Cosmic Hero

      Ён может и дальше набирать контакт за контактом, но ничего не изменится.       Его телефонный номер не обслуживается. Никто не знает, где он. Он сам не знает, где остальные.       И самое важное – важное, страшное и бьющее его прямо под дых – это то, что Сухо здесь нет.       Он не лежит в этой больнице и никогда не лежал – так ему сказали.       Мужчина в возрасте, врач или медбрат, или любой другой больничный работник – замыленным от злости, растерянности и усталости взглядом Ён даже не смог нормально рассмотреть его внешность, – подошел к нему как раз вовремя: прежде чем он начал бы рвать на себе волосы и задыхаться от подступающего к горлу страха.       — Эй, парень, ты чего тут торчишь? — вот что мужчина спросил у него, басистым голосом разрезав гудящий шум в его ушах. Тогда Сиыну показалось, что его снова стошнит, вывернет хлеще, чем в первый раз, и он разложится на холодном полу и станет чужой проблемой.       И чтобы унять это ощущение, он начал говорить, громче, чем ожидал от самого себя:       — Где Сухо?       Эти слова эхом засели в голове так прочно, что даже сейчас, полчаса спустя, он хорошо их слышит. Он сидит на больничной койке в крошечной светлой комнате; сюда его привел тот мужчина. Он «передал» Ёна в руки медсестры, женщины лет сорока с убранными в хвост волосами, и на всеобщее удивление он даже не сопротивлялся.       Он сидит и пальцами перебирает каждый номер в списке контактов, бездумно тычет на экран и слышит одни и те же слова из динамика внизу; все надеется, что это всего лишь сбой, и еще несколько попыток – и он дозвонится хотя бы кому-нибудь. Он уже спрашивал у медсестры, не поступал ли сегодня в эту больницу кто-то его возраста, но она отмахнулась и попросила его не переживать.       Когда еще в коридоре Сиын снова и снова повторял одни и те же слова, пытался убедить себя и врача, что пациент по имени Ан Сухо лежит в этой палате больше года – в коме, с периодически ухудшающимся состоянием, – мужчина посмотрел на него так же, как та девушка из квартиры. Тогда он узнал, что палата – та самая, которую он сторожил, подперев спиной бежевую стену, каждый вечер на протяжении огромного времени, – остается пустой с прошлого года.       Теперь, когда он тупо пялится в экран телефона и не моргает, до него начинает доходить: что-то не просто не так. Что-то кардинально не в порядке – с ним самим, с его окружением, с этим городом, а может и миром в целом.       Тот парень уехал. Он настаивал на том, чтобы остаться, но, пожалуй, в итоге никто не хочет брать на себя ответственность за побитого восемнадцатилетнего парня. Они попытались узнать имя матери Ёна, но он молчал: молчал с тех пор, как его приволокли в этот кабинет, прервался на вопрос о поступивших в больницу и принял молчание снова.       Рядом с ним на койке лежит его пиджак, сложенный в несколько раз. Он в белой рубашке и галстуке, и все это давит ему на горло, на грудь, на плечи, несмотря на то, что он уже расстегнул верхние две пуговицы и ослабил узел. Пластырь на лбу стягивает кожу, под марлевой повязкой на правой руке, прямо на костяшках, выступили багряные точки, и Ён смотрит на них, гипнотизирует взглядом, словно ждет, что они исчезнут.       Должна быть причина, по которой с ним происходит то, что происходит.       В комнату входит медсестра.       — Как ты себя чувствуешь?       Ён смотрит на нее.       И путь из всего этого тоже должен быть.       — Ан Сухо, — он повторяет снова. — Лежит в этой больнице больше года.       Женщина едва слышно вздыхает; она все еще стоит у двери, и в глазах у нее эмоция, какая бывает у тех, кто вынужден общаться с психами, у которых шарики давно заехали за ролики. Сиын не винит ее в этом. Он и сам теперь сомневается в здоровье собственной головы – и в надежности своей памяти.       — Тебе что-нибудь принести? — спрашивает медсестра, и голос ее соответствует взгляду – сочувственно снисходительный. — Может, воды?       — Телефон.       — Что, прости?       Ён, не сводя глаз с женщины, вяло поднимает руку с мобильником.       — Мой телефон сломался. — На самом деле он не отказался бы от воды тоже – в горле пересохло, и каждое произнесенное слово режет изнутри, но все же он добавляет: — Мне нужно позвонить.       Она колеблется. Зачем-то осматривает комнату, словно зашла в клетку к преступнику, а потом ее глаза снова замирают на Сиыне и она поджимает губы, так, что ее лицо выглядит старше, и морщит лоб.       — Хорошо. — Она кивает и лезет в карман светло-голубых брюк.       Ён несколько секунд смотрит на протянутую к нему руку с выкрашенными в бежевый ногтями и мобильник в синем чехле, прежде чем кивнуть в ответ и взять телефон. Женщина никуда не уходит – она наблюдает, как Ён списывает нужный номер со своего телефона, потом жмет на кнопку вызова и крепко прижимает экран к уху.       Джунтэ должен ответить.       Он заработал пару ударов в боулинг-клубе, но его не было на поле, и хотя с ним могло произойти что угодно, отчего-то сейчас Сиын уверен, что он в порядке. Он как никогда обязан быть в порядке – быть в порядке и ответить на звонок, чтобы Ён не растерял всю надежду и остатки уверенности в собственном сознании.       Когда после трех гудков наступает тишина, Сиын напрягается.       — Джунтэ?       Возрастной мужской голос по ту сторону телефона выплевывает:       — Чего? Кто это?       — Мне нужен Со Джунтэ.       — У нас таких нет.       У Ёна спирает дыхание, но он продолжает сжимать мобильник, так сильно, что его рука начинает подрагивать.       — Со Джун…       — Слыш, парень, кончай свои шутки, — мужчина ругается на него, как недовольный старик, и добавляет что-то еще, но Сиын его не слышит: он отводит телефон от уха и смотрит на номер, который только что набрал. Бегает глазами по каждой цифре, сравнивает с тем, что написано слева, на экране, который он сжимает в другой руке, прямо под короткой надписью «Джунтэ».       Если медсестра и замечает его дрожащие плечи, блестящие глаза и стиснутую челюсть, то ничего не говорит: она просто приближается и аккуратно касается его руки – той, в которой он держит ее телефон. Когда Сиын поднимает на нее взгляд, она приоткрывает рот и замирает на секунду, но он ее не останавливает. Он позволяет ей выудить свой мобильник, и тогда его руки резко обмякают – словно кто-то выключил питание. Он снова опускает глаза и за мутной влажной пеленой видит только пол, свои ноги и номер Джунтэ на мерцающем экране.       Все, что происходит с ним с того самого момента, как он очнулся, не имеет никакого смысла. Если бы хоть кто-то объяснил ему, в какие игры с ним играет его собственное сознание, ему не пришлось бы дрожать на этой больничной койке с телефоном в руках.       Женщина вдруг подает голос:       — Я принесу тебе воды.       Это звучит как предупреждение, как просьба оставаться на месте и не творить глупостей, но Сиын знает точно: как слабо не было бы его тело и как трудно не приходилось бы его легким сейчас – как только она исчезнет за дверью и оставит его одного, он уйдет.       Он вдыхает холодный вечерний воздух. Снаружи ему легче, чем там, в больнице, но все еще плохо. Плохо, потому что он не знает, что ему делать; потому что тот мир, который он знал и помнил, утекает, и теперь он сомневается в том, что вообще когда-то существовал сам.       Никто не стал его останавливать; наверное, потому, что сейчас в больнице и так безлюдно, а тем, кто сновал по коридорам, не было до него никакого дела. Вот студент, парень с перебинтованной рукой и пластырем на лице, медленно шаркает по коридору и глядит прямо перед собой – кому придет в голову его остановить? Ён зачем-то захватил свой измазанный кровью пиджак, но не стал надевать: он держит его в одной руке, пока идет.       