.       Иллуги валят на кровать. Он лежит на животе, уткнувшись носом в мягкое покрывало, проваливаясь в матрас. Довольно уязвимая и унизительная поза.       Кружевная бордовая вуаль разметалась по подушкам.       Тупая боль в плечах. Иллуги слабо шевелится. Камин разжигается жарче и ярче: кто-то из слуг шурудит угли.       Хлопает дверь. Слуги уходят, и вместо них приходит его супруг.       Иллуги прикрывает глаза, готовясь к худшему, и заставляет дышать себя глубже. Сердце колотится как сумасшедшее.       Матрас рядом с ним прогибается под чужим весом. Прохладная рука нежно касается узлов и       перерезает верёвки.       Иллуги распахивает глаза в недоумении и тревоге.       …Он не ожидал такого акта милосердия.       Альв освобождает его от пут и вздыхает над ним.       — Варварство, да… Увы, ничего сделать нельзя. Таковы традиции. Невеста — и жена в первую брачную ночь — должна быть связана… Знак подчинения мужу, так сказать.       Иллуги не понимает.

Иллуги не понимает.

Иллуги не понимает.

      В чëм смысл? Нет, он знает, что альвы — довольно консервативны, живут по каким-то своим обычаям, своим правилам. Насколько Иллуги знает, человеческая еда считается у альвов «грязной». Ещё они не молятся Богу и не постятся, но это очевидно, они достаточно далёкие от Бога существа.       Воспитываются, знакомятся, ухаживают за избранниками, женятся, разводятся, хоронят — всë по-другому, всë лишь бы не было как у людей.       Иллуги осторожно, робко, не веряя, вытягивает затекшие руки вдоль тела.       — Я могу размять тебя, хочешь?       — …не надо, — бормочет Иллуги.       Прохладная рука осторожно касается его спины и слегка его гладит. Что за странные нежности? Они раззадоривают беспокойство Иллуги ещё больше.       — Я могу попросить тебя об одном маленьком одолжении?       Каком? Иллуги осторожно приподнимается на кровати, отчасти ожидая, что его пришпилят обратно, но, к его удивлению, альв подаёт ему руку и помогает сесть прямо.       Впервые Иллуги может его как следует рассмотреть.       …       Какие у него яркие глаза.       Взгляд сразу цепляется за них; они приковывают внимание, и Иллуги видит янтарь и тягучий липовый мёд, и Иллуги видит бескрайние поля пшеницы и луга бесчисленных одуванчиков, и Иллуги видит расплавленное золото и пышные подсолнухи, и Иллуги видит       солнце.       Взгляд проницательного и очень умного человека, способный становится и тёплым и нежным, и суровым и колючим.       Он бледен и высок; по крайней мере, Иллуги может судить об этом из того, что в положении сидя он немного выше. С умом нанесённая косметика, скрывающая некоторые несовершенства остроскуластого лица и подчёркивающая все его прелести от очаровательного изгиба губ до самой приятной овальной формы.       Длинные волосы собраны в пышный высокий хвост, и несколько выбившихся прядей свободно свисают вниз, и из-за них выбиваются длинные, остроконечные уши.       Конечно, это очевидно. Он же альв.       Иллуги даже не особо смущает, что он откровенно пялится. Возможно, он всë ещё пьян, хотя дурман немного сошёл.       — …что сделать?       — Нужна твоя кровь.       Он вампир или что? Иллуги читал старые книжки о кровососущих созданиях, когда был маленьким. Правда, он никогда не слышал о том, чтобы альвы были вампирами, но всë же у него есть некоторые сомнения.       Альв вздыхает и трет переносицу.       — Утром я должен буду показать окровавленную простынь, якобы я лишил тебя невинности, что я делать не собираюсь. Нужно вымазать простынь твоей кровью. Достаточно просто проколоть палец булавкой и оставить несколько мазков. Ты согласен это сделать?       Иллуги делает вид, что думает, хотя в его голове пустовато.       — Э-э, да…       Альв встаёт и проходит куда-то в сторону, роется, звякает, щëлкает. Возвращается с довольно крупной булавкой и потягивает её Иллуги.       Руки Иллуги ещё не совсем слушаются, ватные и подрагивающие.       — Давай я сам? — Ладно.       Альв снимает покрывало с кровати, выпутывает шёлковую простынь молочного цвета. Берёт руку Иллуги в свою нежную исхоленную ручку с длинными, хрупкими пальцами и прокалывает подушечку указательного пальца левой руки Иллуги. Иллуги, как было сказано, размазывает кровь по простыни.       Ему кажется, они делают что-то запретное, и оттого ему даже немного весело.       Альв, удовлетворённый, кивает.       — Отлично. Пойдём.       Иллуги встаёт и плетётся за ним без особой мысли, смотрит на его узкую спину.       Его провожают в спальню, в его личную спальню.       …Честно говоря, Иллуги думал, что он будет спать с мужем, а не отдельно.       Это не очень большая, но вполне уютная комната, и вся мебель, как и везде, из тёмного дерева. Комод, шкаф, тумбочка, кровать, стол, стул, какая-то дверь. Альв инструктирует его, касаемо его жилья: одежда в шкафу, всë сшито по его меркам; все туалетные принадлежности в шкафчике; сейчас ему принесут ужин; он может поесть, принять ванну и лечь спать. К завтраку его разбудит слуга.       У Иллуги, сына ремесленника, есть свой собственный слуга. Это довольно странная и чужеродная мысль.       Иллуги что-то бормочет, не совсем понимая, что говорит. Кажется, он благодарит.       Всë это так сбивает с толку. Так не похоже на те ужасные истории, которые он слышал, будто бы жена альва — чуть ли не в положении рабыни, никаких прав не имеет, связана по рукам и ногам и всë существование сводится к развлечению своего супруга.       Вместо этого Иллуги выделяют личную комнату и слугу.       Он, похоже, начинает трезветь, потому что ему кажется, что во всëм есть какой-то подвох.       События этого дня вымотали его.       …Какая-то его часть жаждет верить, что его новоиспечённый муж вовсе не такой монстр, каким кажется.       Альв желает ему спокойной ночи. И, да, если Иллуги что-то нужно, его спальня рядом, достаточно всего лишь пройти немного направо.       Альв удаляется. Иллуги остаётся один.

