Жёнушка

I.

      Небольшая лодка неспешно скользит по воде, рассекая блестящую зеркальную гладь. Весла двигаются сами собой.       Иллуги полусидит полулежит, опустив руку в воду и лениво болтая ею, расплескивая прохладную воду. Кирилл сидит в сени пышной парасоли — у этой штуки слишком вычурное название, по мнению Иллуги, потому что это просто зонтик от солнца из тонкой ткани, обшитой кружевом и каким-то ленточками. Кстати говоря, парасоль — зонтик женский, он кремового цвета, а ленты — нежно-розового. Кирилл объяснил это тем, что зонтик принадлежал его матери, и вообще ему все равно, какого он цвета, пока его нежная кожа защищена.       Да, да, все верно. Кирилл сидит под парасолью не из-за того, что боится, что его аристократическая бледность будет испорчена неэстетичным рабским загаром, нет. Его кожа слишком нежная и легко обгорает, после начинает зудеть, опухать и даже покрываться волдырями. Иллуги этого своими глазами не видел, и ему немного страшно это представлять.       …Вообще было бы лучше, если бы они покатались на лодке вечером, когда солнце уже не так жарит, склоняясь за горизонт, но в это время на реке уже холодно. Кирилл боится, что Иллуги простынет.       Он так мил.       Плакучие ивы печально клонятся к воде. Высокие берега обросли сухим лесом, несколько уродливо тянущимся вниз, к воде, своими длинными ветвями.       Иллуги осторожно потягивается. Вспоминаются времена, когда он рыбачил с мальчишками.       — Здесь водится рыба? — спрашивает Иллуги.       Кирилл пожимает плечами, и это жест в его исполнении так изящен.       — Не знаю. Я в этих местах никогда не рыбачил.       — …Ты рыбачишь?       Кирилл таинственно полуулыбается.       — Иногда.       Иллуги качает головой в изумлении. Каждый раз, когда он узнаёт что-то новое о Кирилле, эти знания несколько сбивает его с толку. Чопорный аристократ в консервативном альвийском обществе — но он плантатор и пчеловод, он любит цветы, картины и музыку, он любит пить человеческий алкоголь, а ещё ему нравится скупать всякие безделушки и ловить рыбу.       Этот человек — альв, то есть — полон сюрпризов.       — За тем утёсом мои поля, — говорит Кирилл, указывая куда-то вдаль. — Хочешь посмотреть?       — Хочу.       Иллуги ещё не видел хозяйства Кирилла, и ему очень любопытно.       Лодка причаливает к берегу. Кирилл помогает Иллуги поднятся по крутому, немного скользкому, поросшему травой берегу, ведёт его куда-то. Местность очень скоро становится холмистой.       Иллуги начинает волноваться. Ему кажется, что идут они куда-то не туда, ведь поля возделывают на равнинах, а не на холмах, разве что он слышал, что в неких далёких странах на холмах устраивают террасы, на которых выращивают рис, и дождливый тёплый климат позволяет собирать большие урожаи. Но они не в том месте, чтобы…       Кирилл тянет его за руку, почти заставляет бежать, тащит его на холм. Иллуги вздыхает и думает, что его новые ботинки из белой кожи испортятся.       …Ах.       Иллуги застывает, очарованный.       