Волков бояться

      Утро стояло прекрасное, настроение было ужасное. Распогодилось, приветливое солнышко пробивало лучики сквозь стены, освещая, но не грея. Шумели задорные птички, сбрасывая с веточек нависшей над крышей шелковицы снег.       Санхён был… не так привелив, как это утро. Ныло… что только не ныло. Разве что кисти шевелились, но усталость едва ли позволяла это делать. Крайне гадкое состояние, знать бы раньше… он бы всё равно не отказался… но хотя бы был готов к такому утру… Ни сесть, ни встать, ни вздохнуть, ни…       Укусы болели не так, как глубокие царапины. Лежал он так… славно бы знать время… Да и лежал бы он так… Но расхаживаться надо. Попыток подъёма с кровати было много. Все безуспешные, хоть падай на пол и ползком…       Вчера же… откуда-то какие-то силы на всякое были. И здесь найдутся.       Нашлись, но пришлось, идти по стенке, крайне медленно, в распахнутой рубашке, без штанов. Костыль бы (а лучше лечь обратно)… А какая уже разница-то, в прочем?       Санхён встал в проёме. Синьлона бы под бок вместо костыля — тоже пойдёт.       — Нет, сейчас я сдохну.       На кухне пахло благородно: чесноком, имбирём, солёной соей, женьшенем и мясом. Пускающий слюни на тарелку с тушеной олениной размахивал теневым полупрозрачным хвостом, едва сдерживая урчание в животе. Пришлось от еды отвлечься и обернуться не слишком и желая. Вид истерзанного Санхёна ничуть его не огорчил.       — Отложим смерть на завтра, нежное сердце. М-м… вы бы ещё на улицу вышли в неглиже, — хлопнув раз, он навёл фэншуй, приодевая Санхёна в золотистый ханьфу с цветками хризантем, сидящий идеально по телу, как если бы был сшит на заказ. — Прошу к столу. Я страшно голоден.       И всё же недаром он вожак; забота о детёнышах, стариках и раненых — его ответственность. Он заботливо позволил опереться на себя и провёл до самого стола, опуская на мягкие подушки, нагретые от тёплого пола. На стол тут же легла глиняная тарелка с бульоном, в котором плавали колечки зелёного лука, миска оленины и женьшеневый чай. Он не отказал себе в удовольствии ласково убрать волосы в жгут с мороком заколки, чтобы есть было удобнее, и принялся накладывать еду и себе, роняя слюни на пол не хуже водопада. Уши его дёргались в предвкушении.       — Как спалось? Ночка сегодня была чудная. Волки спали сладко.       Санхён с трудом имея возможность сидеть, заёрзал и лёг на бок, совершив ошибку, — царапины за секунду не заживут — перекатился на живот и тихо заныл.       — Я соглашался, чтобы мне было больно вчера, а не сегодня… это нечестно…       Желудок сводило тошнотой. Есть он сегодня точно не будет. Пригрелся щекой к тёплому полу.       Он планировал расхаживаться вроде как…       — Рад за ваш прекрасный сон.       — М? Я и не говорил, что спал хорошо. Моя стая была в эту ночь спокойна, — он взял палочками оленину и съел, не жуя, проглатывая кусок за куском. — Кажется, мы отогнали всех духов от нашей хижины за несколько ли. А вам поесть стоит. Если не будете есть, инь разрушит вас изнутри и заставит гнить, а сегодня вам умирать никак нельзя, мой воин. Вы не встанете из-за стола, пока миски не будут чисты.       Он улыбнулся, опустив взгляд на лежачего; таких не бьют, но он не удержался от того, чтобы не ущипнуть за щёку. Вроде уже совсем взрослый, напористый; а вроде ещё такой детёныш, показывающий характер и молочные клыки.       — Прекрасно, буду лежать целый день. Всё равно у вас ни часов, ничего нет.       Санхён с трудом вздохнул. Ощущение, что его выпотрошили и вложили новые органы, ещё не привыкшие к новому хозяину. Он облизал искусанные, потрескавшиеся губы. Легче не стало. Хотелось ещё что-то сказать, пожаловаться, но слов не нашлось. А на полу от тепла снова захотелось спать.       — Наличие часов как-то влияет на распространение гнили? Или на нужду в еде? — заинтересованно спросил он, делая вид, что не повинен в своём хвосте, что подметает пол не хуже метлы, а ещё лупасит Санхёна по плечам и лицу. — Признать, не знал. Я предполагал, время лишь ограничивает, но никак не привносит новые возможности… интересно, интересно…       — Если вы меня пугать пытаетесь, то поздно. После вчерашнего я ничего не боюсь.       Санхён фыркнул и недовольство накрыл хвост рукой, чтобы тот не раздражал его. Хвост? Вчера не было… позавчера тоже…       Санхён точно лишился последнего здравого смысла.       — Откуда?.. Опять ваши выкрутасы?       — «После вчерашнего я уже ничего не боюсь». Хм-м… где же я это уже слышал? Никак не припомню. Какие выкрутасы? Что это за слово? — Синьлон оторвался даже от еды, наклонив голову. Уши дернулись. — Стоило меня слушать внимательнее, все-знающий-и-взрослый-А-Хён. Теперь наши энергии идентичны. Что интересно. Смешение светлой и тёмной Ци — редкая удача. Обычно светлая Ци отвергает тёмную. Но мне крупно повезло с вами. А теперь вы видите этот мир таким, каков он есть на самом деле, без скрытых кулис для обычных слепых людей. Вам не нравится мой хвост? Ночью мне казалось, что и когти вам милы, и прижаться ко мне, любить меня — главная ваша грёза…       Сердце всё-таки тянуло к еде. И желудок тоже. И он продолжил набивать рот.       — Умеете же вы приголубить в самый подходящий момент.       Надо собирать себя в кучу. Быстрей соберёт, быстрей срастётся. Он притянулся обратно к столу, удачно ухватившись за локоть Синьлона, сидеть было больно, — жаль нельзя встать на голову — но он нашёлся, как сесть, чтобы было меньше неудобств.       — Ладно бы это, но вы разодрали мне всю ногу.       — Оу, — хвост замер, уши тоже. Он опустил взгляд на ногу, однако убирать морок ханьфу не решился. Сидеть нагим за столом неприлично. Зато он нашёл превосходную причину сесть ближе. Тарелка его была почти пуста, а значит, добавка близилась. А пока он скользнул рукой по талии и осторожно притянул к себе, надеясь на милость небес. — Я могу зализать вам раны, если вы позволите. И не только раны. Всё, что пожелаете. К слову, сегодня мне придётся вас покинуть. Я вернусь, когда солнце будет за шелковицей. Постарайтесь не сжечь мне дом; он сохраняет большую часть моих сил. Если только вы не желаете мне смерти. Договорились?       Санхён упёрся рукой в колено Синьлона, чтобы не растерять последнее равновесие удобной позы, и немного поморщился, когда его бесцеремонно подвинули.       — А вот были бы у вас часы! — должен был прозвучать нравоучительный монолог о пользе часов, но Санхён передумал. — Буду покорно ждать.       — Прям уж покорно? Не заговаривайте мне зубы. Однако я буду действительно крайне благодарен, если мой дом останется на этом месте и будет цел хотя бы наполовину.       Раз за него держались, то вставать за добавкой будет несуразно. Он бросил тоскливый взгляд на кухонный стол и вздохнул, кладя палочки на подставку. Наклонился, поцеловал в ухо.       — Поешьте. Сами знаете, олень — священное мясо. Ритуальное. Станет легче. Мне бы правда не хотелось, чтобы… — он коснулся щеки, повернув к себе голову, огладил, всмотрелся в глаза. Взглянул на губы. — Хе, кажется, зализать вам стоит не только ногу…       — Я вам от чистого сердца… а вы…       Санхён отвёл глаза и убрал от себя руки Синьлона, поворачиваясь к столу. Переживёт он эту боль. Не в первый и последний раз что-то болит.       — Я вас услышал. Поем. Зализывать ничего не надо. Само заживёт.       — Я вас чем-то обидел? — вопрос, хотя должно звучать утвердительно, ведь ясно как отражение в чистом пруду. Как-то удивительно получалось, что вместе с энергией передавались и чувства. Он бы хотел приласкать и приласкаться, но подумал, не ухудшит ли это ситуацию. Прижал уши к голове. Тц. Глупые люди. — Простите мне моё не-ве-же-ство. Могу я загладить вину?       — Нет, всё нормально, — он покачал головой. Тук-тук. Тук. Кажется, завелось новое сердце. А без него было куда проще. — Я вас услышал, с домом ничего не случится, вас дождусь. Всё предельно понятно.       Невежество? Вину? Яогуаи мастера придумывать то, чего нет.       — Всё так, мастера придумывать. И всё же, может, у меня получится улучшить ваше настроение, раз оно упало из-за меня? — положил ладонь на затылок и погладил, мурашки одолели позвоночник. — Вам идёт закалывать волосы. Кажется, будто ваша сила запечатана и набирает мощь. Мне такое нравится.       — Рад, что смог угодить вам. Моё настроение в порядке. Немного злюсь из-за того, что всё болит, — и как таких врунишек земля держит? — Но это не ваша забота, — он непроизвольно распрямил плечи от такого прикосновения. Стало приятно. — У меня обычно никогда ничего не выходит, когда дело касается моих волос. С чужой головой дело иметь проще.       — М, вот как. Не моя забота. А чья? Кто ещё позаботится о вас, помимо меня? Знаете, как говорят: учить, но не заботиться, значит бросить. Какой вожак оставит волка из стаи, что нуждается в уходе? Тем более если этот волк… м… занимает особое место.       Синьлон коснулся губами его плеча, затем шеи — и всё-таки встал за добавкой. Слишком сильно отвлекать не стоило, иначе будет много причин чтобы не есть. Себе он сразу заполнил миску до краев и чуть больше, и аппетит проснулся как впервые, словно и не ел ничего со вчерашнего утра. Сел обратно. Как же приятно набивать себе живот!       — Теперь вы мне зубы заговариваете, да? Не учитесь у меня плохому.       Санхён закатил глаза. Пора, видимо, опять просто лечь на пол, но подальше от Синьлона.       — И все страдания мне, — чересчур драматично, но нарочно.       — У вас можно научиться плохому? Вы же такой хоро-оший, поко-орный. Весь мир ополчён против вас… и вы, бедная, светлая душа, вынуждены всё терпеть. Как жаль, как жаль, я вам так сочувствую… — однако, вопреки словам, Синьлон только несдержанно улыбнулся и прикрыл лицо чашей чая, подглядывая за реакцией.       Санхён несильно пихнул Синьлона локтем в бок — чтоб знал! Лишь бы попередразнивать! Всё! — Санхён решил! Больше ни одного доброго слова ему не скажет!       — Рад за вас, что человеческие чувства вам не чужды.       — Вы вроде собирались мне больше ни одного доброго слова не говорить? — он улыбнулся уже совсем не скрытно. — Или я столь неотразим, что слова сами льются?       Хмурый Санхён напряжённо взглянул на вполне довольного Синьлона.       — Не знаю, что ещё в ваших… скрытых талантах, но прекратите копаться в моей голове.       — А что, вам есть, что скрывать от меня? Может, ваши потаённые желания, которые вы пытаетесь спрятать от меня и других? Не думаю, что в таком случае будет худо, коль я прознаю. Исполнение желаний, в особенности сокровенных и тайных, весьма приятно. А может, вы боитесь, что я услышу, как вы заняты любованием мной? Как вы очарованы? — он махнул рукой. — Этого не стоит стесняться. Не вы первый, не вы последний; большинство существ приходят период симпатии ко мне.       Возможно, он откровенно издевался и совсем об этом не жалел.       — Я вас… понял…       В самом деле, пора завтракать. Зря вчера все эти мучения над зверьём? Притихнув, он действительно взялся за еду. Если занят рот, то и болтать не станешь. Вот Санхён и молча трапезничал.       А Синьлон издевается, пускай. Сколько влезет-вылезет. Он же удивительно честен и говорит истину. Как всегда неприятную. Что поделать, мало в этой жизни приятного.       — Мало приятного? М-м… вот оно что…       Зря мальчик думает так много и так неосторожно. Хвост за спиной замельтешил маятником, глаза хитро сузились, и останавливало от игрищ лишь необходимость откормить капризного детёныша, а потому руки стоило держать в узде. Хотя бы пока большая часть пищи не будет съедена. Его вторая тарелка, набитая до отвала, тоже была пуста. На этот раз он вполне наелся, хотя и понадобится подкрепиться ещё раз перед выходом к стае.       Интересно, как там дела у стаи? Не бедокурили ли малыши? Хотя, в сравнении с Санхёном, эти щенки были ангелами во плоти… кажется, дядюшке Юулан нашелся достойный противник в ворчании и капризах…       Тук-тук тук тук-тук тук тук-тук тук — стихотворно зазвучало сердце. Ошалелое, прекрати.       В голове вертелась в противоположную сторону ниточка другого цвета, закручивая совершенно не его мысли. Не его склад. Тема… Желания…       Санхён провёл рукой по голове, будто бы это стряхнуло это что-то лишнее из головы. Но наваждение не спало.       Синьлон опять с ним играется? Пускай. Чужая ниточка не мешает своей — и ладно.       Желудок рад принять еду. Было теперь не так уж плохо. На одном кизиле далеко не уплыть.       — Зачем вам плыть куда-то на кизиле? У нас здесь и рек не видать, — искренне поинтересовался он, уместив подбородок на сложенных ладонях.       — Сбегаю из Царства мёртвых.       Синьлон не удержался от широкой улыбки.       — Надо же. А мне показалось, именно тёмная сторона вам вчера понравилась больше… ну, знаете… тёмная сторона вашего Бога.       — А вы вроде не Бог. Не слышал, чтобы яогуаям молились. Кто знает, что имел в виду автор стихотворения?       До кучи поблагодарив за завтрак, Санхён решил прибрать со стола. Немощность немощностью, но раскисать нельзя. Синьлон позволил ему убраться, встав из-за стола и взяв на себя наблюдение, но как только стол остался чист, он ласково-крепко сцепил ладонь на запястье и приблизился к уху.       — Моё милое дитя, уж не знаю, что автор стихотворения имел в виду, но как бы он не пожалел, что не молился, — блеснув в глазах серьёзностью и лёгкой угрозой, Синьлон поцеловал ему тыльную сторону руки, а затем повернулся к висящей накидке. — Мне пора. Отдыхайте и набирайтесь сил, пока у вас есть возможность.       Синьлон с собой взял волчью природу, флейту и посох. Дом погрузился в тишину.       Сердце, странно хлюпнув, разорвалось напополам. С этим не помогла бы ни одна дыхательная практика.       Пускай ступает. Пускай. Санхён помолится Синьлону в его отсутствие, раз уж надо. Только бы знать насколько разумно… молиться яогуаям… или другим…       Ему ли судить о разуме?       Лучше бы он взял Санхёна с собой. Что ему вообще в лесу делать, кроме как к волкам ходить? Чистить двор Санхён сегодня точно не сможет. От скуки попытаться отстирать своё ханьфу? Смешно.       Ничего лучше, как ходить из угла в угол по дому, разминая больные ноги и шёпотом надиктовывая очередное сочинительство. Жаль, что когда появлялся новый стих, предыдущий уже забывался. Можно ли было счесть это за молитву? От самого сердца. Есть обращение. Слушателя нет. Но ведь он должен всё слышать.       Но он вряд ли слышал… Красивого хризантемного ханьфу как и не было. Пришлось одолжить так отчаянно стиранное ханьфу Синьлона. Крови почти не было видно на ало-чёрных складках. И вот это нужно сжечь? Какой человек поймёт нечисть? Какая нечисть поймёт человека?       Из общего — голод и…       Придёт ещё накинется на него. Санхён вышел на улицу за мясом, пару раз шлёпнувшись в снег, что тот волчий сын. Правда щенок громко не ругался, когда поднимался.       