VI.

      Иллуги оглядывается по сторонам ещё раз.       Кровать огромная, застелена шелковыми черными простынями. Окна занавешены плотными бархатными шторами. На стене висит богато украшенное зеркало.       Огромный шкаф — от пола до потолка, тёмное дерево с резными завитками. Иллуги тянет за ручку, и дверца открывается с тихим, почтительным вздохом.       Внутри — ряды одежды. Всё строгих цветов: чёрный, бордовый, молочно-белый. Иллуги щупает вещи. Он знает некоторый толк в тканях, потому что его мать была швеёй, и, насколько он может судить, всë сшито из дорогих и качественных материалов — атлас, шёлк, хлопок, бархат — и сшито не абы как, а достаточно качественно и украшено довольно богато: камешки, кружево, плотная вышивка.       Красиво.       Иллуги идёт в тускло освещённую ванную комнату. Довольно просторно и чисто. От воды в ванной поднимается лёгкий пар. Иллуги окунает пальцы в воду.       Он ожидал, что вода будет горячей, почти как кипяток, но на деле она просто тёплая.       Странно. Впрочем, его супруг — альв, и Иллуги живёт в его доме. Ему придётся привыкнуть к странностям.       Он сбрасывает с себя свой свадебный наряд, оставляя его бесхозной кучей на полу. Честно говоря, он не знает, куда деть эту одежду.       На запястьях расцветают синяки — как чудесные лиловые цветы. Иллуги некоторое время осматривает свои ноющие руки, осторожно залезает в ванну и с облегчением выдыхает.       Вода принимает его в себя с тихим, почти интимным плеском. Тепло разливается по ногам, бёдрам, пояснице — туда, где всё тело превратилось в один сплошной ноющий узел. Иллуги прислоняется затылком к краю ванны и смотрит в потолок.       Потолок высокий, белый, с лепниной. Ангелы без лиц смотрят на него из завитков штукатурки. Иллуги смотрит на них в ответ.       Он опускает руки под воду и рассматривает синяки на запястьях — они уже проступили ярко, лиловые с фиолетовой каймой. Следы верёвки. Иллуги трогает их пальцем другой руки, чуть надавливает.       Это почти мазохизм.       Он вспоминает, как его красилис как чужие пальцы водили по его губам помадой, как щипали за щёки, чтобы выступил румянец.       Иллуги поднимает мокрые пальцы к своим губам и с силой трëт их, опускает руку в воду. Вода розовеет.       Помада не хочет сходить сразу — она въелась в трещинки губ, оставляя вишнёвый налёт, будто он только что кого-то укусил. Тушь расплывается под водой, и Иллуги трёт веки, трёт, пока глаза не начинает щипать. Когда он вынимает руки из воды, под ногтями — чёрные разводы.       Он закрывает глаза.       Перед внутренним взором всё ещё плывут жёлтые глаза альва. Янтарь. Мёд. Поля пшеницы — откуда эти образы? Он никогда не видел полей пшеницы. Он видел только пыльные улицы, лавку отца, заднюю комнату, где пахло старым деревом и скипидаром.       Зачем он развязал его? Зачем попросил кровь, если мог взять сам?       Вода остывает. Иллуги чувствует, как по телу бегут мурашки — сначала по рукам, потом ниже, к ногам. Он открывает глаза и садится. Вода стекает ручьями с плеч, с груди, оставляя блестящие дорожки.       Он смотрит на своё отражение в воде — расплывчатое, белое, с двумя глубокими провалами глаз.       Он вылезает из ванны.       Пол холодный — кафель, тёмный, почти чёрный, с мелкими золотыми прожилками. Иллуги поджимает пальцы ног, переступает на коврик. Коврик оказывается мягким и пушистым.       Полотенце висит на медном крючке — огромное, белое, нагретое — будто его только что погладили. Иллуги берёт его и утыкается лицом в ворс. Пахнет лавандой.       Он вытирается медленно, методично — сначала лицо, потом шею, плечи, руки.       Полотенце падает на пол. Иллуги не поднимает.       Он идёт к шкафу голый, оставляя мокрые следы на паркете. Следы быстро сохнут — в комнате тепло, почти жарко. Камин, который зажгли слуги, разгорелся и теперь бросает тёплые оранжевые блики на всë пространство.       Иллуги достаёт ночную рубашку — кажется, это самая неналяпистая вещь, потому что отделана кружевом только снизу. Он натягивает её через голову, и ткань скользит по телу, ещё влажному.       