Насколько хватает глаз, он видит изумрудную зелень, золотистые колосья озимой пшеницы, яркий подсолнечник, овощи: кусты картофеля, помидоров, кочаны раскидистой капусты, ряды подвязанных и заботливо скрытых от лишнего солнца огурцов, и везде снуют маленькие фигурки людей, пропалывающих всë это огромное пространство.       — Вон там гречиха, — говорит Кирилл, указывая куда-то вдаль. —Кукуруза. Тут просо. Там свёкла.       Иллуги молчит.       Масштаб в его голове пока не укладывается, но ещё больше его начинает волновать, сколько сил, времени и ресурсов было затрачено на организацию всего этого.       — Кстати, поливать ничего не надо, — говорит Кирилл. — Работники должны только полоть и иногда подсыпать удобрения.       — …Как же так? — спрашивает Иллуги. — Здесь часто идут дожди?       Кирилл смеётся.       — Хотелось бы, но нет, свет мой. Пойдём, я тебе покажу.       Кирилл тянет его вниз, и Иллуги, осторожно ступая следует за ним.       Вдоль рядов проложены тонкие трубки. Кирилл указывает на них.       — Смотри: вода с реки поступает сюда, течёт, течёт, и каждое растеньице получает влагу. Здорово придумано, да?       — …Ага, — Иллуги бормочет, оглядываясь. — И это всë твоё, да?       — Да.       Невероятно.       (получается, Кирилл ещё и сказочно богат?)       — Это потрясающе, — говорит Иллуги. — Кажется, что полям конца края нет.       Кирилл несколько смущённо улыбается.       — Ты ещё пасеку не видел. Правда, придётся смотреть издалека. Пойдём?       Он предлагает Иллуги свою руку, и Иллуги согласно вкладывает в неё свою ладонь.       — Пасека такая же огромная? — спрашивает Иллуги.       — Поменьше, — улыбается Кирилл.       …Что ж, Иллуги стоит морально подготовиться к этому.       — Можно я немного похвастаюсь?       — Ну… да?       — Всë, что ты видишь, нажито моим честным трудом. Я первые годы поля вспахивал вместе со всеми работниками.       …       А?       Иллуги смотрит на него недоверчиво. Чтобы Кирилл подгонял быков тянуть соху или борону и орудовал мотыгой? Иллуги его даже представить в таком положении не может.       — Рабочих рук не хватало, — Кирилл объясняет. — И денег у меня было не так много, чтобы содержать столько людей.       — Почему?       Кирилл несколько мрачнеет.       — Мой отец очень любил в карты играть и проиграл чуть ли не всë состояние. Мне пришлось и имение восстанавливать, и деньги зарабатывать, и репутацию фамилии исправлять. Тяжело было.       Иллуги задумывается.       Что ж, Кирилл полон сюрпризов. Иллуги уже не удивляется — просто принимает к сведению.       — Ты поэтому сам зашнуровываешь сапоги? — спрашивает он. — Потому что привык всё делать своими руками?       Кирилл усмехается.       — Отчасти.       Иллуги идёт следом, смотрит на спину Кирилла, на его распущенные волосы, на то, как ветер играет с прядями.       Пасека оказывается за невысокой живой изгородью. Ульи — аккуратные деревянные домики, выкрашенные в белый и голубой. Пчёлы снуют туда-сюда, деловито жужжат.       — Красиво, — замечает Иллуги, хотя немного тревожится.       Вспоминается, как в детстве его ужалила пчела в ногу. Было больно, его лихорадило и место укуса опухло и зудело.       Незавидная участь — быть укушенным пчелой.       — Ты ожидал что-то другое?       — Люди домики не красят.       Кирилл смеётся.

