Cosmic Hero

      Ему кажется, что он умер.       Та часть его мозга, отвечающая за передачу болевых сигналов, больше не работает; он не чувствует ни ломоту в костях, ни покалывание там, куда пришлась бóльшая часть ударов по лицу, ни слабости.       Не чувствует вообще ничего – ни когда открывает глаза, встречая синеватый вечерний свет, ни когда нащупывает пальцами траву под собой, ни когда переворачивается на бок в попытке прокашляться.       И если именно так ощущается смерть, то Ён Сиын выиграл джекпот.       Или так ощущается жизнь после победы Союза?       Он принимает сидячее положение и вытягивает ноги. Вместе с контролем над собственным телом возвращается и напоминание о том, что он провалялся в грязи не минуту и не две и почему именно он там провалялся.       Его отпинали как тряпичную куклу, сгребли за воротник и били по лицу.       И вот теперь его кости начинает ломить.       Сиын пытается вспомнить, слышал ли он хоть что-то о загробном мире – Рае, Адских котлах, любом месте, в которое люди должны попадать после смерти. Вернувшееся к нему понимание собственной боли идет вразрез с той фантастической версией мира, которую он создал у себя в голове несколько секунд назад, и когда левую часть его лица вдруг обдает жаром, а все внутренности просятся наружу и одной большой массой поднимаются к горлу, он понимает, что не умер.       Он едва успевает сменить положение, прежде чем его выворачивает наизнанку.       Нет, Ён жалеет, что не умер.       Он стоит на четвереньках. Неровно дышит приоткрытым ртом и напрягает руки, чтобы не дрожали, и замирает в таком положении на некоторое время: выжидает на случай, если тошнота подступит снова. Притоптанная трава на всем поле и вокруг места, куда извергся его желудок, сухая и чистая; ветер слегка толкает растительность из стороны в сторону, и Сиын наблюдает за этим, пока до него вдруг не доходит.       Как загоревшаяся в темноте лапочка, или треснувшее стекло, или комариный укус – это резкое и одномоментное осознание, и оно проще простого.       Он не мог пролежать здесь больше часа, и сколько бы ни пролежал еще – все то пропитанное дождем месиво, что еще недавно было готово затащить их всех под землю, не должно так выглядеть.       Ён смотрит перед собой еще несколько секунд, а потом садится на траву. Его брюки все еще мокрые, немного мятые в местах, и когда он проводит по ним подрагивающей рукой, с темно-синей ткани на землю спрыгивают крупицы влажного песка. Он с ног до головы насквозь промокший, как выживший в цунами, но воздух вокруг него – сухая прохлада, а небо над головой – вечерне-голубой лоскут с ватными вкраплениями облаков. Его волосы, они тоже мокрые – прилипают ко лбу и вискам и от ветра вызывают волну мурашек по коже. Если он задержится здесь еще на немного, то простынет или подхватит переохлаждение, хотя с его набором ран это пустяк.       Сиын хлопает по карманам школьного пиджака.       С мерцающего экрана телефона на него смотрят он сам и трое парней – все в тематических нарядах, довольно улыбающиеся в камеру; фото не такое старое, но сейчас в его груди что-то покалывает. Эта заставка – лица на ней, – и есть то, за что он дрался; то, за что заработал синяки по всему телу и измазался в осенней грязи, как бы по-геройски все это не звучало.       Он обводит взглядом толстые белые цифры в верхней части экрана: пять тридцать семь.       Он пришел на драку в четыре сорок пять.       С каждой секундой, проведенной здесь, становится темнее. Он надавливает ногтем на боковую кнопку и убирает телефон обратно в карман – не нужно никому звонить. Какой бы не была причина, по которой его не привели в чувства и оставили позади, сейчас она не имеет никакого значения; как и причина, по которой вся земля под ним сухая, а прошло всего меньше часа.       Ему нужно вернуть контроль над ногами в тяжелых ботинках и убраться с этого пустыря, поэтому он встает.       Там, где утром стояли мусорные баки и прижимались к каменным стенам алюминиевые листы, теперь пусто, и Сиын может поклясться, что уличный фонарь на этом перекрестке стоял с другой стороны; от него исходит мягкий белый свет, хотя еще вчера вечером лампочка горела оранжевым. Он проходит мимо домов, которые видит каждое утро и которые теперь окрашены в белый, черный, любой другой цвет, которого здесь никогда не было.       Ён хорошо ориентируется в пространстве, но сейчас почему-то едва узнает собственный район.       