Осталось приготовить вкусно. Чтобы хозяин остался доволен. И сыт. Но сколько волка не корми — ему всё мало. Поэтому оставалось рассчитывать только на довольство.       Ах, как бы самому всё не съесть, пока занят готовкой. Иначе Синьлону ничего не достанется.       Хруст снега. Скрип досок. Накатило лёгкое наваждение.       Тук-тук-тук. Тук-тук. Бумага входной двери очертила тощий дрожащий силуэт; воздух наполнился тонким пищащим голосом.       — П-простите, есть кто-нибудь? С-снег с-собирается. Холодно… — непродолжительная тишина. — Дура… дом-то стар… кто ж тут жить будет… так и помру…       Кого нелёгкая принесла?..       Пришлось отвлечься от готовки и взять в руки меч. Здесь оно точно лишним не станет.       Человек заблудился? Пустить? — Так это не его дом. Синьлон вряд ли обрадуется гостям. Мясу, может и будет рад, но… человек ничего ему не сделал ведь? Т, ук ту.к т? ук тУ.к. Две половинки сердце отзывались, как им вздумается. Сострадание — это человеческая черта или нечистым тоже не чуждо? Санхён открыл дверь, сжимая рукоятку меча, как в первые лесные дни.       — Живут, — выглядела девушка вполне по-человечески. — Проходите.       И отошёл, впуская невинную душу в дом.       С Синьлоном разберётся потом.       Девочка была совсем молода и вместе с этим зрела, тёмный волос вымок в снегу, мокрое ханьфу спадало тряпками с изголодавшегося тела. В деревне всегда были непростые времена, но чтобы так…       Она утёрла слёзы раньше, чем они замерзли кристаллами на улице, и вошла в дом, упала от бессилия — нет, кланялась, встав на колени и прижавшись к полу лбом, мороз донимал её и в доме, и дрожала она крупно и неконтролируемо. А может, от плача. Единственна и многолика. Та, которую он никогда не видел; и та, которую видел каждый день: дочь, сестра, мать, подруга, соседка… все они похожи друг на друга как вода…       — Спасибо… С-спасибо… я вовек… моя семья… я искала п-помощи… заплутала…       Часть мольб не слышно, они уходили в прогретый пол, растворяясь. Как же тепло прижимать ладони к такому полу: живому, дышащему, настоящему теплу. Пролежала бы здесь весь день и всю ночь…       Санхён непроизвольно долго смотрел на павшую перед ним и облизал ноющие губы. Бедняжка. Закрылась дверь, Санхён заторопился.       — Не нужно, мэймэй. Вы… Проходите… я… найду вам что-нибудь потеплее…       Придётся рыться в чужих вещах. С Синьлоном он разберётся позже, если Синьлон не разберётся с ним первее… В сундуках нашлись крестьянские одежды — в них будет явно теплее.       — Можете переодеться. Я сейчас приготовлю поесть, и вы мигом согреетесь.       Теперь Санхёну придётся постараться угодить не только хозяину, но и новой гостье.       — Что вы! Что вы! Не утруждай… — крупная дрожь, — …тесь…       Сил спорить у неё не осталось. Притаившись в уголке спальни за ширмой, стеснительно оборачиваясь через плечо, она всё-таки переоделась, а свои мокрые вещи сложила аккуратной стопочкой и оставила греться на полу; авось и высохнет. Пусть и было ещё холодно, она тёрла ладони друг о дружку, но уже стояла ровно, пусть и была вся зажата, скромна.       — Не хотелось вас беспокоить, учтивый хозяин… вы можете и не готовить… столь сложная работа, женская… Простите, я не хотела сказать, что вы можете не справиться! — смущённая собственной глупостью, она решила больше не мешаться под ногами и скромно села на колени перед столом. — Вы так добры… я и не думала… ох, хозяин, как же вы тут живёте один? Вам не страшно? Вы… наверняка вы храбры… и сильны… мне бы вашу силу…       Она обеспокоенно пригладила волосы и стала кусать губы, мысленно заботясь о чём-то. О чём могла заботиться заплутавшая в лесу девочка? Что она вообще забыла в этом лесу? В него не пускали даже юношей, не то что юных дев…       — Что с вашей семьёй? Опасно в лесу зимой. Волков здесь много, говорят.       Санхён украдкой поглядывал на гостью, стараясь держаться ровно, терпя ноющие мышцы и жжение вокруг царапин, которые так хотелось расчесать из-за раздражения. В очередной раз через плечо коротко взглянул на неё и вздохнул, качая головой. Ещё маленькая совсем. И как он будет объясняться перед Синьлоном? Молодое мясо должно быть вкуснее… как уж тут договоришься…       На стол опустились две тарелки с тушёным кроликом, грибами, корнем лотоса и полынью. Себе положил совсем немного. Он не рассчитывал делить порцию на троих.       — Волки! Вы правы, хозяин, вы так правы! — задело ножом по кровоточащей ране. Девочка зашлась в рыданиях, и даже запах еды не волновал её, хоть и была страшно, зверски голодна. Толком не проплакавшись и решив, что не изменится судьба от сокровения, она поведала: — Живём м-мы на краю деревни… жили, — она всхлипнула. — Проведала я бабушку, отнесла ей бамбук, как наказала матушка, вертаюсь домой — а там… там… маленькие братья, моя единственная сестра… всего два месяца от роду… больная мать после рождения сестры… отца у нас вовсе не было, и как я ругала судьбу! Дура, дура, дура… теперь и семьи нет, ни матери, ни детворы… и на всё вина волчья… всюду шерсть, всюду лапы, всюду следы когтей; тела разорваны, изувечены, а мать мою… ланъяо истязал… все знают… все видели… кликают меня проклятой и пропащей… чем я заслужила эту судьбу? Не хотят меня видеть в деревне, говорят, что я накликаю беду на всех, кто меня примет… ох… — она судорожно вдохнула, крупные слёзы упали на стол и одежду. — Только не прогоняйте меня, молю…       Санхён осторожно коснулся девичьего плеча. Бедняжка. Неужели такое там творится после его ухода? Не все волки в лесу подвластны воле Синьлона? Сердце трепетно сжалось от трогательного рассказа и тут же стало одним целым.       — Это… просто ужасно, мэймэй, — нужно найтись, что сказать. — Никто не заслуживает такой участи. Здесь вы в безопасности, не переживайте. Я вас не прогоню. Вы замёрзли и устали, пережили такой кошмар… теперь отдохните, мэймэй.       Пальцы заботливо погладили по холодному.       — Всё будет хорошо. Позвольте узнать, как вас зовут?       — Спасибо, спасибо… я так рада… всю жизнь мне твердили, что в лесу опасно, что меня здесь убьют, а вы… надеюсь… — она взяла в руки палочки, понурившись над тарелкой. — Надеюсь, если вы и убьете меня, то безболезненно и быстро, хозяин. Спасибо вам за теплоту… зовите меня Ху Юна. Юна как слово и изящество, — объяснила она написание и смущённо улыбнулась. — Матушка мне его дала…       Выговорившись, она глубоко вздохнула и выдохнула, теперь можно было приняться за еду. Кролик оказался чудесен. Кухня мгновенно наполнилась чувством окутывающей со всех сторон силы. Глаза девушки загорелись.       — Вы чудесно готовите! Никогда раньше я не пробовала столь вкусного кролика! У вас золотые руки, хозяин… ваша жена — счастливица… — она вздрогнула. — Извините, если я сказала что-то не то. Не хотела вас ранить. Моё имя — моё проклятие.       По ногам как будто что-то просквозило, а на плечи и шею надавило, заставив чуть склониться к тарелке в руке. В желудке что-то знакомое свернулось в узел. Снова чары?       — У вас красивое имя, — губы сами это произнесли, а голова покачалась. — Рад, что мог угодить гостье. Всё в порядке, Юна-мэй, не стоит так волноваться и переживать.       Санхён почти не чувствовал вкуса еды. Царапины на бедре чесались всё сильнее. Тук-тук тук. Тук-тук тук. Он не услышал зов сердца.       Энергия расплескалась по полу. Завыли волки. Запели птицы. На столе появилась тарелка лунного печенья. Всё не так. Огни ламп загорелись и тут же потухли. За столом никого не было. В доме…?       