Он садится на край кровати и смотрит на уже накрытый стол — слуги принесли ужин, пока он был в ванной. Белая скатерть, серебряный колпак на тарелке, графин с водой, стакан. Хлеб в плетёной корзинке. Пахнет горячим — бульоном, мясом, чем-то сладким.       Иллуги встаёт, подходит. Снимает колпак.       Под ним — тарелка супа. Золотистый, прозрачный, как слеза, с кусочками моркови и зелени. На блюдце рядом — маленький пирожок с румяной корочкой. Ещё горшочек с тушёными овощами.       Человеческая еда.       Иллуги садится. Берёт ложку. Он зачерпывает суп. Подносит ко рту. Пробует.       Горячо. Солёно. Вкусно.       Ложка. Ещё. И ещё. Иллуги ест быстро и жадно, практически не жуя.       Он голоден. Он так резко ощущает это гадкое, скребущее стенки пустого желудка чувство.       Иллуги ест суп, потом пирожок с острым мясом, затем — овощи. Они, мягкие, припущенные в масле, тают во рту.       Останавливается.       Смотрит на пустую тарелку, на грязную ложку. Наливает из графина воды. Вода тёплая, как остывающий чай.       Он опустошает стакан двумя глотками и устало откидывается на спинку стула. Наелся.       Иллуги оглядывается осоловевшим взглядом. Хочется спать.       Его взгляд цепляется за странный предмет на туалетном столике. Шкатулка.       Любопытно.       Иллуги встаёт с некоторым трудом, подходит.       На крышке листок бумаги, надухаренный по всем канонам и пахнущий цветами — кажется, это пион. Надпись каллиграфическим почерком: «Моей любимой жене».       Наверное, это свадебный подарок или что-то такое.       Возможно, ванна и вкусный ужин заставили его немного обнаглеть и ослабить бдительность, потому что он не колеблется, поднимая крышку.       …О.       Украшения.       Много украшений.       Бархатные ложементы чёрные, как ночное небо, и на них — россыпь драгоценностей. Серьги с рубинами, каплями крови застывшими в золоте. Колье из мелких сапфиров, похожее на ожерелье из льдинок. Браслеты — тонкие, кружевные, филигранной работы. Кольца с камнями, которые Иллуги не может назвать — зелёными, как лес после дождя, синими, как глубокая вода, прозрачными, как слеза.       Они лежат, переливаясь в свете камина, бросая на стены крошечных огненных зайчиков.       Иллуги молча смотрит.       Чëрт возьми, здесь всë стоит целое состояние.       Он протягивает руку, но не решается коснуться. Ему кажется, что если он дотронется, украшения рассыплются в пыль или, того хуже, окажутся горячими, обжигающими.       Иллуги осторожно берёт одно кольцо. Примеряет на палец. Холодное, тяжёлое. Камень смотрит на него изумрудным глазом. Иллуги вертит руку — кольцо вспыхивает, гаснет, вспыхивает снова.       Моей любимой жене.       Он не любимый. Он вообще не жена. Он — испуганный парень из бедной лавки, которого нарядили в куклу, напоили дурманом и уложили в кровать с незнакомцем. Но вместо того, чтобы взять силой, этот незнакомец развязал ему руки, попросил каплю крови для фальсификации лишения девственности и подарил шкатулку с драгоценностями.       Иллуги кладёт кольцо обратно. Пальцы дрожат.       Он смотрит на своё отражение в тёмном зеркале шкатулки — бледное, с мокрыми, ещё не просохшими волосами. Чужая комната, чужая одежда, чужие камни.       Иллуги закрывает шкатулку.       Он отходит к кровати.       Белые простыни, пуховое одеяло, две подушки. Всё свежее, чистое. Иллуги валится в шелковистое море.       Когда он спал на таком мягком ложе? Иллуги и не помнит.       Он ложится на бок, укрывается одеялом, прячет руки под подушку — так, чтобы не видеть синяков.       В комнате тихо, только камин потрескивает.       Иллуги очень скоро пригревается и начинает дремать, но сон его смутный и беспокойный. Тревоги прошедшего дня его не отпускают.       Камин догорает. Красные угли пульсируют слабым светом, и тени на стенах двигаются — то сходятся, то расходятся.       Иллуги дремлет. Это был утомительный день.

23.04.26 — 03.05.26