Улицы в этой части города все похожи друг на друга, как одна, а еще сейчас темнеет раньше, чем обычно, но он знает, что в многоэтажном комплексе, выскакивающем из-за крыш, – квартира его матери, его временный дом, и ему всего лишь нужно миновать еще один квартал.       Правда Сиын не уверен в том, что скажет матери. Что вообще стоит говорить в таких ситуациях? Мокрый, в грязи и песке, со следами своей и чужой крови на лице, пиджаке и руках; если она дома, а он предстанет перед ней в таком виде, вопрос об учебе за границей снова вырастет в воздухе и видит Бог – Ён не хочет расстраивать ее этим разговором. Он знает, что она переживает и старается.       Он переживает и старается тоже – иначе не принял бы столько ударов, чтобы защитить Пак Хумина.       Пак Хумин. Го Хёнтак. Со Джунтэ. Пусть ему переломают все кости и оставят умирать в луже – главное, чтобы эти трое были в порядке настолько, насколько возможно. Он пролежал на поле недолго – от силы полчаса, – и как бы сильно он не хотел верить в то, что не доставил никому неудобства, он уверен в одном: друзья не оставили бы его одного. Ён отлично помнит все до мелочей: вспышки на небе, треск электричества в ушах, белое пятно, что разрослось перед его глазами быстрее, чем он сам это осознал. Он помнит и взгляд, с которым не него смотрел На Бэкджин, и Го Хёнтака, зовущего его по имени, и обмякшее рядом с ним тело Хумина.       Он помнит все, что произошло до его пробуждения, но ничего из этого не понимает.       Подошва ботинок шаркающими звуками ведет его по дороге вперед, пока он думает только о своих друзьях. Сиын держал оборону до последнего, не впускал их в свою жизнь – может, чтобы защитить самого себя от повторения того, что искренне хочется забыть, а может и чтобы уберечь их от несчастья, которое вросло в его тень и следует за ним по пятам. Никто из них не заслуживал дружбы, которую им может дать Ён, но все трое приняли ее без лишних слов, и от этого Сиыну и хорошо, и плохо одновременно.       Он останавливается. Смотрит перед собой, потом почти бессознательно лезет в карман за мобильником.       Если кто-то из них в больнице, если кто-то из них пострадал так сильно, что не смог вернуться за ним на поле, если На Бэкджин причинил им боль, пока Ён был в отключке – если случилось что-то из этого, он никогда не сможет простить себя.       И поэтому он бегло ищет чужой номер в списке контактов.       Женский роботизированный голос разрезает тишину вокруг:       — Обслуживание Вашего номера временно приостановлено.       Ён отводит телефон от уха, чтобы посмотреть на экран. Из левого угла на него смотрят три точки, и он ждет пять секунд, десять секунд, полминуты, но картинка остается статичной. Ноги снова двигаются с места, набирают скорость, и все то время, что он почти трусцой направляется к своей квартире, пальцы его как отдельно от разума жмут на все номера, сохраненные в его телефоне.       Обслуживание Вашего номера временно приостановлено – Го Хёнтак.       Обслуживание Вашего номера временно приостановлено – Со Джунтэ.       Обслуживание Вашего номера временно приостановлено – Пак Хумин.       Обслуживание Вашего номера временно приостановлено – мама.       Обслуживание Вашего номера временно приостановлено – папа.       Обслуживание Вашего номера временно приостановлено – Ан Сухо.       По одному бездушному предложению на каждые три шага, и чем больше попыток он совершает, тем сильнее ему начинает казаться, что он сошел с ума.       Точно, не умер – слетел с катушек.       Он держит телефон плотно прижатым к уху, пока стоит в лифте; держит, пока шагает ко входной двери; все еще держит даже тогда, когда не может найти ключ ни в кармане брюк, ни в пиджаке, и держит, пока несколько раз жмет на дверной звонок в надежде, что его мать дома.       В голове у Ёна пусто, только застрявшее эхо – повторенные семь раз роботом-оператором слова, а еще голос На Бэкджина, говорящий ему о том, что Союз победил, но когда он слышит, как за дверью кто-то суетится, из его разума пропадает и это. Нет времени придумывать объяснение для матери – такое, чтобы не напугать, – поэтому он просто стоит и ждет, а потом дверь открывается.       Сиын неосознанно опускает руку с телефоном.       — Привет, — осторожный голос из-за двери.       Это девушка. Она выглядит старше Ёна – может, на несколько лет, – крепко держится за дверную ручку и не дает двери раскрыться полностью.       — Чем я могу помочь?       