Мягкие ладони коснулись плеч и скользнули к предплечьям, женская грудь отчётливо прижалась к спине, роскошный ханьфу обнажил плечи, тонкую шею и режущие ключицы, над сердцем и грудями горел красный символ. Голос остался тонким, но обрёл краски, силу, настойчивость и соблазнение.       — Милый мальчик так и не усвоил, что называть по имени кого попало не стоит. Или же вас учили, что истинное имя даёт над духом власть? — рука с коготочками легла на шею и задрала голову наверх, чуть царапая. — Может, со слабыми духами дела и такие. Но древние… их имя, сказанное человеком, лишь открывает сундук и засасывает неумолимо, беспощадно… Скажи мне, милый, что ты делаешь в этом доме? Что ты забыл у нашего маленького волчонка? Даже тёмный заклинатель, свернувший по Пути Свержению Небес или Пути Тысячи Ци, — всё ещё жалкий глупый человек. Однако стряпня твоя заслуживает похвалы. Так мастерски накормить духа лотосом и грибами…       Девушка-дух хихикнула ему на ухо. Её энергия была подобна приливу моря, бьющему волнами со всех сторон в стол и несчастного воина, пойманного на крючок.       Об этих… цепких лапах шла речь вчера? Достаточно… приятных Санхёну. Как же он устал. Треклятый лес! Надо было при первой возможности прирезать Синьлона и возвращаться домой. Тихий вздох — после смерти пораскисает.       — Прошу по-хорошему один раз: уходите. К чему добрый словесный жест и кроткая неподвижность тела?       Его меч ведь способен сразить духов?..       — К тому, что таких, как ты, разжалобят лишь нищета и горе, — недовольство пророкотало в горле. — Нормальные мужчины желают красивых, роскошных женщин… а с такими, как вы, всегда так сложно… но не суть. Сердце мне твоё нужно, милый, да печень.       По его ногам что-то поползло: увесистое, склизкое, длинное-длинное.       — Что ты прис-стала к нему? Он уж ис-спорчен, никакой с-сладос-сти не будет от его с-сердца. Волк его уже с-сосжрал…       — Ой, не сыпь соль на рану, червяк.       — С-суч…       Фарс не вышел, представление окончилось раньше, чем заиграла песня. Юна отступила от воина и отошла — если так можно было назвать её передвижения, не касающиеся пола — в сторону, чтобы не попасть под горячий меч. Она соблазнительно свела босые ноги, украшенные цепочками от большого пальца к стопе, её волосы были украшены в императорскую прическу с драгоценностями — совершенная насмешка над людской властью. Юбка ханьфу была разрезана и оголяла бедро, в обычные дни заставляя метаться мужской взгляд от груди до ног. Она облокотилась на воздух и подперла щёчку рукой с длинными розовыми когтями.       — Эй, червяк, что думаешь, кто научил этого мальчика отвечать вопросом на вопрос при разговоре со старшими?       — Ес-сть один вариант…       Змея выползла из-под стола и стала прогуливаться по кухне. Юна рассмеялась с его подобии шутки. Тени плясали на стенах, не давая сосчитать количество присущих ей хвостов.       Санхён дёрнулся, что ошпаренный, стиснул зубы и поднялся на ноги. Уже ничего не болело. Сердце заметалось в груди. Рука сама собой обнажила лезвие Идущего Дорогой Цветов.       — Вон. Из. Дома. Оба.       Санхён тяжёло задышал, смотря на обольстительницу. Выгнать неприятелей из дома. Не повредить дом. И желательно не умереть самому.       Если бы Санхён мог — зарычал по-волчьи, обнажил бы человеческие клыки. Свист смертельного лезвия и сдавленный вздох сквозь зубы. Пусть ищут другую печень. Он им не дастся.       Как же она его раздражала.       — Смотри-ка, Хао, у него прорезались молочные клыки. Феноменальный экземпляр. Ты когда-то видел, чтобы человек с такой жадностью впитал в себя инь? Даже у детоубийц не всегда выходит.       — Он же тебя с-сейчас-с поресжет, дура…       Лисица улыбнулась, провернулась в воздухе вокруг себя, и наряд её видоизменился, оставив лишь коротенькую накидку, закрывающую плечи и рукава, пояс утягивал тонкую талию, юбка струилась вниз; грудь с горящим символом теперь была полностью обнажена.       — Может, такой наряд тебе будет ближе, а, А-Хён? — она наклонилась и застыла перед ним, разглядывая меч. — Какой красивый! И совсем девственный! Какая честь оказаться у тебя первой…       — Чокнутая женщина…       Шипение осталось, но стало более человеческим. Лисичка посмотрела воину за спину и улыбнулась, её руки покрылись сине-чёрным пламенем с белым ядром, глаза осветились дымом-огнём. Вторая энергия надавила на плечи воина, окатила его спину; человекоподобное создание с чешуёй на лице и горящими хищными глазами держало в руках дротики, напитанные ядом. Его ханьфу отражало земной элемент.       — Мы будем драться прямо здесь? — лисица окинула кухню наигранно-печальным взглядом. — Что же скажет волчонок? Тебе не жаль его укрытия? Уничтожить дом возлюбленного… какая жестокость…       Сыы-ы-ы… огонь воспылал. Верный путь — наружу. Чутьё воина, духовные и телесные практики, нравоучения, память, память, память; Санхён рванул первым — в пустоту между ними, в арку между ширм. Столкновение с дверью, ещё одной — мороз обжёг кожу, голые ступни сожрал снег. Окно сдвинулось и затрещало, лисица выпрыгнула из него. Идущий Дорогой Цветов прочертил дугу, разрезая Ци. Воздух завизжал.       Юна щёлкнула пальцами. Пламя на её руках вспухло и расцвело лепестками. Огонь пожирания воли.       — Смотри, как красиво, — прошептала она, и её голос стал шёлком; стал украшением для его нежных ушей.       Санхён ударил пяткой в землю, активируя узор под ступнями. Дыхание Урагана вспыхнуло под его ногами, стабилизируя дыхание. Иллюзия дрогнула. Из галереи выстрелили дротики змея. Санхён развернул клинок и провернул его в ладони. Сталь зазвенела: Идущий Дорогой Цветов поглотил удар и отбросил его в сторону, рассекая ядовитый туман.       — Неплохо… — прошипел Хао.       Юна уже была рядом. Она скользила отражением в воде. Её пламя вытянулось в форму когтей, ударяя по духовной защите. Санхён блокировал, но удар всё равно прошёл внутрь. Горячая боль пронзила грудь.       Смех родных. Смех матери. Мама? Мама?..       Воспоминания раскололись потерянными фрагментами; их сожрал огонь.       Из клинка рвануло чистое ян-дыхание, прорезая столбом света. Иллюзии Юны разорвались, хвосты рассыпались дымом. Хао метнул змеиную тень, но свет пригвоздил её к стене. Лисица прикрыла лицо ладонью, смеясь. В её глазах впервые мелькнуло не желание, а интерес.       — Какой вкусный мальчик… — прошептала она. — Волчье чутьё никогда не обманешь.       Но Идущий Дорогой Цветов подвёл. Светлая энергия сменилась тёмной, притянула к себе силу духов и извернуло его рёбрами наружу. Внутри что-то оборвалось. Смех. Смех, смех, смех.       Санхён в бессилии рухнул на колени, притапливая меч в снег дрожащей рукой, но всё ещё крепко держащей спасительную соломинку рукоятки. Прозвучал сиплый вдох, во рту было гадко-солёно. Он сплюнул кровь в снег, ладонью утирая медную слюну с губ.       Загнанный взгляд едва поднялся на нечистых. Хватит…       — Признаю… моё поражение, — хрипло, но слышно; с таким усилием, что воздух на последнем слове засвистел, выпускаясь между зубов.       Что ж, после этого нужно будет пожелать им приятной трапезы?       Лисица подпорхнула к нему, не страшась клинка, совсем уж ненапуганная. Мягкие руки заправили его прядь за ухо в материнском жесте. Гипнотическая сила заставляла смотреть в глаза неотрывно.       — Ну что же ты делаешь? Расточительно разбрасываешься кровью… а ведь ты мог ей поделиться…       Она всё ещё чувствовала запах крови. Сладкий, приторный, сжимающий её сердце. Змей закатил глаза и отвернулся; лисица наклонилась и коснулась его губ. Настойчиво, твёрдо, со всей имеющейся навязчивостью, собирая языком всю кровь во рту и вкушая смешение чужих энергией внутри хрупкого человеческого тела. На короткие мгновения — или вечность — она прижалась к нему всем полунагим естеством, позволяя чувствовать себя везде и всюду, царапнула когтями по затылку и хихикнула.       — Да, сердце у тебя уже совсем не то. Искупишь свою вину, приведя ко мне кого послаще. Передавай своему волчонку привет, человек.       Она провела коготком по его подбородку, развернулась — и по густому снегу, покрытому кровью, поскакала рыжая лиса. От змея остался лишь воткнутый во внешнюю стену дротик.       И всё-таки сострадание — человеческое качество.       Санхён смиренно сидел на крыльце, опершись руками на меч и покорно склонив голову в ожидании хозяина. Вряд ли он будет рад картине, что предстоит ему увидеть… Если Синьлон после решит всё же разобраться с Санхёном первее, то сопротивляться он и не станет… ещё ему какие-то невысказанные обещания поганым лисицам выполнять… ещё чего…       В голове свистел ветер. Колкий холод лижущего закатного солнца мало волновал. Морозец свободно гулял по телу, особо сильно кусая раны.       Когда же обещал вернуться Синьлон? Что он скажет?       Солнце зашло за шелковицу. Цзинь-цзинь. Цзинь-цзинь. С негорящего фонаря звенел маленький нефритовый колокольчик в канун наступающего лунного нового года. Хруст, хруст, хруст. Первее явился волчий нос, затем — глаза. Лазурное одеяние совсем уж делало его заметным на снегу. Чёрные одежды не заметны хотя бы в ночи… Трудно было не узреть сидящего на крыльце человека в — Синьлон поднял бровь, пусть и незаметно — весьма знакомых одеждах. Используя посох как трость, он простучал им по деревянному мосту, возвращаясь домой. Встал перед Санхеном, глядя на него сквозь морду. Или же это была его морда впрямь…       Поднял голову к небесам и прислушался. Белые волчьи уши дернулись. Грудная клетка поднялась от глубокого вдоха.       — Пахнет знакомо. Почему сидите здесь с мечом? Кто приходил? Храню надежду, что вы не решили ждать меня у сметного одра, хотя, признаюсь, льстило бы ваше желание увидеть меня перед последним вздохом.       Синьлон… похож, а он ли? Синьлон… пах шерстью и ягодами, а он ли? Санхён не верил глазам. Запаху тоже. На остальные органы чувств он решил не полагаться и не проверять.       — Это не ваш. Дом, — звучало лихорадочно и едва ли разумно. — Уходите.       Синьлон уставился на него. Подумал. Переварил. Большим пальцем поднял морду, и миру явилось его удивлённое лицо, смотрящее на обиженного миром Санхёна.       — Во дела. В собственный дом не пускают. Сердце моё, скажите честно, вы разрушили мне жилище и поэтому сидите тут? Скажите мне правду, я не буду ругаться. Разве что могу укусить.       Слепо моргнув, Санхён шумно вздохнул, поднимаясь со своего сторожевого поста. Вроде он.       — Куда ходили?       Синьлон улыбнулся во все зубы.       — Бегать.       Договор выполнен… частично…       — Соседи за сахаром заходили. Вам привет передавали. Сказали: готовлю сносно. Ваша порция не тронута, — Санхён плавно обогнул Синьлона и зашёл в дом, но остановился, чтобы добавить: — теперь у вас лёгкое проветривание в стенах, правда. Простите.       Синьлон тут же оказался позади него и обхватил рукой живот, прижав крепко к себе, не позволяя войти в дом. Всё шутки ему да шутки… Пахло ядом тошнотворно, он витал в воздухе, и каждый из дротиков, всаженных в двери, стены, окна и пол он различил. Талисманы валялись по полу. Окно спальни было распахнуто. Всюду вероломный бардак и месиво энергий. Однако угроза уже миновала. Синьлон коснулся губами его уха.       — Вы умница, мой воин. Выбрали защищать мой дом, а не бежать. Приму это как признание в любви и глубочайшую привязанность. М-да уж, — отпустив его из объятий, волк вошёл в дом и скинул морду с головы, стукнул посохом, и всё стало возвращаться на свои места. Отражающий Волка загорелся, выделяя выжженные буквы, оплетённые металлом.       Вот почему он чувствовал подозрительно знакомый запах. Дурацкая лиса. Чтоб её…       — Вы напугались, верно. Не стоило оставлять вас одного в доме. Мне жаль. Но и на собрание стаи я вас взять не мог, — он вдруг довольно замычал мотив и замахал хвостом. — Могу ли в таком случае я рассчитывать, что мой воин станет меня ото всех защищать?       — Напугался? Устал и раздражён, вернее будет, — Санхён спокойно прошёл на кухню, чтобы погреть еду и покормить Синьлона. Не совсем с пылу с жару… но… — Горячее ушло нежданной гостье, прошу простить. И я надел ваше ханьфу. Простите. Ваши чары перестали работать. И в ваших сундуках копался, не знал, что одежды гостье, в целом, ни к чему. Простите. Дом не сохранил в порядке…       Меча из рук он не выпускал.       — Даром кому такой воин нужен, Синьлон… — не вопрос — утверждение. — Я думал, что вы правы, и вас стоило в удобный момент прирезать и уйти. Хотя, как бы я вас прирезал, если эти двое… — тихий смешок. — Простите. Когда вы играли… я представил, что я убил одного из волков вашей стаи и шёл домой с его головой. Когда тот щенок… я подумал, что могу убить его голыми руками. Простите. Но если бы я и убил вас, смог и попытался бы уйти… лес бы меня так легко не отпустил. Ваша стая за вас точно бы отомстила. Простите. Наверное, это самый простой из путей. А может у меня проблемы с головой. Простите.       Санхён прошёл к Синьлону и чересчур заботливо вложил в его руки тарелку.       — Поешьте вот… Зря вы, я… зря мы связались с вами… Простите… я… всё, я пойду… прилягу…       Ни одна непогода, казалось, не могла стереть с волчьего лица улыбку иль оскал. Приросло. Мать уродила такого. Он опустил тарелку на стол, уже представляя своё наслаждение кроликом с удивительным набором в виде гарнира, и выпрямился. Пока не сел.       — Рад, что вы признаете свою некоторую никчемность, А-Хён. Вы совершенно правы. Стоило или прирезать меня, или прирезать волчонка, или проститься со мной ещё в ту ночь; или задушить меня на почве страсти. И чужаков вы накормили, и дом не сохранили, и позволили им коснуться вас — всё так. Зря мы с вами связались, очень зря… Даром такой воин не нужен никому, и мне, право, тоже. Ведь вы мне достались всё же ценой моей гордости. Стая не рада присутствую человека. Духи тоже не рады. И я могу их понять. Вы приносите всему лесу одни бесконечные неудобства, ваша жизнь ничем не лучше пустого места. И всё-таки почему-то вы здесь, — он поднял бровь, навершием трости ткнул ему под подбородок, глаза блеснули ртутным переливом. — Ваше самомнение не позволяло вам открыть глаза и оглянуться. Взглянуть на мир, не сосредоточенный на вас и ваших изъянах. Быть может, раз вы ещё живы… стоит задуматься: почему? Находясь в лапах страшного яогуая, кровожадного ланъяо, убившего с тысячу жизней — быть по-прежнему живым. Вас это не впечатляет? Меня весьма.       Прекратив мучать юношу, он отвернулся и прислонил посох к стене. Настроение тут же поднялось, и хвост заходил ходуном. Еда, еда, еда!       Санхён болезненно хмыкнул и коснулся затихшего сердца. Было больно, но немного легче.       — Не ожидал такого количества уроков от жизни в один миг.       