II.

      — Хочешь, я покажу тебе здешний домик?       — Прямо в поле? — Иллуги хмурится.       — Ага. Я там жил, когда работал в поле. Сейчас, правда, я там бываю уже не так часто…       — Давай.       Кирилл берёт его за руку. Ладошка Иллуги в его руке такая маленькая.       Они идут по узкой тропинке между полями. Иллуги смотрит по сторонам, вдыхает запах земли и цветов.       Здесь так тихо и спокойно. Чудесное место.       — …Кирилл, — Иллуги тихо зовёт его. Тот сразу поворачивает голову.       — М-м?       — Я горжусь тобой.       Кирилл молча смотрит на него несколько секунд. Какое-то странное неверие.       — Спасибо, — наконец говорит он. — Это… много значит.       — Ты заслужил. Столько всего сделать… это достойно восхищения и уважения.       Кирилл отводит взгляд, но Иллуги видит, как дрожат его длинные ресницы.       (похоже, он растроган)       Иллуги не говорит больше ничего. Только крепче сжимает его руку.       Они идут дальше. Тропинка сворачивает влево, и в низинке показывается небольшой домик — бревенчатый, с крышей из дранки, с маленькими окошками и слегка покосившимся крыльцом.       — Вот, — Кирилл кивает. — Моя первая «резиденция».       — Выглядит… скромно, — осторожно подбирает слово Иллуги.       Кирилл поднимается на крыльцо, толкает дверь. Та открывается со скрипом — не от старости, а от того, что петли давно не смазывали.       — Проходи.       Иллуги заходит.       Внутри — одна комната. Печка-буржуйка, железная кровать, стол, пара стульев. На стенах — пучки сухих трав. Пахнет мёдом, деревом и чем-то ещё, неуловимым.       — Тут… уютно, — говорит Иллуги. — У моей бабки дом был примерно такой же внутри, только вместо стульев — лавки.       — Хех…       Кирилл подходит к столу, проводит пальцем по столешнице. Пыли почти нет — видимо, слуги прибираются.       — Я здесь ночевал, когда работы было много. Вставал ни свет ни заря и уходил затемно.       Иллуги садится на стул.       — Ты не жалеешь?       — О чём? — Кирилл поворачивается.       — Что столько работал и что не жил, как другие аристократы — в праздности и удовольствиях.       Кирилл задумывается.       — Нет, — наконец говорит он. — Праздность делает глупым. Да неинтересно мне одни и те же сплетни о войне и моде по сто раз пережевывать… Нет, мне нравится одеваться в красивые вещи, но каждый модный писк не интересен. Это расточительство. Я как подумаю, что могу вложить деньги, которые потрачу на тряпьё, во что-то более полезное, у меня сразу отпадает желание его покупать.       — Ты странный, — замечает Иллуги.       — Знаю.       Наверняка многие ему это говорили.       Кирилл садится напротив Иллуги. Берёт его руки в свои.       — Я хочу, чтобы ты знал: всё, что у меня есть, теперь — твоё. Поля, пасека, дом. Всё.       — Я не за этим выходил за тебя, — тихо говорит Иллуги.       У Иллуги вообще не было цели.       — Знаю, — Кирилл улыбается. — Но я все равно хочу этим поделиться.       Иллуги на секунду задумывается о том, сколько сил вложено в каждое поле, в каждый улей и о том, что теперь это всё — их общее.       Это так странно. Кирилл готов разделить с ним всë своё имущество, всë, что у него есть. Иллуги опускает взгляд.       — Кирилл.       — М-м?       — А твой отец… он знает, чего ты добился?       — Наверное, — голос Кирилла становится суше. — Но ему всё равно.       — Почему?       — Потому что я — не тот сын, которого он хотел. — Кирилл кривит губы. — Слишком человечный. Слишком мягкий. Слишком…       — Слишком хороший, — перебивает Иллуги.       Кирилл замирает.       — Что?       — Слишком хороший, — повторяет Иллуги, — чтобы заслуживать такое отношение.       Кирилл смотрит на него долго, потом закрывает глаза.       — Спасибо, — бормочет он.       — Не за что.       Сколько упрёков Кириллу пришлось выслушать в свой адрес? Сколько раз ему было больно и обидно, что его не принимают таким, какой он есть? Иллуги не знает, но хочет его пожалеть.       Он встаёт, подходит к нему неловко и осторожно обнимает. Кирилл утыкается носом ему в плечо и поднимает руки, вцепляется в талию Иллуги.       Иллуги смотрит на его длинные уши. Чëрт возьми, так и хочется потрогать ещё раз…       — Можно?       — Что?       — Ушки потрогать?       Кирилл какое-то время молчит.       — …Ладно, можешь почесать.       — Как собаку? — уточняет Иллуги.       — Нет, — голос Кирилла звучит довольно обиженно. — Я тебе не собака.       — Прости, это было грубо с моей стороны… — Иллуги нежно хлопает его по спине пару раз. — Как почесать?       — Начни у основания.       Кирилл наклоняет голову, подставляя ухо. Длинное, изящное, с нежной кожей. Иллуги осторожно касается основания. Кожа прохладная, чуть бархатистая. Он медленно проводит пальцем вверх.       Кирилл выдыхает дрожаще, плечи слегка расслабляются.       — Вот так? — тихо спрашивает Иллуги.       — М-м… можно чуть сильнее. Не бойся.       