Идет.       Его ноги еле передвигаются.       Больше всего на свете – больше воды, еды и даже сна – Сиын хочет услышать знакомый голос. Даже если это будет вечно насмехающийся рык Гым Сондже или холодный и острый тембр На Бэкджина; люди, которых он презирает, против которых сражался все это время и из-за которых оказался там, где оказался, в его голове сейчас превращаются в людей, связывающих его с тем миром, в котором он жил всего пару часов назад. Он хочет, он мечтает увидеть на своем пути кого-нибудь из мелких сошек – вроде тех, кто прислуживал Бэкджину в его боулинг-клубе. Он не помнит никого из них ни по именам, ни по лицам, но если кто-то прямо сейчас выскочит на него – побитый, измазанный в грязи и крови, как и он сам, – и решит завершить начатое, он будет благодарен.       Только вот дорога перед ним пустая.       Он идет подворотнями, сам не помня, какая это часть города; шагает там, где темно и тихо, как самая настоящая добыча, отправившаяся в логово врага, но впереди него нет никого, кто вернул бы все на место.       Ему нужно подумать.       С тех пор, как он очнулся, он все никак не мог собраться с мыслями и проанализировать то, в чем застрял. Он всегда был рассудительным и думающим, всегда был на шаг впереди врагов просто потому, что знал, как правильно шевелить мозгами, – так что же изменилось?       Если что-то и осталось, что-то, что он помнит, знает и может контролировать, – это он сам и его мозг.       Вспышка молнии – тогда на поле она ударила резко и неожиданно. На теле Ёна нет ожогов, он не ударился головой и не потерял память, он может передвигаться, разговаривать, слышать и видеть то, что перед ним; он чувствует боль в спине, костяшках и на лице, он устал и хочет пить, и это значит, что он не умер. Он жив, и это единственное, что он пока что держит под контролем.       Сухая почва под ним – первая из множества странностей. Не нужно быть великим биологом, чтобы сложить дважды два и отличить грязное мокрое месиво от земли, которая не впитывала в себя влагу несколько дней.       Его телефон не работает – точнее, его номер. Он «не обслуживается», так, словно его никогда не было в системе.       Номер Джунтэ, по которому он звонил, принадлежит кому-то другому.       В квартире его матери тоже живут другие люди, хотя он может поклясться, что шел дорогой, по которой ходил сотни раз до этого.       Палата, в которой так долго лежал Сухо, пустует. Словно всех тех дней, когда он сидел в приглушенном свете коридора и набирал сообщение за сообщением, никогда не было.       Сообщения.       Вокруг Ёна сейчас нет никого, кого он знает и кто смог бы подтвердить, что это не он сошел с ума, а мир внезапно перевернулся с ног на голову, но в его телефоне сидят доказательства того, что он не псих.       Он останавливается и лезет рукой в карман.       Он никогда не перечитывал то, что писал Сухо. Обычно он печатал все, что приходило в голову, рассказывал о своем дне и всем, что с ним происходило, а потом выключал телефон и сидел столько, сколько требовалось, чтобы успокоить голову. Теперь же он стоит в темном переулке, его глаза бегают по всем тем цифровым текстам, которые предназначались – все еще предназначены – для Ан Сухо, и он бы расплакался, как ребенок, если бы только в нем остались силы.       Ён и не знал, что может думать так много – и столько же много изливать в сообщение тоже.       Пальцем он сам тянется в сторону, жмет на другие имена, открывает другие чаты и теперь наблюдает за разговорами с Джунтэ, Го Хёнтаком и Пак Хумином: читает их будничные сообщения, потом собственные односложные ответы на них, видит общие фотографии с их встреч, которые друзья присылали ему просто потому, что сам он никогда не доставал телефон, чтобы сделать снимок.       