Проходя мимо Синьлона, он коснулся его плеча, но не для поиска опоры, для выражения тянущей грудь благодарности. А кровать никогда не казалась такой мягкой и раскрывающей все тяготы телесных ран.       На кухне стало тише и спокойнее, более не терзал чуткий нюх аромат безнадёжности. Еда восполняла силы. Скрестив перед собой ноги, держа на весу тарелку, Синьлон проглатывал кролика почти целиком, жевал лишь овощи, не слишком ему любимые. Мясо хорошо в любом виде: горячее, холодное, сырое, тушёное. В тазу с водой он промыл тарелки с мыльным раствором, напевая себе под нос.       Раз, два, три — смельчак считал, меч из ивы крепко сжимал. Раз, два, шаг — и треск ветвей, лес закрылся — и нет путей…       Песня не столь дорогая сердцу, наоборот, доставляющая его разуму горечь воспоминаний. Из спальни ничего не слышно. Помер, что ль?       Ан-нет, лежал. Синьлон затворил окно и увидел лежащий в снегу вымокший талисман с растекшимися чернилами. Вот плутовка. Однако забавный вид Санхёна его ныне интересовал больше. Задержав взгляд на нём, он фыркнул от смеха и подошёл к кровати, опускаясь на колени рядом с ней, упираясь руками в деревянный каркас. Отдыхающему мешать не стоило, но так хотелось… собакой… запрыгнуть на кровать и помучить… хозя… ина… Он наклонился над его перевёрнутым лицом и укусил за запястье, желая получить в ответ каплю раздражения и привычно закатывающихся глаз; главное, не найти их потом под кроватью или где за сундуком.       — Сердце моё, чего вы так смурны? Вы не в том положении, чтобы прозябать жизнь в пучине страданий. Завтра ведь наступает великий праздник. Может, составите мне компанию за чашкой чая и игры в го?       В голове опять заскрежетала чужая ниточка. Санхён неохотно открыл глаза и дёрнул рукой, тихо шикнув. Кусать-то за что?       — Я не смурной. Всё нормально, — он не двинулся с кровати, глядя в повеселевшие глаза Синьлона. — Просто так не играют, знаете ли.       — А на что вы хотите сыграть? — обхватив голову ладонями, он склонился, целуя в висок, в лоб. — На деньги? Их у вас нет. На жизнь? Слишком рано и нечестно — играть в го с мастером иллюзий при таких ставках. Хм-м-м… Самое безопасное, что могу вам предложить, — это правда и желания. Однако не могу быть уверен в вашей победе, — подумал, подумал, глядя в глаза. — Ладно. Жульничать не буду. Неинтересно играть, зная исход. Да и такие жульничества — проделки лисицы. Будет у вас маленький шанс узнать ответы на все вопросы мироздания… или загадать желание… самое сокровенное… м?       — Ну или мне придётся исполнить ваше… открыть мои малочисленные секреты, — Санхён улыбнулся и, покряхтывая, привстал с кровати. Азарт — всегда весело, хотя Синьлон наверняка мастер не только в иллюзиях, но хотя бы попытаться обыграть его — хотелось, даже если без напряжения шевелилось только сердце в груди. — Точно без жульничества обойдётесь? — так, для потехи переспросил, и без того веря ему. Синьлон ещё ни разу не врал ему. Только недоговаривал.       — Как быстро вы согласились! Точно-точно без жульничества! — радостно подскочил и тут же отправился на кухню, иногда возвращаясь взглядом к обнажённому мечу. Нет, выглядел он уникально и завораживающе, но оставлял странное ощущение, какое-то странное жжение на горле. К чему бы это?       Обеденный столик несколькими манипуляциями был переделан в игральный, на нём выложили вполне настоящую дощечку для игры, рядом высыпали из мешочка деревянные камни. Какое го без чая? Чайничек уместился на огне, миска кизила под закуску встала рядом с дощечкой. Синьлон опустился за стол в нетерпимом желании сыграть партейку побыстрее; давно уж никто не соглашался с ним сыграть. Духи в этом лесу блуждали кошмарно скучные.       — Было бы неплохо, если бы вы на время убрали меч. Ну, знаете. В рамках безопасности. Чью сторону вы выбираете? Тьма или свет?       — Я был уверен, что давно его убрал…       Санхён сунул меч в ножны и отставил его в угол. Сейчас он ему ни к чему. Все здесь безоружны… если не считать синьлоновых когтей и клыков — но это мелочи.       — Ту, на которой ещё не был. А вы?       Санхён взял камень и ягоду кизила, перемешал за спиной и протянул два кулака перед собой.       — Ориентируемся на жетон. Кизил будет противоположным. Выбирайте.       — Выбираю вашу ведущую руку, она мне по нраву.       В левой руке оказалась ягодка. В правой камень был повёрнут белым.       — Как жалует меня белый, конечно.       Всё же осторожно сев без помощи, Санхён немного развернулся и протянул кизил Синьлону, но не слишком близко к губам.       — Один кон играем или больше?       Ягода приятно наполнила рот кислой сладостью. Он не забыл играючи прикусить кончики пальцев. Клыки зачесались.       — Играем столько, сколько пожелает душа; пока желания и вопросы не кончатся. Полагаю, вопросов у вас накопилось. А у меня — желаний. Начинайте, Белый Дух. Сегодня вы ведёте.       — Чья из наших двух пожелает? — ответ и не требовался.       Кто бы мог подумать, что игра может так расслаблять, на самом деле? Санхён уже несколько раз мысленно обрадовался, что Синьлон предложил поиграть. Чай чуть успокаивал, а кизил заставлял думать. И всё-таки на кизиле ему придётся плыть…       И вот санхёнова удача. Дуракам везёт.       — А вы хороший соперник.       Лицо Синьлона исказила смесь неверия, недовольства и зависти, но он выдохнул и позволил мальчишке выиграть в первый раз. Всё-таки надо хоть немного порадовать эго дитя.       — Ну, слушаю. Чего зададите, чего пожелаете?       Санхён, глядя на Синьлона, даже на мгновение хитренько улыбнулся, но с выдохом улыбка пропала.       — Из желаний всё-таки что-то решить с моими ранами, они всё ещё беспокоят. Крайне желательно действенной вещью. Не хочу пока просто так давать вам меня облизывать.       Внутри зародилась искра, возжелавшая стать огнём, и тут же потухла под ливнем. Лицо совершенно точно отобразило каждый эмоциональный всплеск. В глазах проявился красноречивый укор.       — Ладно. Как пожелаете. Подождите минуту. Рекомендую вам раздеться.       Как раз за это время он быстро столок из кореньев и масел мазь, которая позволит ранам на теле юноши зажить как на собаке.       — Придумал загадку! Утром одевает, вечером раздевает. Как думаете, кто отгадает, что это вы?       Санхён нарочно медленно раздевался, никуда не торопясь. После драки с соседями Синьлона незначительных ран прибавилось.       — Необязательно всё обрабатывать, только, что глубокие. Если какие-то будет лучше всё-таки зализать, вы только скажите.       — Вы просто издеваетесь надо мной. Очень, очень жестоко с вашей стороны. Совсем бескультурно. К вам со всей имеющейся заботой… а вы…       Снова вернулось ворчание старого волка, не получившего кость одним лишь желанием. Синьлон сидел и покорно ждал, пока напарник в го наконец-то раскроет последний слой, с неизмеримым удовольствием капая маслом на его огонь. Синьлон жуть не любил запах трав, который оставался на пальцах после подобных мазей, и ими он не занимался уже с век точно. Уже и не вспомнить, когда был тот последний раз, потребовавший его возиться для лечебной мази. Гневно-сдержанно сопя, держа себя в узде, он тонким слоем обмазывал и раны постарее, с плохо скрытым удовлетворением рассматривая следы от когтей, и поновее. Лисица вторглась в его дом и сокрушила… лисы — самые никчёмные из всех собак!       — М-м, не знаю, стоит ли что-то зализать. Там как раз осталось немного мази, самую каплю. Может, смазать ею ваши губы? Горечь вы явно любите больше. По моим наблюдениям.       — Я премного благодарен вам за вашу заботу.       Санхён облегчённо выдохнул. Нужно было позволить сделать это Синьлону ещё утром. Даже если просто языком.       — Ценю вашу наблюдательность. Давайте.       Появился повод не проиграть ещё раз.       Волк крепко сцепил зубы, воздержался от того, чтобы закатить глаза, сжал в чистой руке чужой подбородок и намазал губы мазью. Промыл руки в воде, протёр тряпкой, очистил дощечку от камней. По мере игры он внимательно вглядывался в ходы, пытался разгадать следующий манёвр, и всеми стараниями выбил себе победу с разницей в три очка. Лицо озарила облегченная улыбка.       — Какое счастье. Приятно чувствовать вкус победы. Но пока я задам лишь вопрос, который меня искренне интересует, не хочу повышать градус с самого начала. Как вы видите свою дальнейшую жизнь, дитя?       Санхён поджал губы, едва не облизнув горечь. Хотя горечь он почувствовал где-то глубоко в горле.       — Ну мы вот играем с вами, пока не скиснем. О чём-то вот с вами поговорим, что-то пожелаем… потом ляжем спать. Потом… это вас надо спрашивать. Либо я не проснусь просто, в чём я сомневаюсь, либо в какое-то время… ну а потом вы меня на суп… — Санхён подпёр щёку кулаком и обиженно фыркнул. — Нравится вам слушать о том, как я размышляю о том, как вы меня убьёте?       Волк довольно уркнул.       — Да. Разговоры о смерти, в особенности о вашей, доставляют мне наслаждение. Я бы и сам вас истерзал, была бы воля. Да день не тот. Однако с каждым часом всё труднее сдерживаться. Вы как сладость, которую мать бережёт на праздничный день; сутки за сутками, а в голове постепенно не остаётся ни одной мысли, кроме сладости. Кхм… Ответ у вас весьма виляющий. Я предпочёл бы более точные. Но попытка исчерпана. Продолжаем!       Чёрный. Белый. Чёрный. Белый. Разворот. Чёрный. Разворот. Белый. Чай допит и восполнен заново. Вторая победа подряд. Синьлон облизнул губы.       — Как же так, как же так… Мхм-мхм-мхм… — хвост его вилял изрядно, пока он раздумывал. — Желания — вещь спорная. Краткоиграющие, долгоиграющие… Знаю. Я пожелаю получить завтрашним днём чудесный праздничный стол, чтобы мы вдвоём сумели отметить первый день лунного праздника. Как вам идея? Я хотел бы испить с вами вина, хотел бы… многое… но на каждое желание нужна победа, верно?       Конечно он опять проиграл! Выбьют такими вопросами из колеи… в голове яогуая рассказы о растерзании наверняка — высшая степень романтики.       — Вина? Да, пожалуйста. Пробовать не приходилось, — он пожал плечами. — Не думал, что вы и вино делать умеете. Или вы ещё откуда берёте?       — А этот вопрос мы оставим для вашей победы.       Синьлон подмигнул и снова расчистил дощечку. Играть теперь получалось сильно свободнее. Раз, раз; раз, раз — чёрный, белый, чёрный, белый, белый, чёрный чёрный, чёрный… Синьлон рассмеялся, пересчитав конечный результат. Снова победа. В глазах засверкали искры самодовольства. Как же он любил играть!       — И снова моя взяла. Неудивительно. Я невероятных умений игрок, долгие века оттачивал навык. Я бы хотел… м-м… — на одно короткое мгновение его лицо стало более серьёзным и даже ранимым, чем весёлым; но всего на мгновение. — Я бы жела-ал получить от вас стихотворение, написанное вами от руки кистью. Конечно, обо мне. Возможно, то же, что вы мне вчера рассказали. Я бы хотел обладать им на случай… — и вот снова это выражение лица, — если вас поджидает где-то за углом, под луной, великое несчастье. На память.       — Как же волки горды, оказывается, — Санхён театрально покачал головой. — Запишу, конечно. Будет где и на чём, то хоть прямо сейчас. Если бы я хорошо помнил вчерашнее… — брешь. — Сегодня тоже молитву вам насочинял, но никак не могу припомнить слов… мгм… Вдохновения бы немножко, я бы вспомнил…       Санхён увёл взгляд куда-то в потолок и показушно задумался.       — Вдохновение загадаете при победе, моя душа. Всё должно быть честно. Хотя, быть может, если бы мои рутинные желания исполнялись вами, может, я бы пошёл вам сейчас навстречу. Кто знает.       К новой партии он ещё раз поставил кипятиться чайник. Захотелось чего-то погрызть.       — Я сейчас кое-чего настругаю. Вы когда-то пробовали сырое мясо? Полагаю, вряд ли. Это кажется дикостью людям. Но поверьте мне, такого вы ещё не вкушали.       Пришлось сходить за олениной; красное, бордовое мясо лучше всего подходило для того, чтобы его есть сырым. С небольшим свёртком из филейного мяса Синьлон вернулся с улицы на кухню, запустив немного мороза, и заодно подтопил печь.       — На улице снегопад. Заметёт нас по самую крышу. М-м-м-м, — довольно пропел он, беря в руки нож, отрезая тонкие слои безупречного мяса. — Готовьтесь ещё раз проиграть! По мере игры моих желаний становится всё больше.       — Вредность вам не к лицу, — он посмеялся. — Я помню всё, напишу.       Санхён скептически хмыкнул, когда Синьлон заговорил про сырое мясо. Такое действительно не приходилось пробовать.       — Самое странное, что мне удавалось пробовать… это жареную кровь. Было… отвратно, если честно…       Когда руки, наконец, добрались до бумаги, он записал стихотворение и дал название «Сердце зверя». Было странно иметь на руках свои слова, в которых нуждался кто-то другой. Он умрёт, а искусство останется. Его будет лицезреть Синьлон, что точно проживёт ещё много-много веков вперёд.       Пока они не приступили к новой партии, Санхён записал ещё несколько строчек, подсушил бумагу и сложил в несколько раз.       — Ту, что сложена, прочитайте завтра, как со мной разберётесь.       — Вдохновение всё же посетило? Неужто вас так вдохновило сырое мясо? Обычно оно вдохновляет лишь меня, — насмешливо произнёс он и провёл языком по сверкнувшему ножу.       Мясо тонкими полосками, ещё подмороженное, лежало красиво на дощечке из бамбука. Его он уложил на стол, чуть отодвинув ягоды, хотя вместе с ними мясо бы заиграло по-новому. Первый ломтик он скатал и почти сразу проглотил. Уши чувствительно задрожали, зрачки заострились.       — Чудный вкус. Попробуйте.       Бумажку со стихотворением он рассмотрел вблизи, поборовшись с желанием открыть её, и поместил под пояс ханьфу, поближе к себе — и чтобы не потерять. Не хотелось, чтобы искусство залетело куда-то под стол или испачкалось в соке.       Игра возобновилась. Не прошло и двух минут, как…       — Луна сегодня мне благоволит. И я искренне честно заявляю, что не жульничаю, что бы вы там ни думали. Ах, новое желание, как же сладко упиваться властью, — он откинулся назад на руки и прикрыл глаза, думая. — Пу-пу-пу, ту-ту-ту… О… знаете. Поведайте мне о вашей самой тайной и грязной мысли. О такой, что не стоит произносить даже в обители Царя Ада. Есть ли такая у вас?       Чудного вкуса сырого мяса Санхён молча не оценил, но всё же съел несколько ломтиков, неуверенный, можно ли есть людям сырое мясо. Но сейчас это маловажно… он опять проиграл… Дуракам действительно везёт.       — Синьлон, вы сам задали этот вопрос, не забудьте об этом, — он как-то гаденько усмехнулся и отвёл взгляд. — Уж мастер обольщения в этом лесу не только вы, вровень не поставлю, но хочу сказать о вашей рыжей соседке, которая сегодня к вам в гости заглядывала. Хотел бы я сразу попробовать и вас, Синьлон, и её. Утроит такой ответ? Если нужны подробности, я обязательно расскажу. Но вас за язык никто не тянул.       