Иллуги улыбается уголком губ и начинает аккуратно чесать, как и просили. Кирилл издаёт низкий, почти мурлыкающий звук — совсем не аристократический, — крепче прижимается лицом к его шее, дышит ровно и глубоко.       Это так странно — видеть Кирилла таким уязвимым. Иллуги поднимает вторую руку и начинает чесать другое ухо примерно в том же месте.       — М-м…       Кирилл в его руках совсем размякает. Боже. Иллуги невольно улыбается. Достаточно немного потереть — и он полностью расслаблен, так доверчиво подставляет себя.       Кирилл лениво, нежно целует его шею. Иллуги невольно вздрагивает.       — Что такое? Тебе неприятно? — Кирилл сразу вскидывает голову.       — Нет, нет… — Иллуги качает головой, не переставая чесать. Глаза у Кирилла полуприкрыты. — Всë в порядке, не волнуйся. Я просто не ожидал.       Кирилл едва разборчиво мычит в ответ.       Наконец он чуть отстраняет, ловит руку Иллуги и целует запястье.       — Спасибо, свет мой.       — Не за что.       — …Как и ожидалось, моя жена прекрасно справляется с такими сакральными активностями, — Кирилл лукаво улыбается.       Иллуги хмурится.       — В смысле?       — Прикосновения к ушам альва — это очень интимно.       …?       — У людей, насколько я знаю, — говорит Кирилл, открывая один глаз, — уши — нечто… функциональное. Для вас это исключительно аппарат, благодаря которому вы слышите, и часть тела, которую можно украсить… У нас это одна из зон, которые трогать могут только самые близкие: родители, члены семьи, возлюбленный.       — А если бы кто-то другой? — осторожно спрашивает Иллуги.       — Если это чужой альв — это было бы оскорблением… М-м, это как если бы ты схватил незнакомца за промежность.       Ох. Иллуги чувствует, как смущение касается его лица, целует его щеки.       Кирилл замолкает, наслаждаясь прикосновениями. Иллуги чешет уже оба уха, стараясь делать это равномерно.       — У нас даже есть поговорка, — лениво продолжает Кирилл. — «Разрешить тронуть уши — разрешить тронуть душу». Ну, или тело. В общем, что-то очень личное.       — Ты поэтому так странно реагировал, когда я тронул твоё ухо в экипаже?       — Да, — Кирилл кивает, закрывая глаза. — Ты застал меня врасплох.       — Прости.       — Не извиняйся… Да, да, здесь, — Кирилл подставляется под руку. — Ох…       Иллуги хихикает.       — Не смейся.       — Ты выдаешь очень много эмоций за раз.       — Ну, я же не камень. У меня есть чувства. Не надо меня стыдить.       Иллуги чешет уже не так интенсивно, скорее просто поглаживает.       — А какие ещё места… ну, интимные? — спрашивает он.       — Хочешь список?       — Мне просто любопытно.       — Запястья, — перечисляет Кирилл. — Шея сзади. Ну, и уши, как ты уже понял.       — Это всё?       — Как и у людей, грудь и гениталии.       — …А.       — И всë вроде… — Кирилл задумывается. — Хотя нет, об ушах я выразился не совсем верно. Почесывания — это не всегда о сексуальном возбуждении. Этим жестом альва можно ещё и успокоить. Родители чешут своим детям уши, когда они плачут.       — Мило, — Иллуги бормочет. — Ты сейчас спокоен?       — Угу, — Кирилл даже зевает в ладонь. — Прошу прощения… Пожалуй, хватит, иначе я засну.       Иллуги послушно убирает руки. Кирилл потягивается.       — Спасибо.              — Не за что.       Кирилл встаёт.       — Хочешь чаю?       — Не откажусь.       Иллуги садится на стул. Кирилл возится с печью, подкидывает дрова, ставит чайник. Роется в единственном настенном шкафу и достаёт две простые глиняные кружки, ищет чай.       Чайник закипает. Кирилл заваривает чай, разливает по кружкам. В этом есть что-то неуловимое и домашнее.       — Держи, — протягивает Иллуги.       — Спасибо.       — Мёд будешь?       — Твой? — уточняет Иллуги.       — Конечно, — Кирилл улыбается ему. — Я пару столетий как минимум не покупаю мёд. У меня только мой.       — Хех…       Кирилл приносит банку мёда, и Иллуги добавляет немного в свой чай.       — …Вкусно.       — Рад, что тебе нравится, — Кирилл садится рядом, отпивает из своей кружки. — Он липовый, кстати.       Они сидят молча, но молчание не тяготит. Слышно, как за окном жужжат пчёлы, как ветер шевелит листву.       — Кирилл…       — М-м?       — А ты скучаешь по тем временам? Когда работал в поле?       Кирилл задумывается.       — Иногда. Тогда было тяжело, но… я знал, для чего всё это делаю.       — А сейчас?       — Сейчас я знаю, для кого, — Кирилл переводит взгляд на Иллуги. — Это важнее.       Иллуги не знает, что ответить. Прохладная рука нежно оглаживает его лицо, большой палец касается губ, но в рот не лезет.       Прохладные губы касаются его губ. Иллуги прикрывает глаза.       — Знаешь, — Кирилл бормочет, — поцелуй альва — благословение для человека.       — …Почему? — шепчет Иллуги.       — Якобы он лечит болезни и сулит богатство, но я не проверял на практике.       Любопытно. Впрочем, Иллуги не болеет и по идее он богат…       Кирилл чмокает своего человечка в уголки губ.

