Дом

      Земля странное место по меркам того, какой Питер её запомнил. Особенно после того, как провёл большую часть жизни среди звёзд, на кораблях, в пыли забытых планет и в компании говорящего енота с комплексом Наполеона. По ночам тишина. Только сверчки и шорох травы на поле за домом. Там, где трава выше колена, а небо бездонное. Как во снах, которые ему снились первые дни после похищения Опустошителями. Земля не пахнет озоном космоса или жареными щупальцами огродов из сомнительного вида забегаловки на Контраксии. Здесь пахнет травой, мокрой после дождя землёй и старостью. Старым деревом, старыми книгами, старыми воспоминаниями, которые Квилл не просил ворошить.       Земля пахнет чем-то домашним. Питер не может вспомнить, когда в последний раз смаковал это слово без горечи.       Хотя Питер не уверен, что в принципе знает, каково это. У него был Милано, потом Бенатар и ещё десяток кораблей до, на которых он ночевал, прятался или просто ждал следующей вылазки. Но дом? Настоящий. С ковриком у входа и фотографиями на стене. Вот он здесь: в Миссури, в пригороде, в прилизанном домике, облагороженном небольшим садом и с немного облупившейся бежевой краской на стенах, старым пикапом в гараже и дедушкой, который называет его "сынок" или "тот парень, что пропал на тридцать с лишним лет и вернулся с дикими историями".       Дедушка - Джейсон Квилл - человек спокойный, немногословный, но добрый. Не такой добрый, каким его запомнил Питер. Намного лучше. Питер вообще плохо его, как оказалось, помнил. Детские травматичные воспоминания последних дней на Земле в те заплесневелые мгновения подёрнулись мглой призмы опечаленного утратой потери восприятия. А потом был Йонду с его вечными обещаниями сожрать.       Но Джейсон не Йонду. Он не задаёт лишних вопросов. Не требует объяснений про инопланетян, космические войны и внеземные технологии. Он не лезет в душу и не пытается воспитывать. Пускай и ворчит по-старчески на привычку внука мычать себе под нос мелодии, накрепко пустившие под черепушкой корни. Джейсон просто принимает его рядом. Готовит яичницу по утрам и читает газету, смотрит бейсбол по телевизору и иногда, когда думает, что Питер не слышит, шепчет: прости, Мередит.       Мередит. Мама. Его дочь.       Питер и не знал, что он так любил её. Не знал, что он до сих пор держит её старые фотографии в ящике комода, что у него до сих пор стоит её любимая кружка на полке. Потёртая временем, но чистая. Будто ждёт, что она вернётся и нальёт в неё кофе. Как сказал бы Дракс: печаль - это тоже сила. Мама, конечно же, не вернётся, но Питер ничего не говорит. Потому что, возможно, это его личный способ держаться и не сойти с ума.       Как музыка.       Никто не может избавиться от себя. От воспоминаний. От скорби.       Гамора иногда приходит во снах. Не та, что сейчас, не жёсткая, не отстранённая, без холодного взгляда и голоса, полного незнакомых ноток. Нет. Та, что смеялась над его тупыми шутками и танцевала с ним на пустой палубе Милано. Та, что целовала его перед битвой с Таносом, будто знала, что она будет последней. Квилл просыпается с комом в горле и пустотой в груди. Просыпается в той самой старой комнате, где когда-то прятал комиксы под матрасом и мечтал улететь далеко-далеко. К отцу.       Пожалуй, про эту часть его путешествий со знакомством с отцом он Джейсону рассказывать не станет. Точно без деталей. Деду до сих пор сложно осмыслить всю концепцию бесконечности и многогранности космоса. Куда там до разумной планеты, так и не ставшей ему папой? Та ещё чушь.       