Сиын бросает взгляд на номер квартиры, потом снова смотрит на девушку. Она вся в домашнем – спортивные штаны и розовая обтягивающая футболка, – с длинными прямыми волосами, без макияжа, и выглядит так, словно уже готовится ко сну, а еще смотрит на него с вежливой опаской: как бы говоря, что открыта к общению, но не побоится хлопнуть дверью прямо перед его носом, если почует угрозу.       Она спрашивает снова:       — С Вами все хорошо? — Ён следит за тем, как ее глаза бегают по нему сверху вниз, а потом округляются, и он вспоминает, в каком сейчас виде. — Что-то случилось?       Он никогда ее не видел.       Ни среди жильцов, которые иногда составляют ему непрошеную компанию в лифте, ни на улице, ни в магазине рядом со зданием; а если бы и видел, то вряд-ли запомнил бы. Не запомнил бы и точно не ожидал бы увидеть в квартире своей матери.       Ему требуется несколько секунд, чтобы узнать свой собственный голос, искаженный обезвоживанием и усталостью, когда он спрашивает:       — Кто Вы?       Может, он говорит слишком тихо, потому что она уточняет:       — Извините, что?       — Я здесь живу, — он добавляет, но звучит все так же жалко. — Это квартира моей матери.       Глаза девушки растерянно бегают по его лицу, а потом она издает нервный смешок.       — Вы должно быть ошиблись номером квар…       — Нет.       Он пугает ее.       Он вообще пугает людей и всегда не по собственной воле, но сейчас он, похоже, достиг своего апогея: Ён видит, как девушка делает шаг назад и еще крепче стискивает пальцы на дверной ручке. Из квартиры в коридор льется мягкий оранжевый свет, а вслед за ним – новая партия шагов, размашистых и шаркающих.       Их догоняет молодой мужской голос:       — Что-то случилось?       Он тоже в домашнем, с прямыми темными волосами и на вид ровесник девушки; стоящие рядом друг с другом, они выглядят как пара, и Сиын напрягается всем телом, словно надеется, что бежевый коридорный пол под ним затянет его ноги, как зыбучий песок.       — Эй, приятель, с тобой все в порядке? — переспрашивает парень. Он опускает руку на ладонь девушки на дверной ручке и раскрывает дверь шире, в контраст с чужой неуверенностью. — Ты… Заблудился?       В коротком и жалком списке вещей, которых хочет Ён, где-то в самую середину протискивается еще одна: между долгим крепким сном и теплом материнской квартиры он хочет, чтобы эти незнакомцы перестали относиться к нему, как к потерянному ребенку.       Но он продолжает молчать и бегает глазами с одной фигуры на другую, пока вдруг не замечает, как парень указывает на него пальцем.       — Это у тебя на пиджаке что… Кровь?       Ён, как дурак, медленно опускает голову: и правда, на влажной темно-синей ткани тут и там неровные багровые пятна, подсвеченные квартирным светом. Он знал, что весь заляпан в крови, еще когда его рвало на четвереньках двадцать минут назад, но по-настоящему дошло это до него только сейчас.       Он поднимает голову обратно на пару.       — Да.       Конечно, это кровь. Если бы вы, ребята, видели, что со мной приключилось, вы бы так не удивлялись – вот что звучит у него в голове, и говорит это, почему-то, голос Сухо.       Сухо выбрался бы из такой передряги быстрее, чем кто угодно. Точно быстрее, чем Сиын.       Они все стоят друг напротив друга, а потом парень переводит все еще вытянутый указательный палец вверх, на собственный лоб, и говорит:       — И на лице тоже. Вот, прямо здесь, все в крови.       Ён послушно трогает свой лоб, не сводя глаз с пары, и все вдруг превращается в сплошную суету.       — Черт, да тебе нужно в больницу, — высоко протягивает парень, так, словно до конца не верит в то, что на пороге перед ним в самом деле стоит мокрый и испачканный в крови школьник. — Сейчас, я… Я сейчас оденусь и мы поедем в больницу, стой тут!       «Стой тут» пригвождает Ёна к месту, и он смотрит: на то, как парень убегает вглубь квартиры, а девушка вжимается в дверной проем.       Сиыну вдруг становится холодно.       У него ноет тело.       В одной руке он все еще сжимает мобильник.       Всю дорогу до больницы он без умолку разговаривает – этот парень.       Говорит что-то про переезд, про старт семейной жизни, про последний курс университета, и все время поворачивает голову на Сиына на заднем сидении. Стучит пальцами по рулю, выглядывает в водительское окно и всем своим видом показывает, что нервничает.       Сиын молчит. Его не пришлось заталкивать в машину силком – он влез сам; ноги едва передвигались, но остатки энергии повели его к задней двери черного «Хендая». Он не хочет в больницу, не собирается отвечать на вопросы врачей и закапывать себя по макушку в это дурацкое положение, но во всей этой ситуации есть что-то хорошее, и это хорошее – то, куда они едут.       