III.

      — А мы можем здесь остаться на ночь?       Кирилл задумывается.       — Думаю, да. Но здесь только одна кровать.       — Ничего страшного, — Иллуги опускает взгляд. — Мы же женаты… По-хорошему мы должны делить постель.       Кирилл вздыхает.       — Я не против, но только если ты хочешь этого.       — Хочу.

IV.

      Кирилл прохладный, и у его тела находиться приятно. Иллуги лежит к нему спиной, и Кирилл, немного обнаглев и одновременно проверяя границы дозволенного закидывает на него руку и прижимается к нему.       — Знаешь, — Иллуги бормочет в темноту, — когда меня везли на смотрины… я думал, что это конец. Что меня купят как вещь и будут использовать, пока не надоем.       Кирилл обнимает его крепче.       — Я знаю. Видел твои глаза в тот день.       …       — …Теперь я иногда просыпаюсь и думаю: как же мне повезло. Даже страшно становится.       — Не подумай, я не один такой. Либеральные взгляды достаточно распространены среди молодых альвов, — маленькая пауза. — Просто мы стараемся не выказывать недовольство открыто… Это достаточно жёстко карается.       — Как?       — Титула могут лишить, денег, даже изгнать. Многие очень тяжело это переносят.       — Ох…       И всë из-за того, что жену любят и о ней искренне хотят позаботиться?       — Когда-нибудь старый устой рухнет, — бормочет Кирилл. — Противников всë больше и больше. Когда старое поколение себя изживет, начнутся изменения. По крайней мере, я в это верю.       Иллуги улыбается. Кирилл нежно касается губами его затылка.       Иллуги переворачивается на другой бок, лицом к Кириллу и сразу же получает поцелуй в лоб.       Он устраивается поудобнее, прижимается щекой к груди Кирилла. Слышит, как бьётся его сердце — ровно, медленно, как у всех альвов.       — Кирилл…       — М-м?       — Расскажи ещё что-нибудь. Про… про интимное.       Кирилл тихо смеётся, и нежная вибрация передаётся Иллуги.       — Тебе не спится?       — Интересно.       — Хорошо, — Кирилл гладит его по спине, задумчиво водит пальцами. — Расскажу тебе про расчёсывание волос.       …       — У альвов принято расчёсывать волосы только в кругу семьи. Детям — родители. Взрослым — супруги. Если альв один, он делает это сам… Когда кто-то касается твоих волос, он касается твоей памяти. Волосы впитывают всё: радость, горе, усталость. И если их расчёсывает близкий человек, он как бы забирает часть этого груза себе.       — О, у нас что-то похожее есть, — припоминает Иллуги. — Только у нас считается, что через волосы проходят жизненные силы.       Кирилл усмехается.       — Это так странно. Наши культуры такие разные, но все равно есть схожести.       Они замолкают. Тишина тёплая, мягкая, как одеяло.       — Ещё что-то есть? — шепчет Иллуги.       — Плечи, — продолжает Кирилл. — Если альв кладёт голову на плечо другому — это знак абсолютного доверия… В частности из-за того, что шея открыта. Раньше, когда альвы часто дрались между собой, прилюдно обнажали шею побеждённого: отрезали волосы и заставляли наклонить голову. Это означало покорение… Сейчас смысл изменился, конечно. Теперь, если альв кладёт голову на плечо, это не покорение, а просьба о защите.       — А если я положу голову тебе на плечо? — тихо спрашивает Иллуги.       — Тогда я пойму, что ты устал и нуждаешься во мне, — Кирилл гладит его по макушке. — Или что тебе просто хорошо.       Иллуги задумывается.       — Ладони, — бормочет Кирилл. — Если альв протягивает раскрытую ладонь, он показывает, что не боится удара. Это древний жест, ещё с тех времён, когда мы часто воевали между собой.       — А сейчас?       — Сейчас — это больше жест доверия. Я показываю, что не жду от тебя подвоха, и заверяю, что сам ничего дурного не сделаю.       — М-м… Не припомню, чтобы у нас было что-нибудь такое, — Иллуги вздыхает. — Наверняка есть какие-то жесты, просто я о них не знаю.       — Уже поздно, — Кирилл слегка выгибается; наверное, спина затекла. — Тебе пора спать.       — Ещё немного.       — Твои глаза закрываются.       — Я не сплю.       Кирилл смеётся, чувствуя, как Иллуги обмякает в его руках.       — Не-а… — бормочет Иллуги, но язык уже заплетается.       — Спи, свет мой, — шепчет Кирилл.       Иллуги вздыхает, прижимается щекой к его груди и проваливается в сон.       Кирилл ещё долго гладит его по волосам, смотрит в потолок, думает о чём-то своём.       Потом тоже закрывает глаза.       За окном ветер ласкает глубокие нивы.