Питер просыпается рано. Не потому что хочет. Сон редкий гость. Он привык к гулу двигателей, к тревожным сигналам на борту Бенатара, к рычащему голосу Ракеты, орущего сквозь коридоры из-за того, что Квилл в очередной раз пнул важный ящик за приборную панель, чтобы не мешался под ногами. На Забвении тишины не бывает: всегда кто-то храпит, Ракета чем-то скрипит, пока конструирует очередную приблуду для их шайки, а Грут бормочет, поливая свой парник. Питер скучает по ним. Тепло скучает. По всем. По Драксу, который воспринимает каждое его слово буквально, по понимающей Мантис и её объятьям. Даже по Небуле. Она не говорит много, но когда говорит, то всегда правду. Потому что врать не умеет. Грубую, как удар гаечным ключом по лицу. А правда - то, чего не хватает здесь.       Здесь всё слишком нормальное. Люди ходят на работу, возвращаются домой, обсуждают погоду. Дети играют с мячом и носятся по улицам, соседи выгуливают собак. Никто из них не знает, что где-то за звёздами, есть корабль, полный отбитых на голову, но родных...       Квилл живёт здесь уже три месяца. Три месяца без космоса и хаоса. Три месяца тишины, которую он не знает, как заполнить. Молчание единственный честный ответ. Жизнь на Земле медленная. Слишком медленная. Потому что люди живут слишком мало по меркам вселенной.       И каждое утро Питер врубает на повторе «Come and Get Yor Love». Учится готовить блинчики без подгоревших краёв, чинит протекающий кран на кухне, помогает дедушке достроить забор вокруг лужайки и "договаривается" со стареньким Фордом не глохнуть посреди дороги. По сравнению с капризами Милано, капризы пикапа просто детский плач. Джейсон однажды застаёт его за этим бытом. Не говорит ничего, а просто ставит рядом чашку с чаем и уходит.       На следующее утро Питер находит на подоконнике кухни новую кассету с припиской: "Для тебя. Может, придумаешь Vol. 4?"       Это согревает. Возможно, только поэтому Квиллу в этот день захотелось сменить пластинку. Земля не исцеляет его, но дарит передышку. Здесь он не герой и не лидер. Он просто Питер. Учится водить машину нормально под присмотром Джейсона, ругаясь на земной транспорт всеми возможными нецензурными выражениями, и исследует дом в поисках запылившихся детских воспоминаний. Жрёт сэндвичи с арахисовой пастой в три часа ночи и смотрит старые эпизоды «Охотников за приведеньями» в компании дедушки. Только благодаря этим мелочам Питер начинает понимать, что не обязан быть кем-то. Что можно просто быть. Даже если внутри всё ещё звучит музыка из прошлого. Даже если сердце иногда сжимается при мысли о том, что он потерял. И никогда не получит обратно.       Возможно, медлительность жизни - то, чего ему не хватало, чтобы принять это вечером того же дня. Солнце клонится к горизонту и окрашивает небо над Миссури в красивые медовые и пурпурные тона. Питер сидит на крыльце и чинит старый фонарик. Руки требуют дела. Да и завтра он собирается, наконец, наведаться в подвал, чтобы поменять там всю электронику. Давно не пашет. Темно там, хоть глаза выколи.       Джейсон выходит почти бесшумно, держа в руках два стакана холодного чая со льдом. Один ставит рядом с Питером, второй себе на колени, садясь в старое плетёное кресло, скрипнувшее под его весом. Питер мажет по нему взглядом, а потом поднимает глаза на закатное небо, где уже мерцают первые яркие звёзды. И за каждой такой точкой света целая история.       — Ты всё ещё смотришь на небо. Ждёшь, когда оттуда кто-то спустится, — замечает Джейсон, не поворачивая головы.       Питер усмехается, не отрываясь от фонарика и отпивая чай. Обычный земной чай. Это тоже первое время было странно.       — Привычка. Мимо корабля всегда что-то летит. Кометы, обломки или вражеские ави-разведчики. Шпана всякая, короче. Впаяться во что-то из этого до кучи уметь не надо. Сами найдут.       — А здесь ничего не летит, — отзывается Джейсон. Питер слышит в его голосе улыбку, головы поворачивать не пришлось. За три месяца они немного наверстали, но всё ещё привыкают друг к другу, — Только птицы и облака.       — Да, — легко соглашается Питер, поминая, как однажды вписался в астероид, когда только учился управляться с приборной панелью. Йонду чуть не прибил. За него волновался, конечно, а не за раскуроченный шаттл. Так что приведённые примеры основаны на вполне реальных событиях, — Иногда этого даже не хватает.       