Он настоял на том, чтобы его отвезли в конкретную больницу.       — Чего? — усмехнулся парень, когда они только тронулись с места. — До ближайшей больницы семь минут езды.       — Мне нужно туда.       — Уверен? Мы могли бы заехать в…       — Нет.       Теперь этот парень везет его куда нужно.       В салоне тепло, и за всем этим теплом и отдаленным голосом с водительского кресла Ён может на какое-то время подумать о том, что вообще происходит. Кровь на лице уже застыла и неприятно стягивает кожу, когда он жмурится, дрожь в руках почти прошла, но он все еще сжимает телефон, словно это единственное, что связывает его с уплывающей реальностью.       Может, На Бэкджин ударил его слишком сильно. Бил так яростно и часто, что Сиын частично потерял память – ту ее часть, в которой была закреплена дорога до материнской квартиры, – или подхватил какую-нибудь редкую инфекцию мозга, из-за которой все теперь кажется не таким.       Вжимаясь в мягкую спинку заднего сидения, Ён по очереди задирает рукава школьного пиджака. Когда-то давно он читал о людях, выживших от удара молнии. Кто-то отделался ожогом, кто-то частично потерял зрение, слух, чувствительность и способность к привычной жизнедеятельности. Если его действительно ударило током, то ему повезло. На коже его рук пусто – синяки еще не проявились, они нагрянут скоро, завтра, но ожогов нет. Он выгибает шею и заглядывает в прямоугольное зеркало над водительским сидением: одна половина лица перемазана застывшей кровью, влажные волосы слиплись между собой на лбу, но в целом на собственном лице нет ничего, что вызвало бы у Ёна недоумение.       Водитель вдруг ловит его взгляд в зеркале, и уголок его губ ободряюще вздергивается.       — Не переживай, в больнице о тебе позаботятся.       Сиын молчаливо смотрит на него в ответ. Если бы он, его девушка, кто угодно из взрослых видел, чем они занимались на том поле, какую жестокость выдавливали из себя – что бы они сказали? Предложил бы этот парень свою помощь так, как сделал это сейчас, если бы стал свидетелем того, как Ён приземляет удар за ударом по На Бэкджину, бьет по его ноге, сжимает пальцами блестящий кастет, прежде чем его самого валят на мокрую землю? Осталось бы от этой любезности хоть что-то?       Он отводит взгляд в сторону, смотрит на проносящиеся мимо картинки за стеклом. Он узнает это место, узнает эти дороги, здания и повороты, и вместе с тем все кажется чужим. Кастет. Наверное, он уже погребен в земле, как и его ключи от квартиры. Ёну хочется опуститься, зарыться лицом в ладони и как следует прокричаться, но он неподвижно сидит на месте и смотрит в окно, пока парень за рулем вдруг снова не подает голос.       — Так что случилось-то? — спрашивает, не поворачивая головы. — Подрался с кем-то?       Ён меньше всего на свете хочет поддерживать разговор с этим парнем.       — Нет.       — А что тогда? Авария?       — Да.       — Хорошо, что не подрался. В этом ничего отважного нет, честно говоря.       Ён отлипает взглядом от стекла и смотрит на водителя в отражении зеркала.       — Ну, я имею ввиду, — откашливается парень, продолжая свою мысль, — что опасно все это. Ничего хорошего не приносит. Я раньше тоже дрался тут и там, пока мне не отбили все, что только можно. — В довершение всего он усмехается.       Этот смешок кажется Сиыну больнее, чем удар под ребра.       Машина плавно тормозит, когда светофор загорается красным. Водитель вдруг разворачивается всем корпусом к Сиыну, почему-то принимая его молчание на заднем сидении за одобрение, и снова начинает говорить:       — В этом районе вообще опасно, знаешь. Не так давно здесь кого-то убили. Ребята подрались между собой, и одного из них забили до смерти, слышал?       Вся грудная клетка Ёна сжимается. Незнакомый ему парень настойчиво везет его в больницу, разговаривает, как с приятелем, а теперь вдруг решил проехаться по живому – тогда, когда Ёну это нужно меньше всего на свете.       Конечно, он слышал; слышал, даже может назвать имена всех до единого причастных к этой драке, только вот это ничего не исправит. Люди, что называют это «инцидентом» и узнают о нем из десятых уст, никогда ничего не поймут, и этот парень за рулем, со своим безнадежно ободряющим взглядом, возомнивший себя ангелом-хранителем бедного окровавленного школьника, тоже ничего не понимает.       