Почти как стрела в голову. Санхён желал чего? Кровь забурлила, закачиваясь в сердце и обратно, когтистые пальцы схватили за запястье и дёрнули к себе, чтобы глаза в глаза, лицом к лицу; чтобы был виден каждый яростный всплеск.       — Забудьте о своём желании, дитя. Я позволяю вам многое, и то, чего не позволяю никому; и если лиса захочет жить, она не подступит к вам для решения вашей задачи ни на шаг, — в гневе он сильнее сжал предплечье, вот-вот до хруста. — Крайне надеюсь, что я ясно выразился. Духов в этом лесу много. Лисицей больше, лисицей меньше. Как вы… вообще… можете желать её…       Он поражён не меньше, чем озлоблен. Кулак разжался. Настроение разбилось, рухнув с обрыва. Ничего не поделать. Да, он прав, никто за язык не тянул. Но, как говорят люди, предупреждён — вооружён.       — Продолжаем игру. Позволю вам начать.       — За руку так хвататься было не совсем обязательно… я больше ласку люблю.       Санхёну и так сегодня досталось. А он! Главный страдалец потёр больное место и обиженно надулся. Что-то бы ещё ответить, да Синьлон вряд ли хочет нечто подобное слушать…       Явно чувствуя всё недовольство Синьлона, Санхён притих. А он ему ещё такое стихотворение написал напоследок! Эх… Может стоило соврать? Но они честно играют. Поэтому правда, правда и ничего, кроме прочих желаний…       А играть с почти закрытыми глазами оказалось эффективнее… удивительно… Или это Синьлон теперь невнимателен из-за злости?       — Есть какие-то предпочтения в моём выборе для вас? — как прекрасно человеческое сострадание.       — Среди моих предпочтений сейчас превалируют те, о которых вы вряд ли хотите знать. Полагаюсь на вас и надеюсь, что получу от исполнения столь же много удовольствия, как и вы.       Синьлон решил упорядочить мысли, выпил чай, облепил ягоду мясом и съел. Сырое мясо пробуждало первобытную энергию самой земли; и таких же первобытных желаний. Жаль, что человек вряд ли станет тянуться к подобному, до этого ещё нужно дорасти. Тц. Ласку он любит. Удушение удивительным образом в ласку не вписывалось.       — Тогда весь следующий кон я целую вас, куда мне вздумается и когда, а вы сидите спокойно играете.       Прекрасен план отвлечения от игры, чтобы выиграть ещё раз и постараться правильно задать вопрос…       Санхён свернул кусочек мяса и поднёс к губам Синьлона. Кормить волка с рук оказывалось интересным занятием.       Вот как.       Мясо ныне оказалось не столько привлекательным, как глаза наглеца. Честно-нечестный ход, против которого нельзя ничего возразить; желание зародилось в точке Ци, хвост задрожал; нежелание проигрыша заставило уши пригнуться. Так ли плох проигрыш, когда игрок выигрывает в другом?       Более осторожно и мягко он забрал в этот раз мясо, даже не укусил. Не стоило тратить очки самообладания ещё до игры.       — Посмотрим, получится ли у вас. Я собираюсь выиграть этот кон вопреки всему.       К снегопаду за окном добавилась метель; ровно такая же, как у него в голове. Первые семеро камней поместились на дощечке, и он уместил восьмую, переворачивая три слегка дрожащими руками. И никак не скроешь.       — Получится что? Насладиться игрой? Вполне. Не думал, что вы сомневаетесь во мне. Я вот в вас совсем не сомневаюсь.       Что ж, игра началась. Уследи за собой, уследи за ходами Синьлона…       Санхён не учился обольщению у лучших, но дал себе полную волю. Целуя то совершенно невинно, незаметно — плечо; то влажно и прилипчиво — шею; нежно и заботливо — щёки и лоб; любовно и осторожно — веки…       — Я уже говорил, какие у вас красивые глаза, не помню…       Санхён мечтательно цокнул и перед последним ходом, повернул голову Синьлона к себе, наконец, бережный и быстрее мгновения — в губы. Волчьи приятнее лисичьих.       — Что ж, поражаюсь вашей выдержке, — положив подбородок на плечо и прижавшись к спине Синьлона. — Вас внимательно слушаю, чего изволите?       — Кхм, мне давно не шестнадцать, чтобы дрожать от поцелуев, пусть и столь приятных, и пусть от вас, — он потёр шею, мыслями уже не находясь в игре, да и кому сдалась вообще эта игра, когда есть? Чего он изволил? А чего можно изволить? Или смерти, или любви. А ещё приятнее, когда это можно совместить.       В раздумьях он закинул в рот ягоду, прокусил клыком и поделился её соком, потекшим с уголка губ при поцелуе. Довольный рык; откусить бы язык мальцу и сожрать горячим. Многое чего хотелось прокусить: и эти чудесные уши, и эту чудесную шею, и бьющееся сердце, и…       — Мое желание таково: и при жизни, и после смерти вы принадлежите только мне, и ни одна душа больше не сумеет взять над вами контроль. И если хоть кто-то от вас что-то потребует, вы обязаны отдать это дело мне. Да пусть развергнуться врата и небо упадёт на землю. Кажется мне, долгое одиночество пагубно сказалось, и теперь я просто схожу с ума; сколько бы раз я вас ни обошёл, я в любом случае проигравший.       — Я вас понял. В третий раз с этим соглашусь. Если будет возможность, обязательно вернусь к вам жёлтой хризантемой, — посмеялся, грустно улыбаясь. А рука скользнула к голове, чтобы погладить за ухом.       К слову, о требованиях…       — Не знаю, насколько важны долги в лесу, но ваша лисичка-сестричка заявила, что я должен ей душу повкуснее моей. Перекладываю эту обязанность на вас. Мне тоже стоит передать этот долг поцелуем?       Хвост невольно, но категорически в удовольствии застучал по полу от поглаживаний. Настроение выровнялось, возвысилось, и даже упоминание лисицы не вызывало в нём никакой бури, пока ласковая рука дарила ему тепло.       — Эта плутовка многого хочет. Вот жизни ей не повезло, и теперь она устраивает шоу тут и там. Я возьму её на себя, не впервой. Глупо с её стороны делать мне подлянки; и да, каждый долг должен скрепляться. Своего волка стоит щедро кормить, особенно за проблемы, которые вы доставляете ему.       Помимо поцелуя, он ещё оставил болючий укус, вкусил кровь. Мазь трудилась, да зря. Настал черёд последней игры перед долгой нежной ночью, луна уже зажглась в полную силу и вибрации воздуха стали совсем иными. Не было тяги отдаваться игре на все сто. С нежностью волк привалил к чужому боку, уложил голову на плечо, мягко сплел пальцы упирающихся в пол ладоней. Не хотелось, чтобы завтрашний день наступал. А если… если…       Санхён победил. Совершенно неудивительно. Наконец-то можно было забыть об игре и уткнуться носом в тёплую шею. И никакого вина не нужно. Даже слегка накатывал сон. Волшебное свойство любви.       — Загадывайте, моя душа. С вас последнее слово в этом году перед тем, как он закончится.       — В жизни не повезло, говорите… — Санхён приобнял Синьлона. — Я считаю, что пора вам рассказать о себе. В тот раз вы мне так и не ответили про орден… Поэтому…       Мысли становились тяжелее. Нужно правильно задать вопрос, а то ответит на часть вопроса и никаких подробностей.       — Как… — мысли плохо сложились. — Как вы стали яогуаем? — Санхён не был уверен, что ему ответят в полной мере так, как ему бы хотелось, но…       Вопрос не всколыхнул ничего в груди, столько лет прошло. Самому было интересно заглянуть так далеко. Он прикрыл глаза. Может, человеческое понимание счастья всё-таки не такое глупое и странное, как ему казалось.       — История долгая и смешана из частей двух жизней. И в ней есть имена и лица, уже знакомые вам, а потому я требую с вас обещание, что вы станете держать язык за зубами. Знание о прошлом духа — большая сила. Лисичка и змей мне этого не простят.