Дедушка кивает. Явно понимает больше, чем было сказано.       — Ты думаешь вернуться? — спрашивает он тихо, почти осторожно.       Питер так и замирает, сжимая отвёртку. Вернуться понятно куда. Куда бы ещё ему возвращаться, если он уже здесь? Питер не знает, как ответить, если честно. Не потому что не знает правду. Произнеси он её вслух и разрушится всё это хрупкое равновесие в виде этого маленького оазиса. Конечно, он вернётся, если будет должен. Не потому что Стражи не справятся без него. Они справятся. Даже лучше, чем с ним, возможно. Но сидеть на отшибе цивилизации и делать вид, что галактика не горит будет неправильно. Что его друзья не рискуют жизнями. Что он не часть этого.       В первую очередь он Звёздный Лорд, а потом уже всё остальное.       — Я не знаю, — говорит Питер в итоге. Потому что, как выяснилось за эти три месяца, ему хорошо живётся и без бесконечных перестрелок. А дед вполне может заменить ворчащего енота. Как бы глупо это не звучало, — Я думал, что Земля для меня в прошлом. Как сон или старая кассета, которую больше не включишь без риска порвать ленту. Но вернуться было нужно. Хотя бы для того, чтобы понять окончательно. Здесь... Типа корни. Несмотря на то, что я вырос где-то в другом саду далеко отсюда. Понимаешь? Здесь хорошо.       Так всегда. Хорошо там, где нас нет. Это неудобно. На Земле ему не хватает космоса, в космосе ему будет не хватать Земли. Остаётся выбрать что-то одно. Пока в этом не было необходимости.       Дедушка усмехается совсем как он чуть раньше. Родственность на лицо.       — Поэтично. Не ожидал от тебя.       — Я тоже не ожидал, — улыбается Питер, — Но, видимо, тридцать лет в космосе чему-то учат.       Они снова замолчали. Ветер шелестит листьями на клёне у калитки, гоняет волны по высокой траве. Надо бы и газон постричь.       И чем он будет заниматься, когда приведёт весь дом в порядок до последнего винтика? Об этом Квилл тоже пока не думал, но иногда поглядывает на объявления в газете на земные вакансии. Найти работу? Пока кажется чем-то чуждым, но чем чёрт не шутит?       Джейсон вздыхает. Глубоко. Питер чувствует на себе его тёплую ладонь и оборачивается.       — Ты не обязан выбирать, сынок. Земля не тюрьма, космос не побег. Ты можешь быть и там, и здесь. — в глазах дедушки нет осуждения. Только понимание. И, может быть, лёгкая грусть из-за того, что скоро снова останется один, — Я знал твою маму дольше твоего, уж не обижайся. И точно знаю, что она хотела бы, чтобы ты был счастлив. Если решишь, что твоё счастье не на Земле, если однажды тебя позовут… — он делает паузу, — Не игнорируй. Даже если зов прилетит в виде говорящего енота и разумного дерева.       Из его уст это звучит ещё более бредово, нежели с рассказов самого Питера. Но ему не смешно.       — Ты не злишься?       — Зачем? — Джейсон пожимает плечами, — Я потерял дочь. Не хочу терять и внука. Пускай он на одну половину инопланетная сущность, а на другую дурак, но на сто процентов Звёздный Лорд.       "Звёздный Лорд" было сказано почти так же ласково, как мамины объятья. Они оба засмеялись.       — Спасибо, — говорит Питер тихо, допивая свой чай и вновь возвращаясь к фонарику. За делом всегда лучше думалось. А подумать теперь есть о чём. О своём будущем в первые за долгое время, а не о будущем Стражей Галактики.       — Возвращайся, когда захочешь, — вставая говорит вдруг Джейсон, хотя Питер уже решил, что они закончили этот разговор, — И когда вернёшься, привези мне что-нибудь с другой планеты. Хотя бы камешек. Чтобы я знал, что ты мне не приснился.       Порой, Питер забывает, что такие обычные земные люди - такие же, как он. Теряли любимых. Даже дважды, возможно: сначала из-за щелчка Таноса, потом в надеждах, когда они не возвращались домой.       — Привезу целую галактику, дед.