Сиын хочет проигнорировать его слова, отвлечься хотя бы на долю секунды, но в итоге выдавливает:       — Это было в другом районе.       — М?       В глаза бьет зеленый свет.       — Зеленый, — говорит Ён, и парень дергается.       Он вцепляется руками в руль и произносит что-то еще, но Ён его не слушает. Он закрывает глаза и борется с желанием выпрыгнуть из машины на ходу, только все его тело болит и даже не мечтает о таком энергичном поступке, поэтому он не двигается, пока машина не заруливает к больнице.       Больница как больница – ничего такого, что заставило бы Сиына усомниться в своей адекватности еще больше.       То же бледное оранжевое освещение, темные коридоры, тихий и безлюдный воздух, пропитанный химией. В этой больнице его тело впало в глубокий сон еще совсем недавно, в этой больнице над ним плакали мать и Пак Хумин; в этой больнице он коротал вечера – садился на стулья, прижимался спиной к стене и печатал в телефоне все то, что не мог произнести вслух, и именно в этой больнице выжал из себя все слезы до последней капли – так, что теперь едва может плакать.       Даже сейчас он вернулся сюда не ради себя – не ради своих синяков и отбитого лица, не ради крови на форме и даже не ради добродушного парня, который сейчас договаривается о чем-то у стойки администратора.       Он вернулся сюда ради Ан Сухо.       Ему нужно убедиться, что он не сошел с ума и не рехнулся, а еще он искренне хочет, чтобы чужой жизнеутверждающий голос в его голове замолк хотя бы на секунду.       Поэтому он сидит в дальнем ряду муравейника из стульев в приемной и смотрит, как его ангел-хранитель энергично кивает девушке-администратору, а потом разворачивается и направляется к Сиыну.       — Тут всегда так мало народу? — он спрашивает, упирая руки по бокам. Он не садится, просто стоит рядом со стулом Ёна и смотрит по сторонам, весь из себя беззаботность.       Сиын поднимает на него голову, но ничего не говорит, и парня это, похоже, не заботит.       Он вздыхает:       — Твое имя скоро должны назвать, а пока отдыхай. Я пойду поищу чего-нибудь перекусить. Тут же есть автоматы, да?       Ён слушает, как парень разговаривает с самим собой, и может вздохнуть только когда тот шаркающими шагами уходит куда-то по коридору. Ноги словно приклеены к стулу, Сиын едва может пошевелиться – настолько все его тело устало, – но он все же заставляет себя подняться. Ему незачем сидеть здесь и ждать, когда его назовут по имени; он пришел к Сухо и ни к кому больше.       Коридор, в котором он торчал каждый вечер, выглядит как обычно. Номера палат и слабое свечение из-за стеклянных дверей – все точно такое же, как и всегда, и от одной этой мысли Сиыну становится легче, настолько, насколько возможно. Он слабо семенит вперед, переставляет ногу за ногой по светлым полам, пока не доходит до двери в самом конце коридора.       Он должен держать это в своей голове, пока жив, чтобы не позволить подобному случиться снова. Он должен помнить и ковырять эту рану каждый раз, когда чувствует, что помнит недостаточно хорошо. Он должен возвращаться сюда и просить прощения столько раз, сколько потребуется.       Потому что он ничего не извлек. Потому что он снова подрался, и размах этой драки был бóльшим, чем все драки, в которых он участвовал прежде; потому что в этот раз он не защищался, а нападал, кормил ту коллективную жестокость, которая заставила их всех собраться на том поле, и этот парень прав – во всем этом нет ничего отважного.       Только вот если бы Сухо был в сознании, он бы заставил Сиына взять все эти слова обратно. Он бы сказал, что вины Ёна здесь нет – ни в чем из этого, – и улыбнулся бы, так, как всегда делал, даже когда не было ни малейшего повода улыбаться. Сухо был бы рад знать, что у Сиына появились друзья.       Ён останавливается перед дверью.       Помимо проблем рассудка и голоса в голове, он пришел сюда по еще одной причине; причине, которая, возможно, главнее всех остальных. Он не знает, что с его друзьями и почему они оставили его лежать на промерзлом поле, но как бы то ни было, он не хочет оставаться в одиночестве.       Даже если компанию ему составит тот, кто не приходит в сознание уже больше года.       Он прижимает ладонь к стеклу, в носу жжет, и ему кажется, что он вот-вот снова научится плакать, но его пальцы вдруг подрагивают, а в животе тянет, как запоздалой болью от всех пережитых ударов.       Свет из палаты Ан Сухо не льется в коридор.       Там темно и пусто, и на заправленной больничной койке никто не лежит.