V.

      Кирилл публично объявляет о выкидыше.       На Иллуги всë чёрное, и что-то напоминает ему в его одежде то, что на него одели на свадьбу. Даже вуаль на лицо накинули, но она чёрная, а не бордовая.       Притворная скорбь.             Многие утешают Кирилла, заверяют его, что рано или поздно жена родит ему прекрасного наследника. На Иллуги внимания обращают мало.       Провинившаяся жена.       Матка на ножках.       Иллуги передергивает.       Он стоит, потупив взгляд, и чувствует на себе редкие, равнодушные взгляды. Его почти не замечают — все устремились к Кириллу, к его скорбному лицу, к его усталому голосу, который ровно, без лишних эмоций, повторяет заготовленные фразы.       «К сожалению, нам не удалось сохранить беременность».       «Мы благодарим всех за поддержку».       Иллуги смотрит себе под ноги. На чёрные туфли, на чёрные кружева, на бледные пальцы.       Гости расходятся. Некоторые ещё задерживаются, утешают, советуют травы и места, где лучше восстанавливать силы. Кирилл благодарит, кивает, обещает подумать.       Наконец, зал пустеет.       Кирилл выдыхает.       — Наконец-то.       Иллуги сдëргивает с лица вуаль.       — Боже, я весь мокрый…       — В смысле? — лицо у Кирилла такое, словно Иллуги сказал что-то очень неприличное.       Иллуги хмурится.       — Мне жарко.       — А… — сникает, потом улыбается. — Тебе идёт чёрный, кстати.       — Ты говорил это уже говорил.       — Моей прелестной жене идёт всë.       — Ох…       Кирилл слегка бодает его в голову. Иллуги вздыхает.       — Такой фанатизм…       — Я обожаю свою жену. Беззаветно люблю.       Иллуги качает головой.       — Каждый день один и тот же восторженный писк при моём появлении.       — Не писк, — возражает Кирилл, — а выражение искреннего восхищения.       — Звучит одинаково.       Кирилл вздыхает, но в глазах — смех.       — Пойдём отсюда. Я хочу переодеться в нормальную одежду.       — А я хочу снять вуаль и больше никогда её не надевать, — Иллуги сжимает чёрную ткань в кулаке. — И чёрное тоже. Ненавижу чёрное.       — Дома траур носить необязательно, так что можно снять. Можешь носить что хочешь. Хоть розовое.       — Я не буду носить розовое, — фыркает Иллуги.       — Тогда голубое.       — Я буду носить то, что мне нравится, — Иллуги поднимает голову. — И ты не будешь меня в этом ограничивать.       — Я никогда и не ограничивал, — улыбается Кирилл. Иллуги качает головой, но — улыбается.

VI.

      — Иногда я думаю, — говорит Иллуги, — что мы живём не свою жизнь. Играем роли. Притворяемся.       Кирилл, собиравшийся сделать глоток вина, останавливается.       — Это называется «светская жизнь».       — Глупо так.       …       — Кирилл.       — М-м?       — А если бы я правда был беременен? Что бы ты делал?       Кирилл задумывается, лукаво улыбается.       — Любил бы вас обоих.       Вот значит как…       Иллуги слабо улыбается в ответ.

07.06.26 — 13.06.26