Может, он помнил бы больше и лучше, если бы поступал так же, как они все; если бы старался запечатлеть каждый проведенный вместе момент. Может, сейчас он бы знал, куда ему идти.       Сиын жмет на кнопку включения один раз и второй, экран темнеет и загорается снова, и тогда его глаза моментально находят жизнерадостное лицо Пак Хумина на обоях – слева от своего собственного унылого, с белой повязкой на лбу и в дурацкой соломенной шляпе. Именно таким Ён хочет видеть Хумина в своей голове, думая о нем; таким, улыбчивым и несерьезным, а не лежащим в мокрой грязи, обессиленным и пораженным, каким он видел его до…       До всего этого безумия.       В его голове что-то щелкает.       Дом Хумина. Дом, в котором он живет со своим одиноким и вспыльчивым отцом; дом, в который сам Ён уже приходил однажды – ради того, чтобы отыскать друга; дом с крутым подъемом в гору, который под силу только самому Паку.       Дом Хумина, который теперь в голове Сиына является единственным местом, куда он может пойти.       И если не все потеряно, может, ему повезет.       Ён стоит напротив знакомой светло-голубой двери, но его взгляд прилеплен к чему-то другому.       Мотоцикл.       Сиын мало что в них понимает. Он черный, блестящий в желтоватом свете уличного фонаря, стоит слегка наклонившись в сторону и рулем утыкаясь в стену. Ён заметил его сразу, как только завернул в темный проход между невысоким кирпичным забором, и теперь не может оторвать глаза.       На его памяти Хумин не водит мотоцикл. Он всюду ходит пешком, гордо сунув руки в карманы; измеряет любой путь широкими уверенными шагами. Однажды он даже говорил, что нет смысла ехать туда, куда можно добраться ногами, и почему-то эта фраза плотно засела в память Ёна.       Отчасти поэтому он крепкий и сильный – и отчасти из-за баскетбола. За все то время, что Ён знает Баку – кажется, так его называют друзья, вся школа, все на свете, но Сиыну больше нравится звук его настоящего имени, – у него было много шансов быть откровенным и признаться, что он считает его отличным человеком: отважным, мягкосердечным, заботливым – даже слишком.       Но он не воспользовался ни одним из них.       Эта забота, граничащая с самоотверженностью, сила духа, отвага – может, именно это останавливало Ёна каждый раз, когда он подбирался слишком близко. Весь страх, накопленный за время и теперь постоянно живущий внутри него, отторгал все то, чем является Пак. Отторгает до сих пор, думает Сиын, но желание увидеть его и убедиться, что с ним все в порядке, теперь сильнее, намного мощнее страха.       Поэтому он смотрит на мотоцикл еще несколько секунд и поворачивается обратно к двери; начинает стучать, и хлипкая конструкция сотрясается. В этом закутке, который из себя представляет «двор» чужого дома, сейчас темно и тихо, почти безжизненно. Ён знает, что отец семейства Пак работает допоздна в забегаловке, но что-то в нем надеется на то, что он дома. Закрылся пораньше, взял выходной, что угодно – разум Сиына генерирует одну нелогичную причину за другой, лишь бы не признаваться самому себе в том, что дома никого нет. Может, Хумин правда в больнице, и его отец с ним?       Первое впечатление часто бывает ложно, но если Сиын и почувствовал что-то в тот первый и единственный раз, когда видел отца Пака, то это была злоба. Мужчина вспыльчивый, вечно стоящий на своем, не принимающий чужой позиции – так подумал Ён тогда. Еще он подумал, как сильно на него непохож его сын.       И если бы не события сегодняшнего дня, увидеть чужого отца было бы меньшим, что хочет Ён, но сейчас, когда он продолжает почти бессознательно стучать в дверь, он только и просит о том, чтобы она открылась и на пороге показался мужчина.       — Эй.       Кулак Ёна замирает над деревянной поверхностью. Он поворачивает голову так резко, что чуть не теряет равновесие.       Даже с капюшоном черной толстовки, накинутым на вьющиеся волосы, и половиной лица под светом фонаря это все равно Пак Хумин – высокий, крепкий, твердо стоящий на своих двух. Он в проходе, где прерывается кирпичная стена, держит по белому пакету в обеих руках и смотрит прямо на Ёна, но какая именно эмоция читается в его глазах, Сиын не видит.       — Дома никого нет, — снова говорит Пак, и у Сиына внутри щелкает выключатель.       Вместо всего того, что он хочет сказать, наружу выходит только шепот:       — Хумин.       Пак вздыхает.       — Я же сказал не шастать ко мне, — его голос звучит устало, и Сиыну даже кажется, что он только что закатил глаза. Хумин делает несколько ленивых шагов по направлению к двери, а Ён так и остается вкопан в порог, когда парень продолжает: — Чего тебе?       — Ты в порядке?       Вот и все, что он хотел знать: все мысли и речи в его голове вдруг сократились до одного-единственного вопроса, вопроса, который прямо сейчас ощущается как спасательный круг. Ён будет держаться за него, пока не придет в себя.       — Что? — спрашивает Хумин.       Если только…       Теперь, когда Пак стоит ближе, Сиын видит это. Точнее, не видит – не видит следов крови на лице, не видит потрепанной школьной формы, не видит ничего, что видел еще сегодня, и в очередной раз за день ему становится больно – настолько, что он вот-вот согнется пополам.       Кто бы ни стоял перед ним сейчас, он выглядит как Пак Хумин и снова закатывает глаза, теперь точно:       — Слушай, парень…       — Ён Сиын.       — Чего?       Ён выдавливает:       — Мое имя. — Он, кажется, никогда не чувствовал себя так плохо, как сейчас.       Пак снова вздыхает, уже глубже и протяжнее, со всей усталостью, которая только может существовать, и прищуривается:       — Ты сейчас под кайфом?       Кулаком прямо под дых – так ощущаются его слова.       Ён спрашивает:       — Что?       Взгляд Хумина опускается куда-то к его руке.       — Инчан, — он констатирует, кивая на темно-синий пиджак, который Ён сжимает пальцами, а потом вдруг цокает языком: — Говорил же вам, идиотам, много раз, чтобы…       — Что происходит? — Сиын перебивает его: резко, даже грубо, и он сам вздрагивает от собственных слов, но это все, на что он способен сейчас, когда ничего больше не понимает. Его мир просто рассыпается у него на глазах, и даже теперь, когда он видит перед собой знакомое лицо, ситуация не становится лучше.       Он чувствует себя так, словно вот-вот упадет в обморок, и понятия не имеет, откуда в нем взялись силы сказать то, что он только что сказал, но это и не имеет значения.       Может, это выплюнутый Ёном вопрос, или его застланные слезами глаза, или весь его жуткий вид, но Пак Хумин напрягается.       Только на одно мгновение.       Потому что в следующее он роняет пакеты на землю и вцепляется руками в воротник рубашки Сиына. С силой толкает его об голубую дверь, надавливает и держит крепко, так, что у Ёна немеет все тело.       — Кто ты, черт возьми, такой?! — выругивается Пак. — Чего тебе от меня нужно? Никому из Инчана нельзя даже приближаться к этому дому, тебе ясно?       Слишком много слов, слишком быстро и яростно; у Ёна кружится голова, а лицо перед ним – знакомое и в то же время уродливо чужое, – то расплывается, то становится четче, то волнами гуляет по всему полю его зрения, прежде чем он сам вдруг перестает чувствовать землю под ногами.       Сиын слышит собственный голос, пока его разум отключается, медленно, как старая система:       — Хумин.       И где-то между неизбежной темнотой и остатками сил Ён успевает подумать о том, как чертовски сильно он устал.