Наша вечность на двоих

— Тише, мой милый. Это просто простуда. Я тебя вылечу. Вылечу. Её голос, как шёпот волн — обволакивает и затягивает. От рук пахнет полевыми цветами, от волос — дикими травами. Она такая нежная и домашняя, что хочется обнять её, уткнуться в шею, и громко, чтобы услышал весь мир, заявить о своей любви. Жаль, что последнее сейчас невозможно. Натали сидит на его постели. Её руки гладят его виски, лоб, щёки. Так хорошо, так мило. Он жмётся к их теплу, не открывая глаз. Уютная темнота, ласковость касаний. И всё будто бы не очень-то и плохо. Тихо. Кашель опять разрывает его грудную клеть и горло, глаза слезятся и, против воли, раскрываются. Натали так жалостлива, так милосердна и добра, что образ её, искажённый слезами, напоминает ангельский. — Я принесу куриный бульон. Лежи. И не разговаривай. Раньше бы он засмеялся. С кем разговаривать? С пустотой комнат и жаром простыней? Но сейчас на смех просто не было сил. Сил не было даже говорить, и вот это пугало. Французы непревзойдённы в беседах. Обернуть слова золотистым бархатом, спрятать колкость в сладких конфетах, оскорбить с неизменной улыбкой. Французы совершенствовались в этом ремесле годами, а граф и того больше — веками. И пусть сейчас, в месте, где нет пространства и времени, где красное небо отражается в ладонях скалистых оврагов, где среди бурых трав распускаются индиговые колокольчики, где виноград становится вином, стоит только пожелать, где на весь огромный, бесконечный мир их только двое, нет нужды доставать лесть и колкость, невозможность говорить пугала. Каким-то детским, мальчишеским страхом. Однажды, в отроческие годы, он переборщил с дозой яда. Лёжа на холодном полу с покрасневшем лицом и слезящимися глазами, с распухшим горлом, неспособном издавать звуков, мальчик с ужасом понял, к чему может привести полное безмолвие. Если агония вцепится в его тело, он не сможет позвать на помощь. Если его душа будет плакать кровавыми слезами, а сердце разбиваться острыми осколками, никто не узнает что ему больно и плохо, никто не придёт. Нет нужды слышать слова, но глаза так легко отвести, так легко ни заметить, ни понять, ни увидеть. Поняв это, и так активный юноша начал говорить-говорить-говорить. Ему не было равных в светских беседах, не было равный в дискуссиях. Даже потом, когда разговоры его сделались коротки, каждое его слово влекло людей, каждое весело больше, чем всё золото французской казны. За века Сен-Жермен научился отбрасывать словесную шелуху, видеть суть. Но его образ всё ещё состоял из ореола таинственности и позолоченных слов, посыпанных алмазной крошкой. Люди видели то, что хотели видеть, и он им это давал, заворачивая их желания в бархатную вуаль коротких бесед. Ему нужно было говорить, даже если разговоры других сливались в давящие птичье щебетание. Нужно было слышать свой голос, чтобы понимать, что он ещё здесь, что он чувствует, что мыслит, а значит существует. Сен-Жермен не мог без разговоров. А сейчас он не мог говорить. И это било. Зачем смерть оставила им эту милую человеческую несовершенность, способность болеть, граф не знал. Из-за этого в холода приходилось кутаться в ткани и обнимать друг друга, делясь теплом. Да, они не могли умереть, но всю тяжесть температуры, насморка и кашля ощущали почти как живые. А живые иногда хрипнут и теряют голос. Ни головная боль, ни подступающая лихорадка не пугали Сен-Жермена так, как неспособность говорить. Безмолвие, безмолвие. Ему плохо, ему больно, но пожаловаться нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. Это удручающе, это неприятно, это грустно. Это страшно. Графу страшно, как тому маленькому мальчику, который переборщил с ядом. Графу кажется, что его нет. Есть жаркие простыни и тьма под веками. Одиночество. А потом она возвращается. У Сен-Жермена заложен нос, но Наталья запахом трав будто пропитана. И это не лекарственные, вовсе нет. Этот запах с ней всегда, во время прогулок, чтения, трапезы и занятий любовью. Она пахнет Россией. И графу — коренному французу — давно милее его нет. Графиня, как и обещала, принесла куриный бульон. — Надо поесть, граф. Он смотрит на неё из-под полузакрытых век. Наталья так заботлива и чиста, так милосердна. Сен-Жермену думается, что так выглядит счастье. Он покорно открывает рот, глотает ложку за ложкой. Раздражённое горло недовольно дерёт, но ласковая улыбка Натали перебивает все неприятные ощущения. — Хорошо, граф. Замечательно. Молодец. Можно подумать, что он заболевший маленький мальчик, но маленькому Жермону таких слов не говорили. Его оставляли с лекарем, нянюшкой и горами невкусных лекарств, горечь которых, в отличие от горечи диких трав ему не нравилась. Никто не кормил его куриным бульоном с ложечки. Никто не хвалил. Когда последняя ложка была проглочена, а миска отставлена в сторону, Сен-Жермен хотел поблагодарить Натали. Но голос ещё не вернулся. Обидно. Разговоры с Чарской — всегда прозрачный хрусталь, а не лживая позолота. И даже на них он сейчас не способен. — Не грусти, милый мой. — Сен-Жермен поднимает глаза. Натали выглядит так, будто всё знает, будто всё понимает. Он не удивится, если это и вправду так. — Не грусти. — Чарская садится ближе, рукой по мужской щеке проводит. — Всё пройдёт. Ты выздоровеешь, и мы снова будет болтать длинными вечерами, смеяться и пить вино. Только потерпи, Сен-Жермен. Если бы не болезнь, он бы поцеловал её. Просто за то, что она есть. За то, что она рядом. За то, что им не нужны слова. Граф выдохнул. Действительно. Им нет нужды слышать слова. Грусть или радость, страх или смех, любовь или ненависть — они понимали друг друга, чувствовали, слышали безмолвие чужих душ. Если ему будит больно, если он будет безмолвно плакать кровавыми слезами, кричать внутри, биться в истерики с абсолютно спокойным лицом — она поймёт, спасёт и успокоит. Потому, что любит. Потому, что слова значат так мало, потому, что куриный бульон в болезнь куда важнее громких признаний. От этого открытия будто стало легче дышать. А может суп так подействовал. Неважно. Главное, что Наталья была рядом, что запах полевых трав заменил позолоченный яд. Главное, что они любят друг друга. И не нужны никакие слова, чтобы это понять.