Наша вечность на двоих

— Как у вас с верховой ездой, графиня? — Посредственно, граф. Крайне посредственно. Конюшни были типичными. Дерево, стойла, запах сена. И лошади всех мастей: гнедые, пегие, рыжие и вороные. Наталья разглядывала их с лёгкой тревогой: «крайне посредственно» вовсе не было преувеличением. — От чего так? Сен-Жермен улыбался. И в бальной зале, и в парижских трущобах, гуляющий в чистом поле или запертый со всех сторон каменными стенами домов, за карточным столом, в лесу или на конюшнях — этот мужчина везде выглядел уместно и уверенно, словно на своём месте. Очевидно, что он в любой момент может самостоятельно оседлать ту вороную кобылку, которая так доверчиво прижалась мордой к его плечу, и ускакать на ней в голубые дали. Настоящий идеал, способный свести с ума любую женщину. Не то, чтобы Натали ревновала, просто иногда преувеличенно громкие вздохи маркизы и её окружения раздражали. До желания поджечь кому-то платье. — У меня не заладилось с моим учителем. Мы слишком по-разному смотрели на лошадей. — Это как? — граф заинтересованно поднял бровь. Улыбнувшись, Натали прошла к корзинке, где лежали яблоки, взяла одно и только потом продолжила говорить. — Он считал, что их необходимо воспитывать кнутом постоянно. Лошадь только проснулась — уже получила по крупу. Вышла из стойла — новый удар. Задержалась — два удара. Ещё, ещё, ещё. А я… Наталья запнулась. Подойдя к соседнему стойлу с прелестной светло-серой кобыле, графиня протянула ей взятое недавно яблоко. Послышался хруст. Животное посмотрела на молодую женщину преданными глазами вчерашнего ребёнка. Сен-Жермен залюбовался. Перед ним раскинулась волшебная картина — прекрасная дама и её верный конь. Выглядело до искушающего красиво. –… Я никогда не умела быть жёсткой, даже если это необходимо. Только и кормила лошадей яблоками и морковкой, расчёсывала им гривы и выводила под уздечку. По итогу, у моего учителя был только кнут, у меня — только пряник. И одно на двоих плохое умение кататься. Чарская извиняюще улыбнулась. Кобылка, успевшая проживать подаренное яблоко, нетерпеливо потянулась мордой к волосам Натали. Графу пришлось за локоть оттащить свою возлюбленную подальше, к пустым стойлам, обитатели которых, скорее всего, были разобраны другими гостями Версаля. — То есть, романтической конной прогулки под голубым небом, с музыкальным сопровождением в лице шелеста листочков и щебетания птичек, у нас не получится? — Именно так. Прости, что разрушила твои планы, но не умею. Граф посмотрел куда-то поверх её головы. Возникало ощущение, что он о чём-то напряжённо думает, но за эти дни Натали слишком хорошо его изучила. Сен-Жермен обожал театрально тянуть время, замолкать, делать ненужные паузы, тем самым сводя собеседника с ума. Иногда это раздражало, но Чарская могла позволить графу такой каприз, учитывая, что после обычно следовало что-то интересное, вроде прогулок под луной, сладких поцелуев или вовсе amour sensuel. Вот и сейчас, помучив её с пол минуты, Сен-Жермен улыбнулся своей тёмной, порочной улыбкой и начал говорить тем голосом, после которого тело наливается жаркой истомой, в животе что-то лопается, а щёки начинают гореть. — А ты знала, что на конюшни ходят по двум причинам. Покататься на лошадях или забраться на шторы. Раз первое нам недоступно, можем прибегнуть ко второму… — Нет, нет, ещё раз нет. — строгость в тоне Натали была притворной, но всё же с ней требовалось считаться. — После прошлого раза в коридорах Версаля, по всему Парижу пошли слухи, что какая-то девица твоей милостью «увидела волка» или «потеряла цветок». Что вообще у вас в стране за метафоры? — Это ты ещё до метафор про еду не дошла. О них мы поговорим, когда доберёмся до кухни. И вообще, с чего общество решила, что в Версале со мной была именно девица? Там по звукам не так-то просто отличить. Вспыхнувшее лицо Наташи ясно подсказывало, что последний комментарий был лишним. Поджав носик и нахмурив брови, женщина попыталась отстраниться, но граф незамедлительно притянул её обратно. Простояв несколько минут в объятиях, Чарская выдохнула и, подняв свои лукавые глаза, тихо спросила: — А «лазить на шторы» для женщины, это кнут или пряник? — С чего такой вопрос, Натали? — через всегда спокойный, ленивый тон графа пролезло беспокойство. Да, он действительно волновался, что мог причинить неудовольствие или даже боль своей возлюбленной. Мило. — Ну, послушав сплетни, перемывшие все косточки твоей «таинственной» даме, я поняла, что многие девушки воспринимают занятия любовью как наказание. Может это со мной что-то не так, и я единственная женщина которой это нравится? Теперь Натали улыбалась не ласково и светло, а нагло и порочно. Сен-Жермен отразил эту улыбку. Ответ графини успокоил его сердце, и весёлость и лёгкость вернулись, будто и не думали сдаваться на милость волнению. — Нет, Натали, ты такая не одна. Я вообще думаю, что таких женщин большинство. Просто многие мужчины не умеют правильно с ними обращаться. — А вы, значит, умеете? — Натали рассмеялась. И как-то, совсем не заметно для неё, оказалась прижата к стене. — А то ты не знаешь. — Сен-Жермен губами потянулся к её лицу. Их носы столкнулись, прежде чем чёрная и алая розы сплелись в поцелуе. Потом ещё в одном. И ещё. Заржала лошадь. У губ графа был вкус яблок, слишком порочный, чтобы не сойти с ума. Наташа чувствовала, как во всём её теле, в каждой клеточке растекалось тепло, как кровь становится сладким соком, как желание посопротивляться хоть бы для приличия пропадает в волнах страсти. Хорошо, хорошо, приятно. С губ рвётся стон. — Ну я же сказала. Если кто-то вернётся, кто-то увидит, метафоры про волков и цветочки будут швырять мне в лицо. Я так… Ах… Не хочу. — Успокойся, моя дама. — Сен-Жермен опускается к её шее, жалит жаром, отстраняется. — Если кто-то нас заметит, он встретится с моим кнутом. А для тебя остались яблочные пряники. Не волнуйся, Натали. Не волнуйся. Чёрные глаза графа супротив всех правил лучились светом. Сглотнув, Чарская медленно, будто приближаясь к горящему пламени, коснулась узких мужских губ. Огонь перекинулся на неё, огонь сжёг её до тла. — Хорошо, хорошо. Но если кто-нибудь хоть намёком, хоть взглядом спросит о нашей связи, кнут будет ожидать тебя, граф. — Договорились. Огонь двоих пылал, грозясь сжечь деревянные конюшни до тла. Лошади переглядывались меж собой. И в глазах их, чем-то неуловимо похожих на глаза человеческие, плескалась тоска и лёгкая зависть. Ведь каждому живому существу нужно другое, с которым можно гореть, улыбаться, гулять, переплетаться пальцами и телами. Каждому нужен возлюбленный, с которым не страшно забраться на штору или увидеть волка. Каждому нужен кто-то, всегда отдающий тебе пряник, кнут оставляя для чужих. Каждому нужна любовь. Даже если она поднимет целое цунами сплетен.